Под властью отчаяния. Часть 1: Химера

Я влюблен. Нет, вы меня совсем не поняли. Я до смерти безответно влюблен.

У ангела, упавшего с небес, чернеют крылья. Это его проклятие, бремя, если хотите, напоминание о том, что он предал Небеса. Но разве ангел способен на беспричинное зло?

(с) Энтони Нельсон

• • •

Daughter — Numbers

У него большие бирюзовые глаза, в которых можно захлебнуться соленой морской водой, в глубине которой скрываются настоящие потопленные корабли; злые, но прекрасные женщины с чешуей вместо ног; старинные сундуки, до краев заполненные золотом, драгоценными камнями и украшениями; алые кораллы; а так же на самом дне растут подводные цветы – анемоны, парализующие подплывающую жертву своим ядом, а потом притягивающую ее щупальцами к своему рту. Может быть, Йоханесса так же парализовало дорогим запахом кедра, табака, цитруса и каких-то цветов? Этот аромат – яд, который медленно сводит с ума, превращает несчастную проплывающую мимо гигантского и прекрасного цветка рыбку в зависимое ничтожное существо, уже не способное сопротивляться чарам анемона. Ольсен все еще задыхался, вспоминая слова Эрика, высказанные с таким злым рвением задеть, обидеть, причинить жуткую боль, но не убить. Он сделал это, чтобы подчинить, чтобы заставить бояться. Мужчина закрыл лицо руками, попытался выкинуть из памяти Ричардсона, но стоило ему опустить веки, как перед глазами тут же возникал он, крошечный, осторожный, очаровательный, но могущественный, безумный, жестокий и… побежденный. Сведенный с ума своей болью. Можно ли считать глаза Эрика – апатитами, драгоценными камнями обмана? Безусловно, красота Ричардсона лгала, потому что за внешностью древнегреческого бога Аполлона скрывался сгусток гнева, отчаяния, жестокости, боли, ненависти, потерянности, безумства, страха. Глаза Эрика – это два камешка, за которыми прячутся настоящие чувства, которые Йоханессу никогда не доведется увидеть. Кто он на самом деле? Бездушный ублюдок, который получает удовольствие, наблюдая за страданиями других людей? Моральный урод, для которого выцвели все вечные ценности человечества, а единственной радостью стал лишь звон монет? Мелкий человек, не замечающий красоту окружающего мира и не умеющий ценить даже свою семью? Или все же медленно и мучительно вянущий цветок, который погибал в кромешной темноте, страдая от нехватки солнечного света, воды, воздуха, ухода? Несмотря ни на что, Йоханесс все еще был рад, что полюбил именно такую многогранную и сложную личность, в действиях и поступках которого можно было запутаться и заблудиться, который чем-то слегка напоминал психически нездорового человека и почти наверняка являлся глубоко травмированной особой. Ольсена теперь было невозможно переубедить в том, что Эрик нуждается в помощи. Дверь в гостиную, где и находился Йенс, со скрипом отворилась. На пороге стояла хрупкая сгорбившаяся фигурка, пустыми глазами смотрящая в сторону Ольсена, но взгляд ее был направлен куда-то сквозь мужчину. Человек прижимал крепко сцепленные руки к груди и молча замер на месте. Йоханесс резко сел на диване, обернутый в легкое покрывало, дрожащими руками прижимая к себе его края. В комнате было слишком холодно, несмотря на то, что окно было закрыто, а камин недавно растапливался. В горле першило, а по вискам отдавало глухой неприятной болью. — Что ты делаешь? Зачем? — слишком эмоционально произнес человек, сделав небольшой, но резкий шаг вперед. Ольсен по инерции отодвинулся назад и вжался в спинку дивана, проглотив возникший ком в горле. — Я умираю для тебя, — сипло отозвался Йоханесс. Силуэт замер на месте, снова смотря куда-то сквозь Ольсена, которому этот взгляд только добавлял страданий. — Я не понимаю тебя, — тихо произнес человек. — Ты врешь. Силуэт сделал еще несколько шагов вперед, протягивая руки к Йоханессу, бледные худые руки, длинные тощие пальцы. Мужчина готов умирать и воскрешаться столько раз, сколько понадобится. — Что ТЫ делаешь? — вскрикнул Ольсен, ударив человека по запястьям, за что мысленно ударил и себя по лицу. — Почему ты смеешься надо мной, а потом приходишь ко мне в дом? — со слышимым отчаянием в голосе продолжил Йенс, закрыв свое лицо ладонями, чтобы больше не видеть. — Я не- — Разве ты не видишь, что я готов отдать тебе свое сердце? Самого себя? Всего! — закричал мужчина, широко открыв глаза и посмотрев на пришедшего человека. Перед ним стоял не Эрик. Сердце в груди бешено заколотилось от странного страха, медленно распространяющего по телу. Разве это правильно – видеть Ричардсона в других людях? Эльфрида совершенно не похожа на Эрика! Да, может быть, у нее худые и бледные запястья, но вены на руках не пересекают маленькие кривые шрамы. Гангстер словно весь состоит из неровностей кожи, болезненных отпечатков прошлого. Если присмотреться, то можно заметить, что мужчина далеко не так идеален внешне, как кажется изначально. Он не олицетворяет собой слепую красоту, входящую в рамки стандартов, придуманных людьми. Возможно, своей уникальностью и своими шрамами на мягкой коже Эрик и привлекает людей? Или это тьма, жгучая и восхитительная, зародившаяся в сердце Ричардсона, так и манит к себе толпы самоотверженных глупцов? Зло возбуждает в душах страсть, совсем неправильную, такую, какую принято осуждать и лечить, изымать с корнем. Но именно запрет и привлекает даже самых честных добряков. А потом начинается процесс гниения морали в человеке. Впустив однажды в свое сердце тьму, избавиться от нее становится фактически невозможно. И Йоханесс сделал это. Он открыл двери злу, которое теперь, проводя обряд посвящения, обжигало горячим дыханием, проверяя, сможет ли Ольсен выдержать болезненные испытания. Теперь художник – жертва глухой темноты, которая забирала его в свои сети, найдя новую удобную куклу. Смешно и грустно, но все это время, представляя в своей голове образ неисчерпаемого зла, Йоханесс думал об Эрике Ричардсоне. Он, именно он и никто больше может занять законный трон Повелителя Мрака. Тьма проникает в сердце через дыры в коже, через шрамы на душе, обволакивает его и губит. Гангстер же смог обуздать зло и заставить его преклониться перед собой. Он лучшее создание ужаса и ненависти. Эльфрида стояла на месте, не смея пошевелиться, чтобы не привлекать лишнего внимания Ольсена, который вел себя крайне странно. Она едва заметно дрожала, потому что не знала, чего дальше может ожидать от Йенса. Может быть, кто знает, придется бежать прочь, не разбирая пути, чтобы спастись. Потому что если Пауэлл не сможет сохранить саму себя, то она также не подарит спокойствие своему другу. — Эльфрида, — прошептал мужчина так, словно эти звуки дались ему с неимоверным трудом. Йоханесс перевел на девушку взгляд, наполненный страданием и болью. — Кто должен был быть на моем месте? — также тихо спросила Пауэлл. В глазах неприятно защипало, но художник натянул на лицо широкую улыбку, пытаясь спрятать все свои искренние чувства. Он давно решил для себя, что никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажет правду подруге, потому что столь яркие новости определенно обожгут ярким пламенем сердце ранимой любящей Эльфриды. На ее хрупкие плечи и без того выпало многочисленное количество испытаний. Зачем Йоханессу усугублять положение? — Йенс? Скажи мне, пожалуйста. Ты очень изменился. Мы все переживаем за тебя, и даже не знаем, как помочь! — с щеки Пауэлл стекла первая слеза, но девушка не обратила на нее никакого внимания и сделала уверенный шаг вперед, прекрасно понимая, что очень рискует, пытаясь докучать Ольсену, находящемуся в нестабильном психическом состоянии. Эльфрида безумно хотела позабыть все меры осторожности и свой глупый страх и броситься вперед, к Йоханессу, прижаться к его неспокойной груди, обхватить руками сильную спину и обнимать, может быть, несколько часов, если придется. Лишь бы забрать всю печаль Ольсена, помочь ему освободиться от негативных эмоций. Однако Пауэлл продолжала стоять на месте, заламывая пальцы и с надеждой смотря на друга, мечтая, что тот поделится своим тяжким грузом, но понимая, что художник будет бороться за молчание до самого конца. — Мне кажется, — тихим, едва слышным шепотом произнес Йоханесс, — я полюбил человека. По-настоящему полюбил.

Daughter — Smother

Может быть, если бы не сцена, увиденная пару секунд назад, Эльфрида бы искренне обрадовалась за своего друга. Совсем недавно девушка обсуждала с Гловером то, может ли Ольсен совершенно бескорыстно полюбить человека. Томсон настаивал на том, что Йоханесс слишком черствый и далекий от прекрасного чувства, но Фрида, которая по стечению обстоятельств знала тонкую натуру художника чуть глубже, яро оспаривала мнение мужчины. Но сейчас Пауэлл не испытала никакого счастья за друга. Скорее наоборот, она была напугана его безумным состоянием. Нижняя губа Йоханесса заметно дрожала, красивую оливковую ранее кожу теперь можно было сравнить с белым мрамором, к тому же только сейчас Эльфрида заметила воспаления на ней, крошечные сосудики в глазах налились алым цветом, а руки крепко сжимали в кулаках края покрывала. Очень страшно было Пауэлл в дальнейшем увидеть на ладонях шрамы-полумесяцы. Ольсен теперь боялся поднять взгляд на подругу и даже стащил с себя очки, с которыми не любил расставаться. Он словно чувствовал стыд за сказанные слова, но Эльфрида все равно не могла понять, что именно ощущал Йоханесс. Она также не знала подробностей его любви к неизвестной, но могла предположить, что никакой взаимностью там даже и не пахло. Спустя пару минут полной тишины, Пауэлл заметила, что Ольсен закрыл лицо руками и теперь растирал уставшие глаза ладонями. Господи… он плакал? Йоханесс… умеет? Что за глупые вопросы! Каждый человек, независимо от пола и возраста, имеет права ронять слезы на кожу и одежду. Эльфрида больно прикусила губу. Как она вообще могла допустить в свою голову мысли о том, что Йоханесс психически неуравновешен!? Ольсен страдает, больно и безумно, он не сошел с ума, просто столкнулся лицом к лицу с несчастной любовью. Разве есть что-либо более разрушительное, чем она? Пауэлл покачала головой: вот он, ее Йенс, ее друг, который был рядом, когда остальные повернулись спиной, сидит на диване, вжавшись в спинку, накрыв плечи тонким покрывалом, и умирает, погружаясь в отчаяние с головой. Эльфрида быстро добежала до Йоханесса и, обхватив обеими руками его шею, прижалась к крепкой груди, пытаясь передать мужчине все свое тепло, чтобы согреть не только его кожу, но и замерзшую душу. — Я люблю тебя, несмотря ни на что. И я всегда помогу тебе, слышишь? Я вижу, что тебе больно, что ты страдаешь. И я очень хочу забрать хотя бы половину той боли, которую ты испытываешь. — Попридержи такие слова для Гловера, — вяло усмехнулся Ольсен. — Йенс, придурок, ты мой лучший друг, так что не смей думать, что ты значишь для меня меньше, чем Гловер! Йоханесс ничего не ответил, однако прижал к себе Эльфриду, чувствуя, что даже теплые слова подруги не помогали в его безнадежном случае. Ольсен едва осознавал происходящее, потому что перед глазами все еще возникал образ Эрика, а так же вместе с ним тысяча возможных вариаций развития событий. Йенс постоянно забывал, что рядом находится Пауэлл, в голове продолжали появляться мысли о том, что Ричардсону не нужен художник. И в конечном итоге их стало так много, что они задавили Ольсена, который, в конце концов, не сумел сдержать дурацких слез. Почему Йоханесс вообще плакал из-за какого-то гангстера? Ах, да… он же теперь, блять, любит Эрика! — Йоханесс, — шепотом позвала Эльфрида, мягко прикоснувшись рукой ко лбу мужчины, — у тебя, кажется, жар. Девушка тут же подорвалась с места и принялась взглядом осматривать шкафчики и полочки в гостиной. — У тебя болит голова? Чувствуешь слабость? Может быть, тебя хватил озноб? В горле першит? — обеспокоенно протараторила Пауэлл, бегая по комнате, пытаясь найти градусник и лекарства, но пока безрезультатно. — Пожалуйста, перестань, — нервно произнес Ольсен. — Все нормально. Возможно, Йоханесс немного соврал, потому что чувствовал себя крайне неважно. Но какой смысл в этой бесполезной физической боли? Разве лечиться от дурацкой болезни обязательно? Быть может, было бы всем гораздо проще, если бы мужчина откинул коньки. Не пришлось бы другим людям возиться с его жаром и депрессией. Не нужно было бы и самому Йенсу вспоминать Эрика и желать разорвать свою кожу, чтобы хоть на секунду переключить свое внимание от кровоточащего сердца. — Как это «нормально»?! — надрывающимся голосом спросила Эльфрида. — Где, черт подери, у тебя лежит гребаный градусник?! Ольсен пустым взглядом наблюдал за движениями подруги, на самом деле не находя в этом занятии совершенно ничего интересного. Йоханесс чувствовал где-то на заднем плане, как кто-то безумно жестокий вбивал в висок молоточком остро наточенный камень. Но даже эту боль нельзя было сравнить с ощущением чужой когтистой руки в груди, которая сжимала и разжимала быстро бьющееся сердце, пытающееся спастись. Мужчину охватывали приступы удушья, но это совершенно не было связано с астмой. На грудь словно положили тяжелый камень, который вот-вот должен был разломать ребра. Но слез больше не было, потому что эта безумная моральная давка заглушала все способы освободиться от эмоций. Хотелось лежать и смотреть в потолок. И думать. Думать о бирюзовых глазах, которые прямо сейчас восхищались искусственной красотой пластиковой куклы с золотыми кудрями. — Ох, я нашла, — наконец-то успокоилась девушка, после чего тут же побежала к другу и подала ему градусник. — Померь, пожалуйста, температуру. Йоханесс покорно подчинился воле Эльфриды, даже и слова не сказав против. Меньше всего сейчас хотелось спорить и пытаться сопротивляться, потому что мир внезапно весь окрасился в серые цвета. Какой смысл в том, что Ольсен начнет пререкаться? — Хочешь поговорить о ней? — ласково произнесла Фрида, присаживаясь на край кофейного столика. «О ней». Как наивно полагать, что Йоханесс мог полюбить милую девчушку, продающую сладкие булочки, пахнущие корицей, за углом. Ольсен поморщился. Нет, он определенно не смог бы очароваться такой кроткой красотой и светлой душой. С этой девчушкой было бы просто и легко, никаких проблем и затянувшихся детективов по поводу страстей болезненного прошлого. О нет, это определенно не то, на что мог бы повестись Йоханесс Ольсен. Только бирюзовые глаза и крошечный шрам, пересекающий левую бровь, могут очаровать его. И эта темная глубокая душа, изрезанная и израненная, в которой художник обязан разобраться. О, мужчина точно знал, что Эрик – далеко не тот, кем его привыкло считать общество. — Он… а исключительна, Фрида, — шепотом отозвался Йенс. — Таких не бывает. Она полна противоречий, как и внешних, так и внутренних. Многие считают ее прекрасной, но ее красота не входит ни в одни рамки, придуманные человечеством. Ее считают безумной, но она полна шрамов. И я готов отдать свое сердце взамен на то, чтобы она вновь зацвела. Но она… — Ольсен замолчал, переведя пустой взгляд на свои руки. Какое же счастье, что ими художник смог дотронуться до своей Музы. — Она не нуждается в этом от тебя? — с горечью в голосе закончила за Йоханесса Эльфрида. Мужчина не ответил. Пауэлл спустя время забрала у Ольсена градусник и невольно ахнула, потому что у Йенса действительно поднялась довольно высокая температура. Эльфрида бросила быстрый взгляд на друга и вздохнула: мужчину словно достали из могилы и запихали в него то минимальное количество энергии, которого не достаточно даже для того, чтобы подняться на ноги. И самым страшным было то, что девушка не понимала, что именно довело художника до такого состояния: болезнь или та жестокая женщина? — Я знаю ее, Йоханесс? — неуверенно спросила Фрида. Мужчина перевел на девушку затуманенный взгляд и лишь отрицательно покачал головой. — Позднее схожу в больницу и попрошу справку на твое имя. Я не дам тебе просто так сдаться и лишиться всего только из-за какой-то женщины. О, знала бы Эльфрида, что на самом деле не прекрасная дама пленила сердце Йоханесса, а безумный Эрик Ричардсон, гангстер, имя которого не любили произносить в обществе обычных людей. Во всяком случае, Ольсен ничего не ответил, поэтому Пауэлл ушла на кухню, чтобы приготовить горячий чай и найти какие-нибудь таблетки.

Daughter — Witches

Во всех шкафах, которые уже обыскала девушка, находилась исключительно посуда и еда. Осталась только одна полка, находящая слишком высоко, чтобы Пауэлл могла дотянуться до нее без табуретки. Эльфрида залезла на стульчик, встала на носочки и потянулась вверх, благодаря чему смогла достать старенький деревянный ящик, забитый всякими микстурами и таблетками. Вероятнее всего, большую часть из этих лекарств покупала сама Пауэлл. Девушка осторожно отложила пустую бутылочку «Medihaler», искренне не понимая, зачем Йоханесс ее хранит. Может, чтобы не забыть название? Черт, выходит, у него сейчас нет никакого лекарства от астмы? А что с ним будет, если случится внезапный приступ? Пауэлл стало немного страшно, но тут ее взгляд упал на небольшую белую коробочку, на которой отсутствовали какие-либо обозначения, кроме двух осторожно выведенных чернилами букв: «Н. Р.» Любопытство взяло вверх, поэтому уже через пару секунд девушка открыла коробку и вытащила из нее лекарство, напоминавшее «Medihaler», но немного отличавшееся от него дизайном и формой. Однако на стекляшке не было этикетки. А еще в бутылочке было еще достаточно много жидкости. Эльфрида схватила в руки лекарство и бросилась в гостиную, размахивая своей находкой. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — на повышенных тонах спросила девушка Йоханесса. — Что это за хрень, Йенс? Откуда это у тебя? Что означает «Н. Р.»? «Нация розы»? Это Ричардсон отдал тебе это дерьмо? Он прислал посылку? Отдал лично? Он требовал что-то взамен? В любом случае, какого черта ты мне ничего не сказал?! Мужчина на секунду выпал из своего транса, потерявшись в том, что должен сейчас говорить. Что если сказать Фриде сейчас всю правду? Пусть делает с ней, что хочет. Йоханессу уже все равно. — Почему ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь! — взмолилась Пауэлл, и Ольсен понял, что рассказать сейчас ей все и сразу было бы слишком жестоко. — Какая к черту «Нация розы»? — устало и медленно произнес мужчина. — Это дешевая подделка нормального лекарства от астмы. Купил в переулке, чтобы было хотя бы что-то. Довольна? Эльфрида крепко сжала в руке лекарство. Может быть, в последнее время она стала параноиком, но избавиться от мыслей о том, что близкие люди находятся в опасности, было невозможно. — Это правда? Ты мне не лжешь? Я хочу знать, потому что я доверяю тебе. — Я не лгу, — отозвался Йоханесс, чувствуя вину за сказанные слова. — Тогда я тебе верю, Ольсен. Пауэлл развернулась и вновь пропала на кухне. Возможно, Йенс – самый ужасный человек во Вселенной.

• • •

Troye Sivan — Blue

Как можно оправдать ожидания сразу всех людей, которые надеются на тебя? Не хотелось никого разочаровывать, но когда-то совершить выбор в пользу определенного человека все равно придется. Однако не сейчас, когда-нибудь в будущем. Сейчас Оливер слишком запутался, чтобы пытаться вылезти из ямы, в которую он так красиво и грациозно падал, все сильнее и сильнее утопая в противной грязи. Когда Расмуссен вернулся домой из школы, отец, к большому счастью, все-таки действительно уже был в своей комнате. Возле него крутилась Эльфрида, трепетно пытаясь помочь мужчине справиться с простудой. Да-да, все странное поведение Йоханесса списали на температуру, пускай Оливер и знал, что дело далеко не в ней. Мальчик не глуп и не слеп. Он видел, как отец рушился на глазах, потому что связался чем-то пугающим и незаконным. Но, конечно же, Пауэлл сказала, что у Расмуссена просто слишком богатое воображение. Парень не мог просто так принять то, что взрослые считали его маленьким ребенком. Оливер правда мог помочь, потому что он хотел этого, потому что это казалось важным. Но Эльфрида предпочитала не прислушиваться к «лепету малыша», а к Йоханессу юноше подходить весь вечер строго-настрого запрещалось. И в тот день Оливер решил, что теперь ему банально придется ввязаться во «взрослую игру», пускай и без спроса и согласия. Отцу нужна помощь, причем заключалась она далеко не в лекарствах, а в чем-то более крупном. Да, Расмуссена не хотели впускать во все тайны и загадки, связанные с жизнью Ольсена, но парень помнил его разговоры про деньги и какого-то важного человека, которому Йенс их и задолжал. Теперь предложение Лексы относительно работы в баре не казалось таким странным и глупом. Теперь, быть может, это единственный шанс выбраться из ямы. Так же ночью Расмуссен много думал о том, что вчера сказала ему подруга про своего отца. Бесспорно, Оливер испугался этой новости, но в конечном итоге решил, что деятельность мафиози ни в коем случае не определяет характер и поведение его дочери. К тому же, Лекса сама сказала, что согласна далеко не со всеми решениями папы. Девочка с короткими золотыми кудряшками является верной подругой мальчика с печальными серо-голубыми глазами, поэтому из-за этой устрашающей новости Олли не собирался портить отношения с Лексой. Больше всего ужасали Расмуссена мысли о том, что важный мистер, которому отец задолжал денег, и папа подруги может оказаться одним и тем же человеком. Но Оливер быстро выбросил из головы подобные гипотезы, потому что вероятность такого совпадения слишком низкая. Не добавляли уверенности вечные взгляды Молли, которые Расмуссен ощущал на себе, но стоило ему повернуться в сторону Фостер – девочка отворачивалась и делала вид, что не смотрела на юношу. Кажется, все было так же, как обычно. Утром Оливер поздоровался с одноклассницей, а она дружелюбно ответила ему. Потом Молли во время перемены сидела под своим любимым деревом и читала любовный роман, а Расмуссен бесцельно гулял по дорожкам, наблюдая за людьми. Сейчас, во время обеденного перерыва, юноша все так же один сидел за самым дальним столиком, в то время как Фостер крутилась возле поварихи, с которой, по слухам, состояла в родстве. Однако сердце Оливера больше не горело ярким пламенем, когда он слушал, как четко, но слегка неуверенно Молли отвечала на вопросы по физике. Расмуссен свалил все на свои заботы, которых в последнее время накопилось слишком много. Сладким мыслям о девочке было не вместиться в распухшей голове парня, но место, выделенное там исключительно для Фостер, все еще оставалось нетронутым. Кажется, что Молли очень близко, но в тоже время так далеко! — Привет, Орфей. Опять думаешь о своей Эвридике? Прости меня, глупого Аристея, что вы до сих пор не гуляете во дворе школы за ручку. Но ты можешь отправиться в подземный мир. Может быть, твоя грустная музыка смягчит сердце Аида и Персефоны, — задорным голосом произнесла Лекса, плюхаясь на стул возле Оливера и ставя на стол свой поднос с едой. — Я думаю не о Молли. Почему сразу она? — обиженно надулся юноша. — Заметь, что я ничего не говорила про Молли. Ты сам про нее вспомнил, — как-то слишком уж горько усмехнулась девушка. Расмуссен вяло повернул голову в сторону окна, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей хотя бы на пейзаж. Черт подери, даже на улице шел дождь! — Ты какой-то напряженный. Что случилось? — все так же легкомысленно спросила Лекса, запихивая в рот огромный кусок котлеты. Оливер невольно нахмурился, совершенно не понимая, как подруга может сохранять спокойствие в такой тяжелый жизненный период. — Как там твой блудный папаша? — Дома. Фрида сказала, что он заболел, а у меня слишком бурная фантазия. Но это не правда, — юноша тяжело вздохнул. — Я же вижу, что что-то не так. И я безумно хочу помочь. — Мое предложение, радость моя, все еще в силе. И я тут подумала: твоей зарплаты никогда в жизни ни на что не хватит. Так что Салли Смит готова пожертвовать своими деньгами ради папочки своего друга. Оливер перевел удивленный взгляд на Лексу. Девушка в это время как раз собиралась закончить трапезу, но, заметив краем глаза выражение лица Расмуссена, закатила глаза, отложила вилку и повернулась в сторону юноши. — Я копила деньги, чтобы доказать папе, что я не избалованная идиотка. Ну, знаешь, чтобы не нуждаться в его подачках. Он мой папа, а не золотые прииски. Но, в принципе, я уже купила то, в чем нуждалась. И мне не жалко, Оливер. Для тебя эти деньги, может быть – последняя надежда. А я не умру без зарплаты. — Нет, Лекса. Я не могу принять такую жертву. Ты ничем мне не обязана, — прошептал Оливер, отвернувшись от девушки, потому что почувствовал, как бледные щеки загорелись также ярко, словно спелая рябина. Подруга тяжело вздохнула и осторожно взяла руку Расмуссена в свою, что заставило юношу вновь повернуться к однокласснице лицом. Олли, конечно, много времени проводил с Лексой, но прикосновения – это то, чего и парень, и девушка почему-то предпочитали избегать. Хотя за себя юноша вообще-то мог сказать: он был слишком стеснительным. Но руки одноклассницы, нельзя поспорить, были очень мягкими и красивыми. Она нежно гладила длинными тонкими пальцами кожу Олли, глядя ему прямо в глаза и ласково улыбаясь при этом. И почему-то это не было чем-то неловким и неправильным. Наоборот, юноша чувствовал себя на своем месте, ощущая необъяснимое, но приятное тепло, расползающееся в груди. Возможно, Оливеру даже стало немного стыдно за странные мысли и чувства. Но Лекса же его лучшая подруга, это нормально. — Люкас Уорд. Тебе нравится? — разрушила тишину девушка. — А? — отрешенно спросил юноша, не понимая, о чем говорит подруга. — Тебя будут звать Люкас Уорд. На самом деле, первое, что в голову пришло, но, по-моему, неплохо. Люкас Уорд и Салли Смит захватят власть в ночном баре! — воодушевленно произнесла дочь гангстера, вновь принявшись за свой обед. Оливер широко улыбнулся, узнавая в этой энергичной и безумной девушке свою лучшую подругу, которую безумно любил. — Кстати, Люк, если на то пошло, то нам стоит подумать о нашей безопасности. — К чему ты клонишь, Сэл? — К тому, мой дорогой Люк, что нам следует притвориться парой, чтобы никакие джентльмены и дамы не позволяли себе лишнего. Расмуссен нахмурился, слегка испугавшись странных слов Лексы. Может быть, в ненастоящих отношениях и правда был какой-то смысл, потому что таким образом Люк и Салли смогут помочь друг другу выбраться из не самой приятной ситуации, но Оливер вообще никогда не встречался с девушками. Он даже слабо представлял, как это делается. К тому же, разве это не предательство Молли? — Ну что ты напрягся? — фыркнула Лекса. — Мы же просто будем играть на публику. Ты будешь играть роль Люка, а я роль Салли. Люк и Салли – это не Оливер и Лекса. Это наши герои в нашем собственном театре. И правда, чего юноша так разнервничался. Люкас Уорд – это даже не Оливер Расмуссен. Кто сказал, что бармен не может полюбить симпатичную официантку Салли Смит? — В этом есть смысл. Я думаю, ты права, — вздохнул парень. — Ну и отлично! — воскликнула Лекса, поднимаясь со скамейки. — Тогда Салли, как хорошая девушка, поможет своему парню с деньгами. Тшш! — подруга приложила указательный палец к губам Оливера, когда тот хотел возразить, из-за чего юноша сильно смутился. — Уберешь мой поднос, солнышко? Мне еще перед уроком нужно забежать к мистеру Мёрфи, у меня есть к нему пара вопросов по поводу проекта. Встретимся на уроке, — девушка оставила быстрый поцелуй на щеке Расмуссена и тут же скрылась из вида. А Оливер так и остался сидеть на своем месте, быстро хлопая глазами и совершенно не понимая, что только что произошло. Иногда Лекса была похожа на настоящую бурю, потому что одним своим присутствием создавала самый настоящий переполох.

• • •

In This Moment — Creep

Он сидел на полу, уставший и потерянный, окружённый смятыми намётками полноценного рисунка. Каждая линия на бумаге казалась уродливой и нелепой по сравнению с тем же острым подбородком Эрика, которого Йоханесс так безуспешно и отчаянно пытался нарисовать. Карандаш не мог, как бы Ольсен не старался, передать всей бесконечной, безумной и притягательной красоты Ричардсона. Художник вспоминал свой первый рисунок и понимал, что определённо рад, что порвал его, потому что образ гангстера куда глубже, чем те неумелые попытки наивного ребёнка передать на бумаге его противоречащую всем стандартам, но несмотря на это все равно удивительную, загадочную и западающую в душу красоту. Эрик Ричардсон, как можно смотреть на тебя без слез, пеленой застилающих глаза? Люди должны молиться на твой образ, потому что ты не только слепое превосходство, но и падший ангел с опалёнными пожаром крыльями. Огонь – это всё, что делало тебе больно, это твои безумные страдания, которые ты смог пережить. Ты умер, но возродился, проснулся, чтобы доказать всем неверующим в твою божественную силу, что ты сильнее, чем полагало глупое человечество. Твои крылья, черные и израненные, продолжают рассекать воздух, ведя тебя вперёд по особенному пути, по которому не могут пройти ни земные букашки, ни всесильные боги, ни чистые ангелы. Потому что ты прекраснее. Йоханесс закрыл глаза. А кто он такой с этим олицетворением смелости и силы? Слизняк. Ольсен сжал в руке бутылку, наполовину наполненную дешёвым кислым пивом, и кинул её в стенку. Изумрудные осколки разлетелись по сторонам, от сосуда остался лишь нелепый обрубок. Ольсен был полон ненависти к самому себе, такому ничтожному и маленькому. Разве достоин он своими грубыми пальцами, которыми мотал киноплёнку, дотрагиваться до фарфоровой мраморной кожи Эрика? Разве может он сухими тонкими губами целовать алые мягкие лепестки настоящей розы? Мужчина медленно подошёл к зеркалу. Кто он такой? Лишь противный слизняк, живущий бесполезной жизнью среди пустых идиотов, который внезапно начал придавать некоторым вещам крайне странный смысл. Все вокруг – куклы, а настоящие люди, которые стоят выше всех ценностей и принципов, рождаются раз в тысячелетие! Они способны на всё, потому что талантливы и великолепны. Потому что их головы полны безумных, но прекрасных идей, которые, возможно, могут спасти эту глупую планету, населённую склизкими слизняками. Гению можно пойти на убийство, потому что он погубит того, кто заслужил смерти. Разве мы щадим ползущую многоногую тварь, бегущую по дорожке? Мы её давим, жестоко, с размаха, гаденько хихикая и не думая о том, что у паучка, у муравья или же у мухи было своё предназначение. Эрик был тем человеком, который убивал слизняков. Разве можно винить гангстера и называть его поступок преступлением, если он давит того, кого считает ничтожеством? Йоханесс поднял глаза на большое зеркало, стоящее в углу. А кто такой Ольсен рядом с ним? Художник и есть то самое ничтожество, мерзкий слизняк. Что с того, если мафиози решил избавиться от Йенса? Он имеет полное право. Йоханесс резко ударил по зеркалу кулаком. Предмет откинуло к стенке, но Ольсен продолжал сбивать руки в кровь, в мясо, метая осколки по комнате, пытаясь избавиться от своего изображения перед глазами. С глаз текли слезы, но это были не слезы боли, а слезы отчаяния и ненависти, неконтролируемой злобы. Почему природа решила, что никчёмный слизняк должен полюбить падшего ангела?! Йоханесс резко отпрыгнул в сторону, осознав, что творит. Он почти не чувствовал своих ладоней, когда медленно поднимал руки вверх. С пальцев алыми струйками стекала грязная кровь, которую Ольсен готов проливать вновь и вновь. Вокруг валялись прозрачные осколки, кажется, они так же впились и в кисти, но Йоханесс не чувствовал боли, ему было все равно. Зато ощущал мужчина Эрика, причём так, как никогда раньше. Он словно стоял здесь и смотрел на происходящее, привычно приподняв уголки губ в кривой усмешке. Глаза Ричардсона, конечно же, горели двумя огоньками, освещая комнату. Под нижним веком были набиты три черные точки. Левую бровь пересекал маленький шрам. Волосы в беспорядке были разбросаны на острых плечах и ровной спине. Руки были скрещены на груди. На правой руке рубашка чуть задиралась вверх, обнажая тонкое запястье и татуировку кинжала и розы на ней. Но в этот раз было и кое-что непривычное в Эрике: черные опалённые крылья за спиной. Йоханесс принялся судорожно вытирать кровь с ладоней и пальцев, пачкая лицо, волосы, одежду, но не обращая на это никакого внимания. Он дрожащими руками потянулся к листу бумаги и карандашу, пытаясь бороться с тем, что собственные кисти плохо подчинялись его желаниям. Кровавые раны прожигало, да и алая жидкость продолжала пачкать все вокруг, но Ольсену было плевать, потому что он рисовал Совершенство. Самое прекрасное, что существовало на свете. Физическая боль притуплялась и становилась почти незаметной, когда мужчина отдавал себя в руки Вдохновения и Любви. Если Йоханесс может видеть в Эрике его настоящую сущность, падшего ангела, то разве он не самый счастливый слизняк на Земле? Уродливый, медленно ползающий непонятно для чего взад и вперёд слизняк. Внутри него не было роскошного сада и звёздного неба. Об идеальном теле и прекрасной душе Йоханесс мог только мечтать. Но, кажется, судьба подарила ему видеть больше и дальше, чем остальным. Потому что только Ольсен понимал, что Эрик – не жестокий безумец, а тот, пред кем стоит приклонить голову, потому что он, возможно, скоро будет коронован на повелителя этого мира, который определённо не заслуживает очаровательного мистера Ричардсона.

• • •

Lilly Wood & The Prick — Prayer in C

Эльфрида сидела на старом дырявом диване, который давно стоило бы починить, но все никак не было времени, крутя в руках маленькую пожелтевшую бумажку, написанную врачом. Нужно было встать на ноги и пойди заниматься делами, но, кажется, Пауэлл слишком устала даже для того, чтобы банально подняться с дивана. Однако силы девушку покинули не из-за вечной беготни туда-сюда. Это было утомление на моральном уровне. Эльфрида слишком много переживала за других людей, пытаясь перенять на себя их боль и их страхи, отчего и потеряла так много сил и энергии. Из маленькой комнаты, из которых состояло место, где жила Пауэлл, вышла крошечная сгорбленная седая женщина, которая, заметив девушку, сочувственно вздохнула и посмотрела на нее переживающим взглядом. Фрида тут же выпрямилась и постаралась скрыть все свои расстройства и переживания, чтобы не расстраивать лишний раз мать. — Эмма сказала, что ты вновь ходила в больницу, чтобы тебе выписали справку, — миссис Пауэлл осторожно села возле дочери и крепко сжала ее холодные руки в своих теплых и морщинистых. — Йенсу нужно было. Он заболел, — тихо отозвалась Фрида, упорно избегая беспокойного взгляда матери. Старушка покачала головой, уже давно замечая перемены в настроении дочери. Она словно переживала о чем-то, чего не могла сказать вслух. Это убивало заботливую мать. — Фрида, что тебя тревожит? — сиплым старушечьим голосом спросила Хлоя. Девушка тихо шмыгнула носом, пытаясь сдержать подступающие слезы. — Ну-ну, хорошая моя. Если ты хочешь плакать, то поплачь. Это полезно, — прошептала миссис Пауэлл, прижав к себе дочь. — Мама, дело не в том, что он заболел. С ним происходит что-то ужасное. Это заметила не только я, но и Оливер. Это словно болезнь, но не болезнь тела, а души. Я пытаюсь помочь, но не знаю как. Словно все мои отчаянные попытки врезаются в кирпичную стену, которую он сооружает вокруг себя. Я должна сказать об этом Гловеру, но я так боюсь его расстраивать. Мама, мамочка, почему все так плохо? — роняя горькие слезы, шептала Эльфрида, прижимаясь к матери. Женщина ласково гладила дочь по волосам, плечам и по спине, пытаясь успокоить истерику Фриды. Девушка редко позволяла себе слабость, но в последнее время ее словно подменили. Такая сильная и храбрая, теперь юная мисс Пауэлл, кажется, еле держалась, чтобы не упасть в черную дыру и не лишиться разума. — Ты должна ему рассказать, моя хорошая. Он должен знать, но при всем при этом Гловер сможет оказать и какую-то помощь. Йоханесс для него не самый дальний человек, — спокойно и размеренно говорила старушка, словно читала сказку маленькой девочке перед сном. Эльфрида знала, что мать очень хорошо относилась к Ольсену, несмотря на его бурный нрав и чересчур эмоциональное поведение. Сам Йенс говорил о Хлое, что она мать, которой у него самого никогда не было. Пауэлл знала, что у друга было крайне неприятное прошлое, поэтому немного грустно было слушать такие слова из его уст. С Гловером же старушка вела себя крайне сдержанно, не позволяя себе обнимать мужчину и беседовать с ним на совершенно сторонние темы, как делала то Йоханессом. Фрида знала, в чем заключалась причина. Томсон – богатый успешный предприниматель в прошлом, которым бедные люди не привыкли доверять. Пауэлл понимала мать: когда-то и сама она была такой же. Но любовь изменила взгляды Фриды на многие вещи. Например, девушка поняла то, что не каждый бизнесмен является гангстером. А вот мафиози Пауэлл было уважать не за что. — Тебе нужно с кем-то разделить этот тяжелый груз. Тебе нужно отдохнуть. Я не хочу для тебя такой же судьбы, как у Ренди Грина, — прошептала мать. Эльфрида тяжело вздохнула. О молодом человеке ходило великое множество разных слухов и историй, но мало кто знал правду о том, что же на самом деле случилось с Ренди Грином. Поговаривают, что сейчас он находится в тяжелой депрессии и фактически не выходит из дома. Бедная мать, с которой до трагедии была очень дружна Хлоя Пауэлл, крайне обеспокоена состоянием сына и совершенно не знает, как его спасти. — Будь осторожна, моя девочка, — ласково произнесла женщина, оставив поцелуй на макушке дочери.

• • •