Права и обязанности попаданки

      Когда рассвет окрасил тени на ширмах в розово-серый цвет, кое-какие догадки у меня уже появились. И они мне не нравились от слова «совсем». Я начал догадываться, что значила её странная ремарка «Ты всё поймёшь сам. Или не захочешь понять». Картинка вырисовывалась самая непрезентабельная. Впору хватать сына и убираться из Англии со всей доступной скоростью. Но вот в том, что мне это позволят, я очень сильно сомневался.       Кто я такой? Всего лишь нищий полукровка без сильного Рода за спиной, без связей. Даже Мастерства пришлось добиваться драклы знают сколько лет. А учитывая, что во Франции мои разработки приняли если не с восторгом, то уж точно весьма благосклонно, могло значить только одно: кому-то очень не хотелось, чтобы я вылез из того болота, куда меня загнали после кошмарного явления Волдеморта народу десятилетней давности. А кто в Англии обладает достаточным весом и связями, чтобы придержать одного ретивого зельевара? Альбус Полсотни-Имён Дамблдор, Верховный чародей Визенгамота, Глава международной федерации магов, директор Хогвартса, предводитель Света и ещё Мерлин знает кто.       Расчёт оправдан. Почти нищий папаша, озабоченный добычей хлеба насущного и затурканный органами опеки, вряд ли станет задумываться над высокими материями и таинственными событиями прошлого. Ему бы с настоящим разобраться. Старик не прогадал, что я и демонстрировал до вчерашнего дня.       Но я-то старому пауку совершенно не нужен. Его интересует Гарольд. Зачем? До прошедшей ночи я бы не смог ответить на этот вопрос. Теперь же ответ маячил во всей красе перед носом, заслоняя окружающее и заставляя нет-нет, да возвращаться к явно нереальным планам побега с сыном куда-нибудь в южную Америку или северную Сибирь.       Старик знал, что Волдеморт не погиб, и явно надеялся, что Гарольд каким-то образом добьёт Психа-Который-Выжил. Вот только я в его картину будущей победы явно не вписывался. Зачем Избранному папаша полукровка из неблагополучного магловского района? Ведь у героя теперь был великий наставник, пресветлый Альбус Дамблдор, ему и кланяйтесь, его и превозносите…       Я сплюнул, глухо выругавшись, и перекатился на другой бок. Всё казалось логичным, кроме одного. Полной нелогичности. Откуда у старого паука такая уверенность, что Гарольд снова справится с Волдемортом? Почему меня попросту не убили? Каким образом два ублюдка, что светлый, что тёмный, вообще узнали, что Гарольд подходит под это драклово пророчество?! Сын полукровки и маглы не должен был интересовать противоборствующие стороны никак и ни в каком виде. И вот, поди ж ты.       История жутко воняла лимонными дольками, а я никак не мог понять, откуда исходит этот смрад. Интуиция вопила благим матом, что я что-то упускаю. Что-то архиважное. Какую-то деталь, которая связывает весь этот бред в цельную картинку. Но найти это «что-то» мне никак не удавалось.       Воображение подкидывало дикие идеи, несовместимые с реальностью, которые мешали думать. Смутное беспокойство за ушедшую к Волдеморту Лилиан тоже не добавляло рассудительности. Я извертелся на больничной койке, превратив простынь в неопрятный жгут и измочалив подушку. Одеяло и вовсе давно исчезло в неизвестном направлении, не вовремя комком вдавившись в позвоночник.       «Ты говорила, что я могу догадаться, — прошептал я в подушку. — Что всё сказала… Но я не понимаю, Лили!»       Я окончательно запутался, где в словах бывшей невесты обретались фон и мои домыслы, а где — намёки. Единственное, что выглядело достоверным, это прямой ответ на такой же прямой вопрос: «Вспомни, кем я уродилась». Но как приладить это к делу, я не понимал, перебирая в памяти все возможные характеристики Лилиан Эванс. Она «уродилась» маглорожденной, Обретённой, гриффиндоркой… Можно ли причислить к «уродилась» эпитеты «гениальный зельевар и боевик» или «правая рука психа-который выжил», я тоже понять не мог. С одной стороны, что одно, что другое не могло обойтись без врождённых способностей, с другой — на первых курсах Хогвартса Лили не демонстрировала особых успехов ни в зельеварении, ни в практической магии.       Наиболее разумной выглядела догадка, что Лили имела ввиду свою «Обретённость». Но даже это я не мог внятно обосновать. Да, Обретённая. Да, редкий, очень редкий Дар, благословляющий детей такой матери полным иммунитетом к родовым проклятьям, преждевременной смерти и прочим неприятностям. Недаром чистокровные снобы, накопившие за столетия своего далеко не мирного существования и близкородственных браков множество весьма не безобидных «бонусов», готовы на всё, лишь бы заполучить в семью Обретённую. Но что это даёт в моём случае?! При всём обилии слухов и легенд об Обретённых, нигде не упоминалось, что благословение Обретённой распространяется и на её племянников и отвергнутых женихов! Разве что на супруга или магического крестника.       И ещё одна странная фраза то и дело всплывала в памяти и не давала покоя, болтаясь на грани сознания и мешая сосредоточиться. «А кто вам сказал, что я жива?» — в сердцах бросила тогда Лили. Хотелось верить, что это просто метафора оскорблённой женщины, глубоко раненой изменой идиота-жениха в моём лице. Но что-то подсказывало мне, что всё не так просто. Хотя объяснения этому чувству я найти не сумел.

***

      Разобравшись со следствиями, но так и не додумавшись до причин, я забылся минут на сорок. А проснувшись, несмотря на протесты мадам Помфри, оделся и отправился к себе. Гарольда и Драко медиковедьма задержала в лазарете. И, судя по нетерпеливым взглядам, которыми обменивались мальчишки, они только и ждали, когда снова останутся без надзора взрослых, чтобы поболтать. Я не стал им мешать: сухо поздоровался и ушёл. Пусть лучше Малфой расскажет Гарольду о результатах его встречи и моих «подвигах». Сын наверняка потребует подробностей, а у меня не было никакого желания вспоминать свою «почти гениальность». Лили была права: убивать я не умел. Мне даже в голову не пришло попытаться воспользоваться той же Авадой или каким-нибудь смертельным проклятьем, которых, кстати, я знал не так уж мало. И это чуть не стоило жизни не только мне, но и моему сыну.       Большой зал встретил меня привычным гомоном школяров и уханьем сов: как раз принесли почту. О ночных событиях явно никто не знал. Не могу сказать, что меня это расстроило. Старик, как всегда, загадочно сверкал очками. Макгонагалл недовольно поджимала губы. Флитвик о чём-то вполголоса беседовал с Помоной Спраут. Даже Лили сидела на своём месте и вяло ковыряла вилкой омлет. Она была такой же, как вчера и позавчера, словно ничего не изменилось, разве что круги под глазами стали чуть темнее, а кожа немного бледнее. Но это могло быть всего лишь игрой света или моего воображения, и я немного успокоился. Так или иначе, но Волдеморт не навредил своей давней сподвижнице.       Уроки пролетели быстро. Я навестил в больничном крыле сына. С трудом урезонил восхищённого мальчишку, вообразившего меня чуть ли не Мерлином. Пришлось постараться, чтобы объяснить малолетнему следопыту, чем он рисковал, и не сорваться на позорную ругань. Гарольд упёрся, как баран, в свою версию о Тёмной леди и отказываться от неё не желал ни под каким соусом. Мы сошлись на том, что о своих идеях он будет мне рассказывать прежде, чем воплощать их в жизнь, и я позорно сбежал, не зная, как убеждать собственное распоясавшееся чадо.       Поздним вечером я, разобравшись с кипой накопившихся эссе, вспомнил о своих зароках подтянуть физическую подготовку и с сомнением покосился на часы. Стрелки подбирались к двенадцати, за окном моросил мелкий холодный дождь, и выбираться из тёплого нутра комнаты не возникало ни малейшего желания.       Обругав собственную лень, я всё-таки натянул мягкие спортивные брюки и куртку и вышел в коридор. На парадной лестнице у главного входа в замок я на минуту замешкался. Тащиться в такую погоду к озеру — верх идиотизма. Проще прямо здесь у входа изваляться в первой попавшейся грязной луже и возвращаться. Но и рисковать столкнуться со школярами во время пробежки более чем не хотелось. Наконец, рассудив, что в такое время все школяры давно сидят в своих спальнях, я потрусил к квидичному полю.       То, что любовь к спорту этим вечером выгнала на улицу не только меня, я понял не сразу. Зато узнал полуночницу моментально. Она даже ещё не поравнялась со мной, а я уже догадался, чьи лёгкие шаги слышу за спиной. Несколько секунд Лили бежала рядом, и вот уже я вижу только её удаляющуюся спину, пришлось быстрее шевелить ногами. Бывшая невеста не возражала, но и на приветствие не ответила.       Впрочем, она вообще ничем не показала, что заметила меня. Несколько кругов она молча бежала рядом, а потом я вдруг услышал резкий выдох, сломавший ритм её дыхания. Решив, что Лили подвернула ногу, или что-то в этом роде, я автоматически выбросил в сторону руку, пытаясь поддержать её. Но ладонь поймала только пустоту, а девушка уже бежала наискосок через поле. Причём, раза в три быстрее, чем раньше. Пожав плечами, я снова потрусил по едва заметной тропе. Я уже начал привыкать к её переменчивому отношению, и такой вариант был ещё не худшим.       Закончив последний намеченный на сегодня круг и чувствуя, что окончательно выдохся и пропитался потом так, будто действительно искупался в луже, я повернул к замку. Поднимаясь по ступеням у главного входа, я случайно обернулся, и меня пробрал озноб. Пропотевшая одежда и промозглая ночь были тут совершенно ни при чём — к воротам замка быстро шла знакомая фигура в тёмной одежде. Ошибиться я не мог: только у Лили полы мантии словно жили своей жизнью, танцуя вокруг хозяйки, стоило ей сделать несколько шагов.       Почти осязаемо щёлкнув, детали маленького пазла встали на свои места. Моя бывшая невеста снова направлялась к своему господину и, судя по всему, инициатива в этой встрече принадлежала вовсе не ей.       Мрачно проследив, как Лили выходит за ворота, я развернулся и поплёлся в свои комнаты. Настроение было окончательно испорчено. А наутро она снова сидела за столом в Большом зале, и на этот раз перед ней не было даже тарелки. Только большая исходящая паром кружка.       Так потянулись дни. Теперь у меня уже не было сомнений, что визиты к недобитому Гарольдом психопату даются профессору зельеварения совсем не легко. Она почти перестала есть, осунулась, и так злобно зыркала по сторонам, что школяры, завидев её в конце коридора, норовили нырнуть в первую попавшуюся дверь или хотя бы прижаться к стенке. Случайно оказываясь рядом, я улавливал слабый аромат трав, исходящий от её мантии, и готов был поклясться, что все ингредиенты для мощных обезболивающих в этом аромате присутствуют. Но попытки поговорить с ней об этом Лили пресекала в зародыше.       Мы ещё несколько раз встречались на квидичном поле, куда я продолжал ходить вечерами. Лили появлялась не всегда, но если появлялась, от моей компании не отказывалась. В такие дни мои пробежки дополнялись короткими учебными дуэлями. Как так получилось, я и сам не понял: специально мы ни о чём не договаривались.       После дуэлей мы обычно с четверть часа сидели на наколдованных Лили грубых трёхногих табуретках и обсуждали боевые связки и мои промахи. Точнее, говорила в основном она, а я слушал.       Мне же эти беседы напоминали то давнее время, когда мы только начали работать вместе в лаборатории. Тогда я старался больше молчать, чтобы случайно не угробить неосторожным словом зародившееся взаимопонимание и вновь не оказаться за дверью. Лили же, похоже, чувствовала себя несколько скованно, и тоже в основном помалкивала. Это потом уже мы могли проспорить всю ночь, разнести половину лаборатории и завалиться спать тут же в обнимку на узкой тахте, трансфигурированной из первой попавшейся пробирки.       Сейчас же голос моей бывшей невесты был куда более усталым, тон — суше. Исчезла юношеская восторженность и пытливость. Она говорила со спокойствием много повидавшего человека. И я не был уверен, что хочу знать, что породило это холодное спокойствие. — В девяноста случаях из ста, если на тебя напали, лучше удирать, — сказала она однажды. — Если возможности свалить нет — уходить в глухую оборону и ждать, пока таковая представится. — Щиты? — предположил я, слегка обескураженный такой тактикой в устах самого сильного боевого мага, которого я видел в своей жизни. — Щиты? — она улыбнулась уголками губ. — Щиты для авроров и идиотов. Как решение для какого-то конкретного момента боя — может быть. Но не более. — Не понял, — опешил я. — Любой щит требует концентрации и сил на поддержание, и чем мощнее чары, от которых ты пытаешься прикрыться, тем больше он требует. О законе сохранения магической энергии и взаимосвязи действие-противодействие рассказывать не надо? — Не надо, — хмыкнул я. Под таким углом щиты никогда не рассматривались ни на уроках, ни в книгах. По крайней мере, те книги, которые попадались мне, в один голос твердили, что для каждого удара, за исключением Авады, попросту существует наиболее подходящий щит. — Всегда найдётся волшебник сильнее, хитрее, изворотливее тебя… Если я выкрикну «экспеллиарму!», что ты сделаешь? — Протего, — усмехнулся простоте вопроса я. — Вот-вот, — Лили отзеркалила мою ухмылку, и я сразу почувствовал себя идиотом. — Я не договорила конечное «с», чего ты даже не заметил, и заклинание превратилось в глупый выкрик. И одновременно с этим я отправила к тебе в гости невербальное «Секо», против которого «Протего» вообще бессильно.       Я задумался, наконец, находя объяснение тому, как периодически ловил от неё совсем не те удары, какие ожидал. Невербальные заклинания в бою — не новость. Их приветствуют, рекомендуют и так далее. В противовес считается необходимым отслеживать движение губ, взмахи палочкой и прочие признаки. Но вот о таком наглом обмане и провокации в книгах не писали. Что бы я подумал, услыхав от противника «экспеллиармус»? Максимум что-то вроде: «Да за кого этот болван меня принимает?!» А в следующую секунду лежал бы на земле, истекая кровью, ведь даже начало движения палочкой у этих заклинаний почти идентично.       Лили с едва заметной улыбкой наблюдала за моим мыслительным процессом. — Щит даёт ложную уверенность в безопасности, — снова заговорила она, когда я поднял на неё глаза, переосмыслив добрую половину того, что знал о тактике боёвки. — Заставляет поверить, что вот в эту секунду тебе ничего не угрожает. И разочарование обычно оказывается весьма болезненным, если не смертельным. Твой щит могут элементарно пробить, могут обойти, могут обмануть. А могут и вовсе использовать против тебя. — Это ещё как?!       Она снова улыбнулась, но в её глазах не отразилось ровным счётом ничего. — Чем ты предпочитаешь защищаться от огненных атак? — Искрис, — назвал я первый морозный щит, пришедший на ум. — И что будет, если кто-нибудь польёт тебя Агуаменти? — Э… — я живо представил себе сыплющиеся на голову ледяные глыбы, в которые, без сомнения, превратится поток воды, пройдя через морозный щит. — Вот тебе и «Э…», — хмыкнула Лили. — Уворачивайся. При известной сноровке шансов увернуться куда больше, чем отбить удар. Ладно… Пошли. Я спать хочу.       Мы поднялись и направились в сторону тёмной громады замка. Только узкое окно в башне Дамблдора мерцало одиноким огоньком, да над главным входом приветственно горел яркий фонарь, служивший нам маяком. Холодная морось укутала нас влажным одеялом, едва мы покинули пределы защитного купола квидичного поля.       Не задумываясь, что делаю, я обнял Лили за плечи в попытке укрыть её от холода. Она вздрогнула, заставив меня опомниться, но, как ни странно, не отстранилась. Мы так и шли к замку: дождь, полумрак, далёкий размытый свет фонаря и хрупкое плечо у меня под рукой.       Я проводил Лили до её подземных покоев. Зайти мне предсказуемо никто не предложил. Но мне не больно-то и хотелось. Я и так получил от этого вечера куда больше, чем ожидал. В душе зародилось смутная уверенность, что я сумею объяснить бывшей невесте свою ошибку. И она меня выслушает и даже, наверное, со временем простит.       Пожалуй, впервые с того кошмарного бала у Блэков я почувствовал реальный осязаемый шанс вернуть по глупости потерянное счастье. В свои пустые комнаты идти не хотелось. Я забрался в одну из любимых парочками ниш и долго сидел на подоконнике, глядя на чёрные верхушки гор на фоне затянутого тёмными тучами неба.       «Всё будет хорошо. Главное — терпение», — пробормотал я, возвращаясь к себе уже под утро.       «Главное — выжить», — поправила реальность, когда следующим вечером я, сжимая кулаки от бессилия, смотрел из окна сводчатой галереи, как Лили в очередной раз идёт к воротам замка.