Хроники некромантских будней

      В Аль-Бетиле всё было совсем не так, как в Фламмшрайне. Они не были скованы, не были спрятаны, не сидели в заточении. Могли свободно передвигаться по цитадели из чёрного камня, летать в окрестностях и даже ходить по городу. Конечно, было бы неплохо, если бы они кого-то предупреждали, если куда-то уходили, однако это была единственная, более-менее значимая и ощущаемая мера контроля, которая над ними производилась. Во всём остальном же каждый из них был абсолютно свободной личностью, и с каждым из них взявшие на себя заботу, опеку о них и их обучение взрослые вели себя практически как с равными, не взирая ни свысока, ни с презрением. О них действительно заботились, и многие из них до сих пор не могли к этому привыкнуть.       Натаниэль был из их числа. Его возраст был эквивалентен человеческим одиннадцати годам, и он балансировал на тонкой грани между детством и той ступенью, что разделяла детство и юношество. Он всё ещё был несколько по-детски открыт и наивен, но в то же время уже был собран и ответственен, понимал некоторые вещи, которые оставались за гранью понимания детей. Он был любознателен, но тих и неконфликтен. Любил учиться и читать, бродить по городу и летать в окрестностях. Ему было интересно абсолютно всё, хотя он по-прежнему стеснялся об этом говорить в открытую, больше наблюдая за другими, чем взаимодействуя с ними.       Натаниэль любил постигать новое. И когда он едва прибыл в Аль-Бетиль и почувствовал свободу, он немного испугался от того, насколько приятным было это чувство, от которого хотелось широко расправить в стороны крылья. И когда он впервые увидел величественного ангела в чёрных одеждах, принявшего в конце концов их всех как своих детей, он растерялся. Снова испугался — на этот раз, что чужая благосклонность рассеется как пустынный мираж. Ведь они же все такие... неправильные и плохие... Бракованные неудачи, которым не следовало рождаться...       Но Белкет не отвергает никого из них. И когда его тяжёлая холодная рука впервые мягко треплет пшеничные волосы, Натаниэль неожиданно для самого себя плачет.       Он — один из семнадцати. Разбитая судьба, неподходящий сосуд. Ему относительно повезло: Авар, погибший ангел, делящий с ним тело, один из немногих, кто не одобряет всё это. Он хотел спокойно уйти к Эльрату, а не терзать бедного ребёнка, которого в конце концов выбросили, словно вещь, презрев все морально-этические нормы и надругавшись над чувствами и памятью о бедной матери этого мальчика.       «Расскажи», — тогда, когда он был ещё мал, он робко попросил Авара, и тот, глядя с искренним сочувствием, прямолинейно и честно рассказал всё, ничего не тая.       Его отец, как и другие ангелы, принявшие участие в этом возмутительном и омерзительном эксперименте, согласился на него лишь «по зову долга». Искренне веря, что такова воля Эльрата, что так он сможет помочь павшим братьям и сёстрам, он согласился на предложение Уриэля. Хотя не было в нём ничего, кроме равнодушия, ни по отношению к бедной женщине, ни уж тем более к ребёнку, которого он зачал в её чреве. От него требовалось лишь семя — и он отдал его. Всё остальное не беспокоило его. Даже то, что женщина, с которой он разделил ложе, полюбила и его, и благословенное дитя, растущее под сердцем.       Её звали Лидия, и она была жрицей Эльрата из герцогства Грифона. Добрая и сострадательная женщина, искреннее и светлее многих ангелиц. Уриэль, конечно, выбирал лучших из лучших, и неудивительно, что его выбор пал на неё. Чистая душа и непорочное тело — благословением и счастьем для неё было выносить и подарить ребёнка пресветлому ангелу. Пусть и равнодушному и холодному, словно ледник вершин гримхеймских гор.       Добрая и нежная, тихая и спокойная — Натаниэль всем пошёл в свою мать, от отца взяв разве что черты внешности. О-о, с трепетом и надеждой она ждала хотя бы ещё одной встречей с отцом своего ребёнка, который успел забыть и о ней, и о плоде чрева её; с трепетом и надеждой она ждала рождения своего сына, дав ему имя ещё в утробе. И Авар настоял, чтобы ангелы исполнили хотя бы в этом её волю, если во всём остальном они отреклись от этого ребёнка и обозвали его неудачей.       В тяжёлых родах почти как все женщины, которым пришлось понести от ангелов, Лидия умерла, так и не увидев своего сына. Возможно, оно было и к лучшему, ведь правда о его судьбе разбила бы ей сердце. Так же Авар верил, что Эльрат принял её у себя и смог утешить и исцелить. И они с Натаниэлем остались одни.       Печальная история ещё одним камнем легла на душу ребёнка. Тоской и сожалением, и зарождающейся виной. Быть может, если бы он был правильным, хотя бы отец обратил на него внимание и полюбил бы его? Но это были лишь вопросы, на которые у Авара не было ответов. И они вместе выходили во внутренний дворик приюта и глазами Натаниэля смотрели ввысь.       Ангелы часто пролетали над этим местом. Гордые и прекрасные, идеальные создания, которыми пленникам приюта никогда не суждено было стать. Несколько раз Авар обращал внимание Натаниэля, отвечая на его постоянный вопрос, нет ли среди них отца, указывая ему на одного из ангелов. Такого прекрасного, золотоволосого, равнодушного и недосягаемого — он никогда даже не смотрел в сторону приюта, и Натаниэль так ни разу не смог разглядеть его лицо. А как бы ему хотелось! Как бы ему хотелось подлететь к родителю и обнять его! И рассказать обо всём новом, что узнал за этот день, и...       Натаниэль был благодарен, что хотя бы Авар был с ним. Он объяснил, почему его и других, запертых в телах остальных детей, оставили в них. Подселить душу в тело младенца в материнской утробе было относительно просто, но в этом и крылась главная опасность: две души слишком сильно срастались друг с другом, и разделить их без вреда друг для друга было уже невозможно. Авар был бы уже не Аваром, если бы ангелы забрали его из тела Натаниэля; точно так же, как Натаниэль был бы уже не Натаниэлем, если бы уже в Аль-Бетиле из него попытались изгнать Авара. Лишь только Мать Намтару знала способ, как разделить две души, и тем самым помогла Равелю, но случаи всех остальных детей были не настолько мучительны, чтобы Мать посчитала нужным вмешаться вновь. Впрочем, Натаниэль был, в общем-то, и не против.       С Аваром было привычно, а в мрачном спокойном Аль-Бетиле — до сих пор волнительно. Особенно рядом с внушительной фигурой чёрного ангела, заботящегося о них и принимающего их. Особенно тогда, когда вспоминая величественную фигуру пролетающего над приютом отца и пытаясь представить, какое у него лицо, Натаниэль вдруг представил черты лица Белкета — те, которые сумел разглядеть под его капюшоном.       «Мы никогда не были в хороших отношениях, — когда это случилось, произнёс Авар. — Но сейчас я даже рад, что всё сложилось именно так. Он гораздо больше заслуживает называться твоим отцом, чем тот, кто в действительности дал тебе жизнь»       Натаниэль робко улыбнулся — ему и чёрному ангелу, пришедшему вечером навестить его. И ему впервые — также робко и неуверенно — захотелось рассказать ему и поделиться с ним всем тем новым, что он успел узнать за всё время пребывания в Аль-Бетиле. И Белкет с большой охотой принял этот порыв и с большим вниманием слушал восторженный рассказ Натаниэля, не перебивая, но терпеливо отвечая на его вопросы.       Авар одобрительно усмехнулся, скрестив руки на груди, а Натаниэль почувствовал себя таким счастливым, как никогда до этого. Счастливым, но, странным образом, ещё более того — свободным настолько, что его крылья затрепетали и распахнулись в стороны, а сам он крепко обвил руками могучую фигуру Белкета. И отец не оттолкнул его, но погладил по лопаткам и макушке, чувствуя, как от облегчения и радости ребёнок плачет в его руках.