Глава 11. Растерзанный ангел, упавший с олимпа любви
14 ноября 2020 г., 01:32
Примечания:
Плэйлист к главе:
Imagine Dragons — Battle Cry
Bring Me The Horizon — Hospital for souls
Melanie Martinez — Pity Party
AURORA — Under The Water
Гречка — Люби меня, люби
Hozier — Better love
AURORA — Runaway
Lana Del Rey — Salvatore
Что я могу ему дать? Губы, которые разучились улыбаться, глаза, ослепшие от слез, холодные руки и пустое сердце.
О, разве можешь ты понять моё горе? Ты ненавидел его, всегда ненавидел, не пытайся скрыть правду от моих глаз! Ты видишь, как низко я теперь пал? Всё! Слышишь, всё! Нет больше твоего Витале! Есть лишь груда пепла! Я сгорел вместе с ним, потому что он был моим Небом.(с) Эрик Ричардсон
• • •
Imagine Dragons — Battle Cry
За окном царила непроглядная ночь, не освещаемая даже голубым сиянием Луны. Огромные черные тучи спрятали за собой искрящиеся звезды, которые показывали путь сейчас кому-то другому. Он вдохнул в лёгкие сигаретный дым, тоскливо пытаясь вглядеться в черноту. Можно было различить лишь резкие силуэты больших деревьев. Мир словно облили чёрной краской. Кругом сплошная тишина, будто бы затишье перед бурей. Его сердце тоже ожидало чего-то неприятного, хотя, кажется, оно давно уже утратило способность надеяться на что-то хорошее. Мужчина привык, что за ним по пятам следуют одни лишь неприятности. Гангстер стоял возле большого особняка на крыльце, все никак не набираясь смелости, чтобы постучать в массивную деревянную дверь с резным рисунком. Сегодня он пошёл к этому красивому дому на берегу прозрачного озера, почему-то решив не напрягать своих подчинённых, а самому насладиться ночью. Нет, он не мог осилить себя. Каждый поход в этот дом заканчивался разгромом, безумной ссорой. Гангстер просто устал впитывать в себя негатив, излучаемый особняком и его жителями. Но все же, кажется, пора идти. Мужчина не хотел опоздать, а сейчас каждая секунда была на счету. Он поднес руку к двери и тихо постучался. Из дома тут же послышалась возня. Совсем скоро на пороге показалась молодая девушка в мягком халате и заспанными глазами. — Мистер Ричардсон? Опять Вы к нам с поздними визитами? — язвительно произнесла горничная, сохраняя при этом невинный вид. — К сожалению, того требуют неотложные дела, — Эрик выдавил из себя вежливую улыбку, чувствуя, как в сердце вскипает такая привычная для него ненависть. Он попытался дышать глубже, чтобы усмирить гнев. — Что ж, тогда проходите. Пойду сообщу мистеру Манфьолетти о Вашем визите. — Не нужно, Эбигейл. Дон сам пригласил меня к себе. — Мистер Ричардсон, — девушка сочувственно покачала головой, но гангстер прекрасно знал, что эти эмоции — ложь, — Ваш дедушка в последнее время совсем не в себе. Не думаю, что он доживет до конца недели. «Скорей бы», — промчалось в голове Эрика, но он тут же отмел от себя эти мысли, состроив как можно более печальное выражение лица. Из-за состояния дона у Ричардсона были крайне противоречивые эмоции, но мужчина предпочитал не думать об этом, пока не придет время. — Не знал, что у Вас есть медицинское образование, — съязвил гангстер, на что Эбигейл возмущенно фыркнула. Ссорится в пух и прах со служанкой не хотелось, потому что в прошлый раз это закончилось крайне неприятным образом. Жители особняка не хотели принимать Эрика, поэтому гангстер постоянно ощущал на себе прожигающие взгляды, слышал, как о нем перешептываются. Но Ричардсон не обращал внимания, прекрасно понимая, что распространяли и придумывали разные слухи далеко не безголовые слуги, а дон Манфьолетти, который, конечно же, идеальный и заботливый дедушка, которому так не повезло с жестоким и безумным внуком. — Мистер Ричардсон, Ваш дедушка при смерти. На Вашем месте я бы проводила с ним куда больше времени, а не приходила бы только когда он уже сам Вас зовет. Мистер Манфьолетти безумно любит Вас, я уверена, что Вы знаете. Он говорит о Вас только хорошее, несмотря ни на что. Что и требовалось доказать. Эрик вцепился пальцами в низ пиджака, мысленно считая до десяти, пытаясь успокоиться. Как же забавляла Ричардсона эта манера дона все перекручивать так, чтобы все кругом казались мерзкими людьми, а он сам бедным несчастным человеком, которого просто неправильно поняли. — А я бы на Вашем месте не распространял ту информацию, в точности которой Вы не можете быть уверены. А теперь простите, мне некогда тратить время на Ваши идиотские советы. Эрик, не дожидаясь ответа, быстрым шагом направился к лестнице, ведущей на второй этаж, преодолел ее и остановился возле закрытой двери с витражным рисунком на стекле. Черт, осталось только зайти в эту комнату, и Ричардсон встретит человека, которого предпочитал бы никогда не знать. Вдох-выдох. Главное, не вспылить и не совершить бездумных поступков, как то было в прошлый раз. После той встречи Эрик не выходил на связь с доном около недели. Зато как была рада мать. Ричардсон, решив, что достаточно стоять возле двери и мяться, как подросток, постучал по дереву и, не дожидаясь приглашения, вошел в комнату. На мягкой кровати с безумно дорогим постельным бельем, сшитым чуть ли не из золотых ниток, лежал дон Манфьолетти. Лицо его было мертвенно бледным, глаза закрытыми, а руки свободно раскиданными по одеяло. Эрик с отвращением смотрел на мерзкие морщины, которыми было усеяно все лицо, на стекающую с зеленоватых от болезни губ тонкую ниточку слюны, на грязные волосы с сединой, на отросшую щетину. Наверное, ни к одному человеку Ричардсон не испытывал столько омерзения. — Витале, это ты? — прохрипел старик. — Да, дон, это я. Ачиль всегда пользовался большим уважением среди гангстеров, являясь коренным итальянцем, который на собственных плечах смог вытащить «Нацию Розы» даже из тех ситуаций, которые казались безвыходными. Но его состояние теперь оставляло желать лучшего. Возраст давал свое. На замену себе Ачиль поставил Эрика, родного внука, который уже и не без того много лет принимал активное участие в решении глобальных мафиозных проблем. Изначально гангстеры не очень оценили это решение, но Эрик смог слишком быстро завоевать уважение и даже вызвать страх и идеальное подчинение. — Сядь рядом, ragazzo mio*. Я так скучал по твоим рукам. Ричардсон вздохнул и подошел к кровати, от которой несло старостью и слабостью, после чего сел на стоящее рядом кресло, закинув ногу на ногу. Ачиль потянулся к руке внука и спрятал ее в своей большой морщинистой ладони. Как же ненавидел Эрик эту привычку дона прикасаться к нему. Тошно было гангстеру от этих ощущений. — Почему ты не приходил ко мне, Витале? — Ачиль говорил медленно и тихо, но даже в таком состоянии продолжал свой бесполезный цирк, строя из себя обеспокоенного деда, всем сердцем любящего своего внука. — Был занят, — как можно более спокойным тоном ответил Ричардсон, пытаясь дышать полной грудью, чтобы случайно не сорваться. — Вечно ты так, Витале. Но я не виню тебя, я все понимаю. Ты молод, полон сил, у тебя красивая жена и талантливая дочь. Тебе незачем навещать своего умирающего деда, для которого ты являешься единственным лучом света, единственным счастьем, — дон приоткрыл свои маленькие глаза, окинув Эрика тоскливым взглядом. Ричардсону показалось, что Ачиль уронил парочку прозрачных слезинок, что разозлило его еще больше. — Впрочем, ты можешь не оправдываться. Я все равно люблю тебя, la mia felicità*, даже если тебе плевать на меня. Я позвал тебя, потому что мне кажется, что сегодня я умру. Я хотел посмотреть в твои такие мудрые бирюзовые глаза. Мне больно видеть их потухшими, Витале, потому что вряд ли кто-то еще может похвастаться столь прекрасным цветом глаз. Гангстер прикрыл глаза, чувствуя, как гнева в груди становится слишком много. Эрик слишком долго знал Ачиля, чтобы поверить хотя бы одному его слову, произнесенному этими сухими уродливыми губами. Не верил Ричардсон так же в то, что Манфьолетти сегодня умрет. Уж слишком сказочно и красиво это звучало, тем более из уст дона. — Скажи, почему потухли твои глаза? — просипел Ачиль. — Не притворяйтесь, что Вы не знаете, дон, — прикусил губу Эрик. — Да, ты прав, Витале. Я все знаю. Это я виноват в том, что твои глаза потухли. Прости, mio bene*, я так хотел вырастить из тебя настоящего гангстера, я был буквально одержим этим, что не заметил того, что вырос ты не только истинным мафиози, но и жутким эгоистом, жестоким человеком, безумцем, злодеем из кни- — Достаточно! — Ричардсон вырвал свою руку из слабой хватки Ачиля. — Я понял, что Вы меня ненавидите и считаете моральным ублюдком! Эрик быстрым шагом отошел к окну и открыл его, вдохнул чистый ночной воздух. Больше всего на свете гангстеру прямо сейчас хотелось покинуть этот дом и, черт подери, больше никогда сюда не возвращаться! Он ненавидел каждой клеткой своего тела этот вульгарный стиль, эти дорогие вещи, драгоценные камни за стеклом, слуг-идиотов и больше всего старого дона. — Я не ненавижу тебя, Витале. Я люблю тебя, даже если ты, как ты сам выразился, моральный ублюдок, — тяжело вздохнул Ачиль. — Прекрасно. Зато я ненавижу Вас! — с горяча выпалил Ричардсон. — Витале, твои слова причиняют мне боль. — Одно лишь Ваше существование причиняет мне боль! — Эрик отошел от окна и принялся ходить взад-вперед по комнате. — Что ж, тогда ты не будешь опечален из-за моей смерти, — расстроенно отозвался Ачиль. — О, поверьте, не буду! — гангстер зло усмехнулся. — Витале, пожалуйста, подойди ко мне, — как-то слишком слабо прохрипел дон. Ричардсон вздохнул, но все-таки подчинился, после чего Манфьолетти взял его руку в свою. — Прошу, исполни последнюю прихоть своего старика. — У Вас целым дом слуг. Думаю, они справятся, — фыркнул Эрик. — Нет, Витале, это сможешь сделать только ты. Пожалуйста, хотя бы один раз в жизни обратись ко мне, позабыв про эти дурацкие формальности. Стань моим внуком на пару секунд. Притворись, что ты будешь скучать по мне, когда я умру. Возможно, на Эрика повлиял хриплый уставший голос Ачиля, в котором проскальзывали нотки искренней грусти и тоски, или его темные блестящие от воды глаза, или, может быть, то, что Ричардсон и сам прекрасно понимал, что скоро перестанет видеть своего дедушку, который заменил ему в свое время отца. Эрика глубоко в душе до ужаса пугал этот факт, но легче было убедить себя в непреклонной ненависти и злобе. — Я буду скучать по тебе и по твоим советам, которые не раз меня спасали... дедушка, — неуверенно и очень тихо произнес мужчина. — Спасибо, Витале, — после недолгого молчания произнес Ачиль. — Передай своей матери, что, несмотря ни на что, я любил ее. И хотел для нее и для тебя только самого лучшего. Эрик больно сжал губы и кивнул головой, чувствуя, как в груди гаснет ненависть и зарождается что-то совсем иное. Печаль? Жалость? Страх? Все происходящее в комнате начинало все больше и больше походить на сцену прощания. Если раньше Ричардсон был уверен в том, что это очередное представление, то сейчас почему-то становилось не по себе от того, что и каким голосом говорил дон. Когда гангстер узнал о болезни дедушки, он всеми силами откладывал на самые дальние полочки мысли о смерти, но иногда просыпался по ночам в холодном поту, когда этот сковывающий страх вылезал наружу и проявлял себя в кошмарных снах. Ачиль с самого детства казался Эрику несгибаемым человеком без слабостей, которым всегда хотел стать и сам Ричардсон, но с годами мужчина убеждался в обратном. И прямо сейчас его вера в кумира рушилась на глазах, прямо сейчас умирал идеал Эрика, на которого он так хотел быть похожим. Да, гангстер ненавидел Ачиля, потому что тот причинил так много боли ему и его семье. Но в тоже время он хотел стать таким же жестоким, уверенным, сильным, грубым, лишенным страхов и слабостей. Но у Манфьолетти были стороны, по которым можно нанести сокрушительные удары. И Эрик уже давно понял, что одной из таких слабостей является он сам.Bring Me The Horizon — Hospital for souls
Гангстер почувствовал, как Ачиль отпустил его руку. — Дон? — тихо позвал Ричардсон, но в ответ ничего не услышал. — Дон? — еще раз произнес Эрик, но уже чуть громче. — Дон, пожалуйста? Мужчина прощупал сонную артерию на шее Ачиля, но не ощутил даже слабой пульсации. — Нет, — прошептал Эрик. — Нет! Нет-нет-нет! Ричардсон тут же поднялся со своего места и бросился к двери, пытаясь позвать слуг. Через пару секунд в комнате собрались люди, а Эрик быстрым шагом вышел прочь и встал возле приоткрытого окна. Он дрожащими руками достал из кармана пачку сигарет и, переломав кучу спичек, наконец, зажёг себе одну. Сердце в груди билось очень быстро, а мысли в голове спутались в кучку. Не хотелось ни о чем думать, а тем более что-то осознавать. Наверное, Ричардсон стоял возле окна и пытался успокоиться около пятнадцати минут, пока к нему не подошел высокий мужчина. — Мистер Ричардсон? Вы в порядке? — Угу, — промычал Эрик в ответ, не вынимая сигарету изо рта. — Мистер Манфьолетти был спорным человеком, но никто не может поспорить с тем, что для «Нации Розы» он сделал очень много, — вздохнул мужчина. — Знаю, — огрызнулся Ричардсон. — Но теперь настало Ваше время. Теперь Вы дон, Ричардсон. — Заткнись. Заткнись и не открывай свой рот. Никогда при мне, — прошипел Ричардсон, после чего отпихнул от себя мужчину и чуть ли не бегом спустился вниз по лестнице. Эрик на ходу вытащил бутылку виски и спешно покинул дом, надеясь, что это было последнее его посещение этого мерзкого места. Ледяной ветер обнимал длинными руками не только замерзшее тело, но и окоченевшую душу, но почему-то этого казалось слишком мало, чтобы очнуться от страшного сна, открыть глаза и вновь зажить привычной жизнью. Эрик бросился вперед навстречу сильным порывам, закрыв глаза, поддаваясь стихии, чтобы заставить себя чувствовать. Но льды на душе, кажется, только замерзали еще больше, отчего в груди возникало неприятное ощущение тяжести и холода. Ричардсон уже доходил до крайности, при которой затвердевали даже пальцы рук, и он, неспособный двигаться, просто замирал, испуганно глядя на застывшие пальцы, а с губ срывался гортанный крик. Гангстер остановился возле озера, от которого веяло диким холодом, и стянул с себя пиджак, пытаясь порвать его на куски. Красивое одеяние, безумно дорогое. Смог бы позволить Эрик его себе, если бы не убил человека в двенадцать лет? Если бы его сердце не стало айсбергом? Ненависть. Ричардсон чувствовал ненависть каждой клеткой тела, которая и стала внешним проявлением тех самых внутренних льдов. Как же ненавидел Эрик Ачиля за то, что тот втянул его в эту бездну, в темную и бесконечную, в которую Ричардсон продолжал падать все глубже и глубже. Он пытался цепляться за выступы, но, совершив лишь одно неловкое движение, вновь срывался. Эрик кинул на песок ненавистный до боли пиджак, надеясь, что сможет хотя бы на несколько минут ощутить себя не гангстером, а человеком. Но, кажется, сердце живого существа не зарастало ледяной коркой, а продолжало биться, обливаясь кровью, страдая и мучаясь, но при этом согревая окружающих людей. Ричардсон же все так же оставался ледяной статуей, прекрасной, вечно молодой, но холодной, от прикосновений которой можно было почувствовать невыносимую боль. Выходит, что тогда Эрик должен бояться тепла, которое растопит его? Ричардсон припал устами к бутылке, обжигая горло виски, но все так же чувствуя холод внутри. Зато расцветала в сердце ненависть, ледяная и острая, которая причиняла боль в первую очередь не окружающим людям, а самому Эрику, питаясь остатками его человечности. Как бы хотел Ричардсон сейчас вернуться домой, рассказать Анджелль о смерти дедушки, а потом всю ночь пить с ней вино под грустную классическую музыку, вспоминая моменты прошлого, связанные с Ачилем. Но Эрик не чувствовал тоски, только ненависть, так же, как он не чувствовал необходимость в поддержке собственной жены. Он ледяная статуя, а не обычный человек, способный на любовь, на печаль, на слабость. Ричардсон чувствует исключительно гнев, который отравляет кровь и душит за шею, который управляет и заставляет поступать неверно. Иногда Эрик не подчинялся собственной воле. — Я стану доном, чтобы окончательно потерять себя, — прошептал Ричардсон, падая на песок и притягивая к груди бутылку с виски. — Я потеряю себя так же, как потерял себя ты ради того, чтобы лишиться слабостей. Я ушел куда дальше. Ты хотел, чтобы я вырос бездушной машиной. Кажется, ты добился этого. Эрик прикрыл глаза, вспоминая широкую улыбку матери и ее нежные прикосновения. Она всегда знала и чувствовала больше, чем остальные. Франческа давно поняла, что Ричардсон замерзает. Он знал, что женщина пыталась согреть его, всеми силами пыталась, но в тоже время она понимала, что каждая ее попытка оканчивалась провалом. Сейчас Эрику только оставалось притворяться хорошим сыном и ради приличия навещать мать, улыбаясь и обнимая ее, но осторожно, чтобы она не могла прикоснуться к окончательно замерзшему сердцу, потому что тогда Франческа окончательно убедится в том, о чем догадывается, но чего боится признать. Ричардсон вздрогнул и сел, когда перед глазами невольно возник образ мертвого лица Ачиля, его спокойные как никогда черты лица, расслабленные мышцы и навсегда закрытые глаза, взгляда которых Эрик всегда старался избегать. Что ж, теперь мужчина никогда больше не увидит великого и ужасного дона Манфьолетти, только если на похоронах, на которые Ричардсон, возможно, и вовсе не решится сунуться. Может быть, Эрик просто слишком слабый для того, чтобы быть человеком? Гангстер впился ногтями в кожу руки, пытаясь заставить себя чувствовать боль. Он сжал зубы, зажмурился, но продолжал давить глубже, так, чтобы остались отметины, чтобы увидеть кровь, чтобы убедить себя в остатках человечности в холодной душе. Но с глаз даже не брызнули слезы, потому что, кажется, Эрик давно уже разучился плакать. Он отпустил свою руку и вновь припал к бутылке виски, после чего с силой отбросил ее прочь и закричал, так громко, как только мог. — Fanculo! Cazzo! Odio tutto!* Водная гладь не приносила успокоения, а только раздражала еще больше. Ричардсон набрал камней и бросил их в озеро, тихо и зло смеясь над тем, как его отражение расплывалось и разрушалось. Что будет дальше? Дон – это не первый помощник, а человек, на которого надеется каждый гангстер и от которого зависит судьба этого каждого гангстера. Это человек, которому не позволено проявлять слабость и беспричинную жалость, человек, который должен идти до конца и стремиться к победе, не боясь прибегнуть к самим жестоким методам. Человек, ставящий под угрозу свою семью и собственную жизнь. Человек, от одного слова которого может умереть невинный. Человек, которым Эрик Ричардсон никогда не хотел быть. Он столько лет считал дона Манфьолетти своим кумиром, идеалом, к которому всегда стремился, слепо не понимая, что даже сам Ачиль уже давно разочаровался в образе безжалостного мафиози без слабостей. Дон не соответствовал этим требованиям, потому что являлся человеком. Зато Эрику, кажется, удалось избавиться от глупых человеческих черт, закопать их в могиле. Но отчего-то теперь его голову терзали мысли о своей не идеальности. Может ли машина стать человеком? Но хотел ли сам Ричардсон избавиться от льдов на душе, которые защищали от любой душевной боли, но в тоже время тушили все эмоции и чувства? Эрик ненавидел себя за то, что никогда не сможет стать достойным отцом для своей дочери, потому что банально не мог подарить ей должного количества любви и заботы, иногда боясь даже столкнуться взглядом с ее прелестными голубыми глазами и засмотреться на ее черты лица. Говорят, Алексия безумно похожа на своего отца. От таких слов отчего-то по сердцу распространялось приятное тепло. Пожалуй, дочь – единственная слабость Ричардсона, которую тот бесконтрольно пытался устранить в самом себе. Но пока что льда еще не хватало для того, чтобы забыть все слова, произнесенные Лексой в адрес своего отца. Еще он не станет мужем, заслуживающим своей прекрасной жены, хотя бы по той причине, что тратил свое свободное время не на Анджелль, на связи с посторонними людьми, которые ни коем образом не касались его семьи. Но что мог поделать со всем этим Ричардсон? Возможно, это всего лишь жалкие попытки избежать привязанностей. Все внутри как-то слишком странно отреагировало на то, что Эрик вспомнил про свои связи с мужчинами. Ричардсон всегда мог прибегнуть к помощи Йоханесса, который ни в коем случае не мог отказать гангстеру, потому что был ему должен. Но на сегодня единственным желанием Эрика было просто ощутить себя не таким одиноким и холодным.• • •
Melanie Martinez — Pity Party
Вокруг ощущался самый настоящий праздник, но было в этой атмосфере что-то неправильное и даже пугающее. Оливер постоянно оборачивался и осматривал просторную комнату в светлых тонах, пытаясь наконец понять, что именно его пугает. Но, кажется, это был обычный день рождения обычной девочки. По комнате были развешаны белые, розовые и голубые шарики, перевязанные золотистой ленточкой. В углу была срыта куча подарков в красивых упаковках. За праздничным столом, накрытой белой в цветочек скатертью, сидели гости. Хозяйка дома и ее дочь хорошо поработали над тем, чтобы стол выглядел красиво и достойно, весь заставленный всякими яствами. Олли сидел рядом с Молли, чувствуя себя крайне неловко в этой компании, потому что, кажется, в доме собрались исключительно родственники именинницы и Расмуссен, который совершенно сюда не вписывался. Фостер, однако, поняла сразу, как чувствует себя парень, поэтому старалась быть как можно более дружелюбной и гостеприимной, не забывая уделять время своему особенному гостю, а также ухаживая за ним. Время шло. В комнату внесли праздничный торт: красивый, большой, щедро облитый глазурью и украшенный клубникой. Оливеру показалось, что он очень подходит Молли, которая выглядела очень счастливой и милой, особенно в этом платье с широкой юбкой до колена и кружевными рукавами. Ее волосы были распущены, поэтому блестящие локоны постоянно парили в воздухе, так как девочка постоянно носилась по дому. На ее красивых тоненьких ножках были надеты белые гольфы, перевязанные бантиком, а на ступах – новые туфельки. А главное, Молли широко улыбалась, выслушивая комплименты в свой адрес. И Оливер не мог поспорить с тем, что девочке ужасно шла улыбка. После того, как Расмуссен запихал в себя последнюю ложку своего куска торта, Молли схватила его за руку и потащила к выходу из дома. — Мам, мы пойдем погуляем, — громко провозгласила девушка, на что женщина согласно кивнула головой и продолжила заниматься своими делами. Оливер рассеянно наблюдал за тем, как легко и быстро Молли застегивает пуговички на своем легком пальто, в то время как сам он медленно завязывал шнурки на своих старых потрепанных ботинках. — Куда мы, Молли? — тихо спросил Оливер. — Не бойся, — хихикнула Фостер. — Я просто покажу тебе наш садик. Ну не сидеть нам со взрослыми до конца вечера, правда? Оливер вяло кивнул головой, после чего без особого желания потащился на улицу вслед за Молли. Руки и ноги неприятно продувало холодным ветром, потому что денег на новую теплую одежду теперь уже точно было невозможно отыскать. Но Расмуссен уже в целом привык гулять по улице в холод, жаль, что его тело до сих пор не приспособилось к низким температурам, ветру и дождю. Зато Фостер вприпрыжку бежала куда-то вперед, не давая Олли возможности разглядеть хоть что-нибудь вокруг него, уже прикрытое вечерними сумерками. Наконец, девушка остановилась возле качели, на которую тут же и плюхнулась, широко улыбаясь и радуясь, словно маленький ребенок новой игрушке. — Тебе так сильно захотелось покачаться на качели? — недоуменно спросил Оливер. — Да! Покачай меня, Олли, пожа-а-алуйста! Молли сделала большие умоляющие глаза и выпучила губу, отчего стала еще больше похожа на ребенка, который теперь старательно выпрашивал новую игрушку. Расмуссен тяжело вздохнул, понимая, что не может отказать этим изумрудным глазам, поэтому подошел к качели и легонько толкнул ее вверх, постепенно раскачивая все сильнее и сильнее, при этом мягко соприкасаясь с Молли. Девушка весело хихикала и болтала ногами, рассекая вечерний свежий воздух. Оливер широко улыбался, наблюдая за счастливой Молли, чувствуя, как по груди распространяется приятное тепло. Девочка казалась такой беззаботной, что совсем было не похоже на ее привычное состояние, когда Молли словно пыталась спрятаться от окружающих в своем мирке. Фостер безумно шли искорки в глазах, и счастливая улыбка, и заливистый смех, и уверенность в себе, и ощущение того, что она кому-то нужна. Кажется, Оливер даже мог его ей подарить, потому что правда очень хотел помочь Молли стать этой самой счастливой девочкой, а не несчастным замкнутым ребенком. Но что-то в груди больно кольнуло, когда Оливер вспомнил Лексу. Может быть, Расмуссену показалась, и он просто накручивает себя, но девушка, как только Олли сказал, что идет на день рождения к Молли, сразу же изменилась в лице. Парень был почти уверен, что Ричардсон внезапно решила уйти из его дома именно по той причине, что совсем не обрадовалась неожиданным новостям. Возможно ли такое, что Лекса ревнует? Но, кажется, Оливер уже успел доказать, что, несмотря на присутствие Молли в своей жизни, все равно всегда будет помнить про свою лучшую подругу. Сейчас в его душе расцветала надежда на то, что его первая влюбленность может оказаться взаимной, потому что Фостер относилась к Оливеру по-особенному, явно уже не считая его чужим человеком. Почему бы Лексе, как настоящему другу, не поддержать Олли и не дать ему какой-нибудь совет? Зачем она продолжает строить из себя обиженного на весь мир несчастного ребенка? Это ведь глупо! Только, если Лекса сама не... Черт, что за глупости лезут в голову? Нет, это просто исключено! Ричардсон для Оливера словно сестра, а сестра не может влюбиться в своего брата. — Останови качели, пожалуйста, — попросила Молли. Оливер тут же покорно подчинился и остановил качели. Фостер резко поменялась в лице, став более серьезной и, кажется, взволнованной чем-то. Молли неуверенно дотронулась до руки Расмуссена и подняла на него блестящие изумрудные глаза. — Я хотела написать тебе письмо, но потом решила, что говорить о таких вещах в письмах очень глупо, — тихо произнесла Фостер. Оливер испуганно хлопал глазами, боясь совершить лишнее движение или сказать какую-нибудь глупость. Он почувствовал неуверенность Молли и все же решил что-нибудь предпринять, поэтому осторожно взял Фостер за руку, широко улыбнувшись ей. Оливер не понимал, откуда в нем взялось столько смелости, но также он ощущал, как его беспорядочно трясет, как быстро бьется сердце в груди и как сильно хочется убежать домой и спрятаться под одеялом. Олли слабак. — Ты мне нравишься, Олли, — прошептала Молли, опустив голову вниз. — А т-ты мне, Молли, — сразу ответил Оливер сиплым голосом. Девушка тут же вырвала свою кисть из руки Расмуссена, вскочила с качели и крепко прижалась к мальчику. Оливер осторожно обнял ее в ответ, поглаживая большими руками спину Молли. Только сейчас он понял, какой маленькой казалась Фостер рядом с ним. Их разница в росте почему-то даже развеселила Оливера и заставила его улыбаться. Но на душе все равно скребли кошки. Расмуссен невольно задумался о том, какой будет реакция Лексы. Парень знал, что все определенно пойдет не так. Ему уже приходилось выбирать между Лексой и Молли. И если в прошлый раз Фостер смогла принять решение Оливера, то в этот раз, вероятнее всего, Ричардсон не сможет. — Мы теперь будем вместе? — все еще шепотом спросила девочка. — Д-да, — если Лекса, в конце концов, не захочет понять Олли, то разве может он считать ее своей подругой? Расмуссен просто хочет быть счастливым.•••
AURORA — Under The Water
Когда Оливер вернулся домой, его стали еще сильнее тревожить мысли касательно Лексы. Хотелось как можно быстрее рассказать про все девушке, чтобы расставить все точки над «ё». Может, стоить позвонить ей? К тому же, по телефону куда легче будет все объяснить. Лекса когда-то давала свой домашний номер для особых случаев. — Пап, ты дома? — позвал Оливер, стаскивая с себя старую отцовскую куртку. — Дома, — раздался сухой ответ Йоханесса. Расмуссен обреченно вздохнул, понимая, что просить совета даже у собственного отца бесполезно. Парень сжал губы, искренне скучая по тем временам, когда все было в разы проще и когда можно было, ничего не боясь, просто подойти к папе и попросить у него помощи. Оливер приоткрыл дверь в комнату отцу, чтобы посмотреть, чем он занят и в каком вообще состоянии. Йоханесс сидел на полу и кидался рваными клочками бумаги, которые валялись уже по всему полу, в стену напротив. Возле Ольсена стояли пустые бутылки пива, которые мужчина все никак не хотел выкинуть. Или не мог. — Ты чего-то хотел? — сиплым голосом спросил Йоханесс, заметив на внимательный взгляд Оливера. — Пап... — замешкался парень. — Как ты себя чувствуешь? — Отлично, — Ольсен отвел взгляд. Оба знали, что он сейчас соврал. — А ты как? Как дела в школе? — Со школой... Временные проблемы. Я все исправлю, — тихо ответил Расмуссен. — Тебе нужна помощь? — вяло спросил мужчина. Олли сжал губы, понимая, что на самом деле глупо ждать какую-то помощь от отца. Ему, вероятнее всего, давно плевать на сына. Нет, стоп! Как Оливер мог допустить такие мысли в своей голове? Он ведь всегда спорил с Эльфридой, когда разговор заходил про отца, потому что она и дядя Гловер были слишком категоричны по отношению к Йоханессу. Расмуссен знал куда лучше всех остальных настоящего мужчину, который собственными руками воспитал маленького сына, хотя на момент становления отцом Йенсу было всего двадцать лет. Он мог отдать Олли в приют, но не попытался избежать ответственности, как это сделала мать. Конечно, участие в воспитании принимали и родители, но Оливер прекрасно знал, сколько всего пришлось пройти Йоханессу, так как его мать и отец в упор не хотели принимать внука и обвиняли сына в беспечности и наивности. Парень знал, что Йенсу пришлось бросить мечты о том, что он сможет заниматься любимым делом. Вивьен и Ульрик никогда не поддерживали странную одержимость своего сына рисованием и его мечты о работе в этой сфере, поэтому после появления Оливера решили поставить Йенса перед выбором: или он становится художником, но избавляется от мальчика, или оставляет своего сына, но идет учиться на киномеханика. Оливер знал, что Ольсен, несмотря ни на что, хороший человек. Просто сейчас в его жизни возникли определенные трудности. Йоханесс никогда себя так раньше не вел, так что парень понимал, что случилось что-то очень серьезное, просто Ольсен не мог обо всем рассказать. — Я справлюсь, пап. Не волнуйся, — Олли мягко улыбнулся. — Как скажешь, — Йенс тяжело вздохнул. Расмуссен прикусил губу и вышел из комнаты. Легче от этого разговора ничерта не стало, но зато парень окончательно решил рассказать все Лексе, чтобы потом не терзать девушку своим странным поведением и не мучить ее и не без того забитую мыслями голову. Оливер набрал номер Ричардсон, предварительно обыскав всю свою комнату, чтобы найти бумажку с цифрами. — Алло? — ответил теплый женский голос. — З-здр-равст-твуйте, — действительно, а с чего Оливер вообще взял, что ему ответит именно Лекса? — М-можн-но м-мне Л-лексу? — А кто ее спрашивает? — с нотками интереса в голосе спросила женщина. Она издевается? — Ол-ливер Рас-см-муссен, ее др-руг, — попытался нормально ответить парень, но вышло как обычно. Ему очень повезет, если незнакомка что-нибудь поймет. — Не волнуйся ты так, Оливер Расмуссен, — хихикнула женщина. — Сейчас позову. Оливер висел на телефоне, наверное, минут десять. Парень уже было подумал, что про него забыли, а значит, сегодня у него не выйдет услышать голос Алексии. Расмуссен уже хотел было положить трубку, но услышал девушку. — Привет, Олли. Что-то случилось? — Лекса говорила тихо и, кажется, как-то даже устало. — Привет. Т-ты... ты в порядке? — тихо отозвался Оливер, кусая губы. — Да. Просто небольшая ссора с папой. Ничего серьезного. Ну вот, теперь оказывается, что у Лексы опять проблемы с отцом, хотя, кажется, они и не прекращались. Оливер отвратительный человек, если хочет прямо сейчас подлить в огонь масла. Но с другой стороны, что вообще такого в этой новости? — Что там у тебя? Давай быстрее. — Лекса, ты только не сердись, — Оливер тяжело вздохнул, — но я начал вс-вс-встречаться с Молли. Ричардсон на некоторое время замолчала. Оливер испугался, что от неожиданности с Лексой что-то случилось. Может, она потеряла дар речи? — Я рада за вас, Олли. Кажется, между вами давно уже проскочила искра. Не забудь позвать меня на вашу свадьбу, — засмеялась девушка. Ее голос был таким ярким и счастливым, что Расмуссену стало не по себе. — Ты правда рада?.. — Конечно, ты же мой лучший друг. Я буду рада, если Молли сделает тебя счастливым, — так же воодушевленно произнесла Лекса. — С-спасибо, Лекса, — прошептал Оливер. — Не за что, мальчик. Будь счастлив. А сейчас, если ты не против, я пойду? Маме нужно помочь. — Конечно.• • •
Гречка — Люби меня, люби
Лекса грубо бросила телефонную трубку на место и с силой хлопнула открывшейся дверью шкафчика. Хотелось кричать или вытащить ту привлекательную пушку из папиного кармана и застрелить кого-нибудь. А лучше все сразу. — Лекса, что случилось? — обеспокоенно спросила мать, войдя в гостиную. — Ничего, мама! — выкрикнула Алексия в ответ. — Ничего, отстаньте все от меня! Девушка быстрым шагом направилась на второй этаж в свою комнату под печальный взгляд своей матери. Анджелль видела в дочери своего мужа: импульсивного, эмоционального, но такого несчастного и нуждающегося в любви и поддержке. Но Лекса, так же как и Эрик, никогда не признается в том, что чувствует себя одиноко. Девушка никогда не принимала помощь от матери, не подпуская ее к себе. Зато с отцом у Лексы были совсем неплохие отношения, в конце концов, у них много общего, только вот как вбить в голову Эрику, что отец и дочь вполне могут помочь друг другу? Хотя бы попытаться. Но сейчас Лекса чувствовала себя брошенным человеком, никому ненужным и совершенно бесполезным, тем, кто никогда не найдет свое предназначение в жизни и не встретит того, кому сможет доверять все свои секреты и мысли. Девушка не нужна была своему родному отцу, а даже если и нужна, то работа для него все равно всегда будет на первом месте. Лекса буквально мечтала о тех беззаботных днях, когда могла прижаться к его груди, вдыхая такой привычный запах табака, кедра и вина, и стоять так долго-долго, чувствуя целебную силу объятий. Но отец Алексии всегда отличался от других людей и явно не мог быть описан словом «нормальный». Были дни, когда папа запирался в кабинете, что мама объясняла или тем, что Эрику плохо, или тем, что он занят. Тогда Лекса постоянно кружила возле двери, ведущей в кабинет, надеясь, что папа выйдет к ужину, но он не выходил. Были дни, когда Эрик не появлялся дома вообще. Иногда такие дни объединялись в целые недели. Девушка плохо спала ночами и волновалась о человеке, которого считала самым дорогим в своей жизни, постоянно спрашивала маму о нем. Анджелль клялась, что папа в порядке, но по тусклым печальным глазам Лекса всегда понимала, что женщина сама не верит в то, что говорит. Ричардсон никогда не могла понять, о чем думает отец, что творится в его голове и душе, что он чувствует. Эрик всегда казался слишком сложной загадкой, в то время как Лекса мечтала о доверительных отношениях и о том, как будет обмениваться секретами с папой. Девушка была в шоке, когда узнала, что Эрик – гангстер, но честно говоря, она подозревала то, что папа не совсем бизнесмен. Трудно осознавать, что твой отец убивает людей и занимается другим криминалом, но даже это Лекса смогла ему бы простить, если бы Эрик не начал выстраивать стены после того, как дочь обо всем узнала, а просто сел бы поговорить. Лекса чувствовала себя маленькой девочкой, запутавшейся в себе, которая теперь уже не понимала, что делать, к кому идти. Есть ли люди, которые еще не наплевали на нее? Возможно, кто-то решил, что девушка относилась очень несправедливо к своей матери, несмотря на то, что это совершенно не так. Лекса любила маму, чувствовала ее поддержку и заботу, но Анджелль никогда не могла укротить бурный нрав своей дочери, являясь человеком совсем других взглядов. А Оливер? Что теперь с ним? Чем эта Молли была так прекрасна и удивительна, раз он решил, что эта девчонка, которая никогда не шла на крайние меры и на рискованные поступки, чтобы помочь Оливеру и быть рядом, когда он того нуждался, может стать его второй половинкой, его светом и звездой? Лекса больно прикусила губу, чувствуя, как с глаз текут слезы. Какая же она жалкая и слабая, раз лежит сейчас на кровати, прижимая к груди мягкую подушку, и ревет, словно маленький ребенок. Однако девушка ничего не могла поделать с тем, что еще при первом знакомстве различила особую связь с Олли, что не могла отказать ни одной его просьбе, что преданно помогала ему, словно маленькая глупая собачка, что ставила чувства выше своих и пыталась подавлять свои глупые эмоции, что мальчик с большими темными грустными глазами украл ее сердце. Лекса ненавидела думать об этом, но теперь уже глупо противиться и что-то отрицать, когда все уже предельно ясно. Ричардсон без ума от этого хрупкого ребенка, за которым нужно постоянно следить, чтобы он куда-нибудь не вляпался, а сам Расмуссен решил отдать свое сердце в руки глупой Молли, которая никогда и ничем не сможет помочь Олли в его тяжелой жизни. Лекса определенно терпеть не могла Фостер, эту Дюймовочку с большими глазами и идиотской книжкой про любовь в руках. Ричардсон, если бы могла, определенно убила бы эту маленькую дрянь собственными руками. Лекса ненавидела Молли еще с тех пор, как начала замечать на ней взгляды Оливера. Тогда парень отнекивался, но Ричардсон – не идиотка. Лекса вскочила со своего места и начала разбрасывать по комнате игрушки, швыряться вещами и кричала, громко, надрывно, пытаясь выбросить все эмоции прочь. Ее не волновало, что эти звуки наверняка слышала и мать, которая позже расскажет обо всем отцу, и слуги, которые давно уже считали семейку Ричардсонов ненормальными, потому что беднягам постоянно приходилось убирать разбитую Эриком посуду. — Люби меня! — вскрикнула Лекса и осела на пол, захлебываясь рыданиями. Но несмотря ни на что, девушка не могла злиться на Оливера и на то, что он предпочел ей другую девушку. Его глупое сердце полюбило Молли, а значит, Лексе придется это принять. В конце концов, она должна быть хорошей подругой.• • •
Hozier — Better love
Оливер, кажется, уже даже успел заснуть, когда в дверь внезапно кто-то слабо постучался, даже как-то вяло, что парень удивился, почему услышал этот звук и даже очнулся от сна, разбуженный им. Однако отец, стоило полагать, не покинет зону своего комфорта, чтобы открыть дверь. В первую очередь Расмуссен подумал о том, что Эльфрида и дядя Гловер решили навестить родственников. Он пытался утешить себя этой мыслью, но выходить в коридор поздней ночью все равно было как-то некомфортно и, как бы стыдно не было бы это признать, страшно. Наконец, пересилив себя, парень поднялся с теплой постели и надел халат, после чего на всякий случай схватил в руки толстый словарь. Он приоткрыл дверь и прошел в коридор, на секунду остановился, надеясь, что стук прекратился. Но как же! Тихий, прерывистый, осторожный, словно поздний гость боялся поранить костяшки, звук все еще раздавался по дому. Оливер заглянул в комнату отца и увидел его, видимо, тоже встревоженного поздним визитом, выглядывающего в окно, чтобы понять, кто является незваным гостем. — Пап, мне страшно, — прошептал Расмуссен, крепче сжимая пальцами словарь. — Не бойся, — хрипло ответил Йоханесс, схватив стоящую возле камина кочергу. Мужчина уверенным шагом вышел в коридор и направился к входной двери, однако Олли увидел в его сонных покрасневших глазах беспокойство. Район, в котором жили сын и отец, едва ли можно было назвать спокойным, так что волнение было весьма обоснованным. Может быть, это наркоманы, ищущие деньги на новую дозу, или громилы, решившие поразвлечься, или даже подростки, которым не хватает веселья. — Кто там? — сухо спросил Йоханесс, подойдя к двери вплотную. — Эрик, Йенс, это Эрик, — раздался глубокий низкий мужской голос, обладатель которого, кажется, был немного пьян. Оливер удивленно хлопал глазами, не понимая, кто такой этот загадочный Эрик и откуда он знает отца, но тот сразу же поставил кочергу возле стены, расплылся в странной и довольно глупой улыбке и поспешно попытался открыть закованную на несколько замков дверь. На крыльце стоял молодой мужчина, который обнимал себя руками и дрожал от холода, но губы его почему-то были изогнуты в дружелюбной улыбке. Он был одет в дорогую рубашку и брюки, но отчего-то не накинул на себя никакой верхней одежды, что казалось Оливеру каким-то жутким противоречием. Также мужчина выглядел очень ухоженно и, может быть, парень бы даже осмелился назвать его красивым, слишком красивым, если бы не шрам, пересекающий левую бровь, и три странные точки, видимо, татуировки, под правым глазом. К тому же, незнакомец был пьян, что явно не добавляло красоты его образу. — Какими судьбами, Эрик? — ошарашенно спросил Йоханесс, закрывая дверь за мужчиной. — Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, и я выбрал тебя, — хмыкнул Ричардсон. — Прости, что так поздно. — Ничего страшного. Проходи, сейчас я налью тебе чаю. Блять, ты весь продрог! Кофту? Тебе принести кофту? Хотя они у меня все не очень новые и не очень красивые, — протараторил Ольсен, при этом бегая взглядом по коридору, понимая, что дома ужасно грязно, и переминаясь с ноги на ногу от волнения. — У нас совсем не прибрано! — взвыл Йенс. — Не страшно, я не великая императрица, — мягко улыбнулся Эрик, нежно погладив Ольсена по плечу. Художник замер на месте, чувствуя ускоренное сердцебиение. Оливер медленно переводил удивленный взгляд с Эрика на Йоханесса, хлопая большими испуганными глазами, пытаясь понять хоть что-нибудь, что здесь происходило. Ситуация казалась слишком странной, а отношения отца с этим неизвестным мужчиной слишком… близкими? Неправильными? Расмуссен зажмурился и потряс головой, пытаясь отогнать ненужные мысли, лезущие в голову, которые пугали его не меньше, чем наколка ночного гостя на лице. — Ах, Оливер, точно, — голос отца дрожал, да и сам он казался очень взволнованным. — Эрик, это мой сын. Мужчина медленно подошел к Оливеру, внимательно рассматривая его, при этом щурясь. — Очень приятно, юноша. Можешь звать меня просто Эриком, — гангстер протянул руку парню для пожатия. — М-мне тоже. Тогда Вы меня з-зовите просто Олив-вер, — все еще немного испуганно ответил Олли, отвечая на рукопожатие. Йоханесс нетерпеливо схватил Эрика за запястье и потащил его на кухню. — Пойдем, я сделаю тебе чай, — настойчиво произнес Йенс, чувствуя, как вскипает. — Олли, иди спать, тебе завтра в школу. — Нет, подожди! — капризным тоном воскликнул Ричардсон. — Пусть Оливер попьет с нами чаю, это ведь всего минут пятнадцать! Вообще-то Ольсен до ужаса боялся того, что сын сможет что-нибудь понять, потому что Йоханесс прекрасно знал, что выглядел слишком очевидно. Что тогда Олли будет думать о своем отце? Начнет его ненавидеть за то, что тот помешался на главном мафиози города? А еще совсем не хотелось делить внимание Эрика с кем-то другим. На сердце все металось и стонало, но Ричардсон выпятил нижнюю губу и умоляющим взглядом смотрел на Йенса. Знал бы гангстер, как Йоханессу хотелось прямо сейчас глубоко и нежно поцеловать его и выполнить любую прихоть гангстера, даже самую безумную. Сейчас Эрик был похож на маленького ребенка, совершенно не соответствуя своей репутации жестоко мафиози, что для Ольсена стало настоящим ударом. Он разбит и уничтожен перед этим уникальным и прекрасным человеком, готов прямо сейчас упасть ему в ноги и целовать дорогу, по которой они ступали. — Конечно, — тихо и обреченно произнес Йенс. Они втроем зашли на кухню, после чего Ольсен усадил Эрика на самый красивый стул, с ненавистью и презрением оглядываясь по сторонам, постоянно сталкиваясь взглядом с немытой посудой и мусором. В этот момент Йенс хотел себя убить, задушить собственными руками, но Ричардсон не говорил никаких укоризненных слов и, казалось бы, даже не обращал внимания на окружающую его обстановку. Йоханесс поставил чайник на плиту, и только потом заметил, как потух огонек в глазах Эрика, который был там всего пару минут назад. Художник больно прикусил губу, пытаясь понять, как помочь Ричардсону. Он пришел, потому что почувствовал себя одиноким? Потому что что-то произошло? Потому что его тревожили какие-то тяжелые мысли? Но почему к Йенсу, почему не к жене? Или к матери, которую Эрик, по всей видимости, все-таки любил? — Я принесу тебе что-нибудь из одежды, — вздохнул Йоханесс и вышел из кухни. Оливер украдкой поглядывал на гостя, чувствуя себя крайне некомфортно в его компании, тем более что теперь Эрик выглядел как-то слишком подавленно, что сильно противоречило его недавнему настроению. — Как Вы познакомились с папой? Мне казалось, что он не общается ни с кем, кроме Эльфриды и дяди Гловера, — осторожно спросил Оливер, прикусив губу. Ричардсон медленно перевел печальный взгляд на Расмуссена и завис на какое-то время, смотря не на мальчика, а куда-то сквозь него. — Это вышло случайно, — наконец, ответил Эрик. — Твой папа нагрубил моей жене, — гангстер чему-то улыбнулся. — И вы подружились? Мне казалось, что после такого ссорятся. — Не всегда, как видишь, — гангстер посмотрел прямо в глаза Оливера, отчего мальчику стало немного не по себе. Эрик совсем не казался тем человеком, которому можно было довериться, у которого можно было попросить совета. Он вообще казался достаточно сложной личностью, при этом определенно чем-то убитой и очень печальной. Однако почему-то Эрик все равно не казался Оливеру плохим, и вообще почему-то хотелось узнать о нем чуть больше, поговорить с ним на какие-нибудь отвлеченные темы. — Вы считаете моего папу порядочным человеком? — почему-то выпалил Олли, после чего захотел ударить себя по лбу. — Считаю, — после недолгого молчания кивнул головой Эрик. Они некоторое время сидели в полной тишине, погруженные каждый в свои мысли. Из комнаты доносились ругательства Йоханесса, разыскивающего что-то порядочное. — О чем ты мечтаешь, Оливер? — спросил гангстер, причем так, словно это самый важный вопрос, на который он хочет услышать ответ. — Я? — удивился Расмуссен. — О том, чтобы папе стало лучше, и чтобы мы вырвались из этого ужасного района, — грустно ответил Олли. — Ты чудесный мальчик, — Эрик улыбнулся уголками рта. — Но о чем ты мечтаешь для себя? Может быть, о любви? Или ты хочешь покорить космос? Или написать великолепный роман? — Я хочу научиться играть на фортепиано, — смущенно ответил Расмуссен, чувствуя, как его щеки алеют. Он никогда еще ни с кем не делился этой своей мечтой. — Так ты у нас любишь музыку? — Очень, мистер Эрик.AURORA — Runaway
Ричардсон как-то слишком грустно улыбнулся и перевел взгляд на стол, поникнув окончательно. Спустя еще пару минут показался Йоханесс, который тут же бережно накинул на плечи Эрика свою вязаную кофту, подаренную мамой, задержав свои кисти на руках гангстера чуть дольше, чем нужно было, что не укрылось от любопытного взгляда Оливера. — Спасибо, — тихо прохрипел Ричардсон. Йенс достал три кружи и налил туда чай. Также он пытался найти в шкафчиках что-то похожее на еду, чтобы угостить гостя, но потом понял, что это бесполезно, поэтому просто сел на стул рядом с Эриком. Хотелось положить руку на колено Ричардсона, прижать его к себе за талию, поцеловать в макушку, обнять, прикоснуться к нему хоть как-нибудь, но Йоханесс прекрасно понимал, что не имеет права, да и здесь Оливер, которого наверняка приведут в шок такие действия отца. — У тебя что-то случилось? — тихо спросил Ольсен, столкнувшись взглядом с печальными глазами Эрика. Ричардсон резко опустил глаза вниз. Тогда Йоханесс нашел под столом руку Эрика и осторожно провел по ней пальцами, сделав при этом вид того, что задел гангстера случайно. Эрик дернулся и подавился чаем, а Йенс бережно похлопал его по спине. — Случилось, — наконец, отозвался Ричардсон. — Что, мил… — Йоханесс чуть не назвал Эрика «милым», поэтому постарался заглушить это наигранным кашлем. Черт подери, он так ненавидел себя и свою неосторожность. — Пожалуйста, не заставляй меня говорить об этом, — уныло отозвался гангстер. Сердце бешено добилось о ребра и кричало во весь дух: «Я люблю тебя, Эрик Ричардсон! Я так хочу касаться тебя! Я так хочу вытащить тебя из дерьма! Я так хочу обладать твоим сердцем, а не телом!», но Йоханесс продолжал неподвижно сидеть на своем месте, впитывая глазами образ любимого мужчины и умирая от безысходности и бесполезности, потому что никак не мог ему помочь. Эрику не нужна была поддержка Ольсена так же, как и не нужен был сам Йоханесс. Художник чуть двинулся в бок, соприкоснувшись коленями с Ричардсоном. В этот раз Эрик не совершил никаких резких движений и даже не попытался прекратить тактильный контакт. Он положил руку себе на колено и медленно провел мизинцем по ноге Йоханесса, при этом никак не выдавая себя в лице, в то время как Йенса сводило от чувств и внезапной нехватки воздуха. Ричардсон вновь провел пальцами, но уже двумя, по коленке художника, медленно поглаживая его. — Я, п-пожалуй, п-пойду сп-пать, — почувствовав неловкость, произнес Оливер, после чего поднялся со своего места. — Добрых снов, Оливер, — мягко произнес Эрик. — С-спасибо. Вам тоже, — с этими словами Расмуссен тут же покинул кухню. Ричардсон поднял руку с колена и взял чашку, поднес ее к губам и сделал пару глотков. Йоханесс внимательно наблюдал за действиями Эрика, мечтая даже о таких глупостях, как стать кружкой, при этом все еще ощущая фантомные прикосновения гангстера. — Это самый ужасный чай, который я когда-либо пробовал, — улыбнулся Эрик. — Не выёбывайся тем, что можешь позволить себе чай, который стоит больше, чем мой дом, — усмехнулся Йоханесс. — Я обязательно дам тебе попробовать чай, который стоит дороже, чем твоя жизнь, — все так же улыбаясь, произнес Ричардсон. — Это был удар ниже пояса! — возмутился Ольсен. Эрик приложил ладонь ко рту, пытаясь сдержать смешки, после чего, осознав, что все попытки бесполезны, тихо засмеялся, закрыв лицо обоими руками. Йоханесс восхищенно смотрел на Ричардсона, который бесполезно пытался сдержать свой смех, но при этом продолжал смеяться. Это были самые восхитительные звуки, которые только слышал Ольсен за свою жизнь. Он никак не мог стереть глупой улыбки, наблюдая за таким Эриком, совсем не жестоким, не безумным и не печальным, а смеющимся. Внезапно Ричардсон перестал смеяться и перевел на Йоханесса взгляд, полный ужаса и немой глубокой грусти, которую не мог выразить словами. — Пожалуйста, не заставляй меня идти домой! — почти прохныкал Эрик, отчего у Ольсена ушло сердце прямиком в пятки. — Я не буду, если ты не хочешь, — растерянно отозвался Йенс. — Я могу расстелить свой диван. А сам посплю на полу. — Тебе не обязательно спать на полу, — покачал головой Ричардсон. — Но тебе спать на полу я не позволю. — Почему бы нам не поспать вместе? Йоханесс сдавленно ахнул, пытаясь понять, спит ли он сейчас или нет. Может быть, это опять галлюцинации, как тогда с Эльфридой? Ольсен незаметно ущипнул себя за руку и не проснулся. Что ж, если это настолько реалистичный сон, то нужно пользоваться происходящим. К тому же, еще все можно свалить на алкогольное опьянение Эрика и на то, что он пытался отвлечься от чего-то, что его очень тревожило. — Конечно, — мягко и сипло ответил Йоханесс, попытавшись унять все свои эмоции. Следующее время Ольсен занимался тем, что пытался сгрести весь мусор в кучу и спрятать его от Эрика, который стоял в дверях и с интересом все рассматривал. Йоханесс до ужаса боялся, что Ричардсон обвинит его в неопрятности и скажет что-нибудь презрительное, но гангстер почему-то продолжал молчать. Потом художник расстелил диван, чего он обычно не делал, предпочитая спать на нем свернутом, достал чистое белье и постарался создать в комнате хотя бы немного уюта. — Ты согрелся хотя бы немного? — спросил Ольсен. — Да. — Давай я дам тебе какую-нибудь свою одежду? Ты же не будешь спать в своей дорогущей рубашке? Еще я могу зажечь камин, чтобы было теплее, — вновь быстро-быстро произнес Йоханесс, чувствуя себя крайне неловко, задавая такие вопросы. — Ты просто хочешь посмотреть на то, как я выгляжу в твоей одежде, да? — игриво ухмыльнулся Эрик. — Что за глупости ты говоришь, — смутился Ольсен, чувствуя, как краснеют щеки. — Не волнуйся ты так. Я просто пошутил. Доставай свою одежду, — беззаботно произнес Ричардсон. Йоханесс набрал воздуха в легкие, понимая, что нужно собрать все свои эмоции и запихнуть куда подальше. Он когда-нибудь с ума сойдет с этим сумасшедшим ребенком, которого почему-то все называют жестоким гангстером. Ольсен вновь залез в свой шкаф, кое-как выудив оттуда чистую футболку и спортивные штаны. — Отдаю тебе все самое лучшее. Лучше этих вещей в моем шкафу нет, — торжественно произнес Йоханесс, протягивая Ричардсону одежду. — Спасибо, dolce, — хмыкнул Эрик. Гангстер стащил с себя кофту Ольсена и начал расстегивать пуговицы на своей рубашке, Йоханесс смущенно отвернулся, чтобы не создавать неловкости и не мешать Эрику. — Ты назвал меня идиотом по-итальянски? — проглотив возникший в горле ком, спросил Йоханесс, пытаясь не думать о том, что за спиной стоит Ричардсон и снимает с себя одежду. — Всегда было интересно, что ты говоришь, когда переходишь с английского на итальянский. — Почему сразу идиотом? — хмыкнул Эрик. — Ну да, правильно. Оскорблений существует очень много, — ладони вспотели, а кожа покрылась мурашками, но Ольсен продолжал держаться. — Нет, Йенс, я не про это. С чего ты взял, что я оскорбил тебя? — кажется, Ричардсона и правда тревожит этот вопрос. — А ты можешь обращаться ко мне, не оскорбляя меня? — Очень даже, — усмехнулся гангстер. — Так, хорошо. И как ты назвал меня? — с крайне выраженным интересом в голосе спросил Йоханесс. Ричардсон загадочно промолчал, в то время как любопытство Ольсена стремительно росло. — Эрии-и-ик, как ты меня назвал? — почти проскулил Йенс. — Ты правда так хочешь начать изучать итальянский? — усмехнулся Ричардсон. — Возможно, хочу. Потому что так я смогу понимать то, что ты говоришь! — Зачем тебе это? — Я уверен, что на итальянском ты говоришь те вещи, которые не можешь сказать на английском. Эрик вновь замолчал на какое-то время. — Это был удар ниже пояса! — пародируя голос Йоханесса, воскликнул Ричардсон. Ольсен замер, а после чего разразился громким смехом. Он точно разговаривает с гангстером, которого боится весь город? Йенс до безумия и до боли в сердце очарован этим удивительным существом! — «Dolce» на английском звучит как «сладкий», — гордо произнес Эрик, когда Ольсен перестал смеяться. И тогда Йоханесс решил, что уже давно пора было подыскать себе местечко на кладбище и начать копить на гроб, потому что Эрик убьет художника не выстрелом револьвера, а своими словами, своим поведением, которое то до ужаса невинное, то до ужаса необъяснимое, то до ужаса жестокое. В последнее время Ричардсон открывался художнику с совершенно новых сторон. И теперь Йоханесс точно был уверен, что Эрик – далеко не только жестокость и агрессия, но и уйма положительных качеств, которые Ричардсон закапывал глубоко в сердце, боясь, что кто-нибудь сможет его раскусить и понять. Но что заставило гангстера скрывать от окружающих все самое прекрасное в себе? — Пойдем спать, Джованни, — ласково произнес Эрик. Йенс повернулся к нему лицом и сделал несколько шагов, приближаясь к кровати. — Почему Джованни? — На итальянском твое имя, скорее всего, звучало бы как-то так, — улыбнулся гангстер, ложась на кровать и накрывая себя одеялом. — До чего же глупо это звучит, — фыркнул Йоханесс, ложась рядом. — А мне нравится, Джанни, — хихикнул Эрик. — Ради Бога, перестань! — Прости, Йон. — Никогда не сокращай моё имя таким образом, никогда, Рикки! — Ну и омерзительно же это прозвучало, Ян. — Я знаю, Кики. — Это ужасно, перестань. Наконец, в комнате повисла тишина, причем какая-то неловкая. Эрик лежал спиной к Йоханессу, причем так близко, что достаточно было одного неловкого движения, чтобы случайно дотронуться до него. Ольсену так хотелось прямо сейчас обнять Ричардсона, прижать его к груди и гладить по рукам, пытаясь подарить всю свою любовь и нежность. И Йенс решил рискнуть. Художник осторожно вытянул руку и накрыл ей талию Эрику, почувствовав, как дыхание Ричардсона стало более резким и быстрым. Тогда Ольсен потянулся дальше и накрыл своей ладонью кисть Эрика и немного сжал ее, теперь уже ожидая реакции гангстера. Некоторое время Ричардсон, казалось бы, вообще не шевелился, но потом осторожно подвинулся ближе к Йенсу и прижался к его груди, щекоча длинными волосами нос художника. Но Ольсену нравилось ощущать волосы Эрика у себя во рту, нравилось, что они щекотали нос, нравилось, что между ними было непростительно близкое расстояние, нравилось, что они могли согреться друг от друга, нравилось, как выглядел Ричардсон в огромной для него одежде Йенса. Йоханесс сходил с ума от того, что мог прямо сейчас обнимать свою любовь. И пускай если даже завтра сегодняшняя сказка развеется, Ольсен никогда не запомнит то, каким живым может быть Эрик, никогда не забудет той теплоты, которая образовалась в сердце, когда Ричардсон смеялся. Йоханесс безнадежно и глупо влюблен и готов отдать все ради Эрика, который, честное слово, является самым потрясающим и прекрасным человеком на свете. — Идея спать вместе – самая лучшая моя идея, — едва слышно произнес Ричардсон. — Ты прав, детка, — шумно выдохнул Йоханесс. — А теперь спи. Доброй ночи. — Доброй ночи, dolce.• • •
Lana Del Rey — Salvatore
Когда Ольсен проснулся утром, он уже не ощутил теплого тела, уже успевшего стать родным, под рукой. Ну правда, на что он рассчитывал? На то, что после этой ночи все кардинально изменится, что Эрик пропитается глубоким чувством к Йенсу, поймет и осознает, что Ольсен – его любовь всей жизни? Нет, к сожалению, мир устроен не так, а мистер Ричардсон никогда не снизойдет на землю ради какого-то слизняка. Йоханесс подавил в себе желание закричать, уткнувшись лицом в подушку. Конечно, со стороны Ольсена вообще глупо было на что-то рассчитывать, но как же больно падать в грязь после того, как всю ночь летал среди звезд. Вчера произошло нечто особенное, Йенс это чувствовал и знал. Это заставило художника еще безумнее и глубже полюбить Эрика, хотя, казалось бы, куда сильнее? Йоханесс перевернулся на спину и провел рукой по своей футболке, аккуратно висящей на спинке стула. Он снял ее и притянул к груди, все еще чувствуя впитавшийся в ткань запах Ричардсона. Ольсен закрыл глаза, представляя Эрика, который лежал бы рядом с раскиданными по подушке волосами, сонно зевая и тихо хихикая, когда Йенс покрывал бы его лицо крошечными поцелуями. Черт, как же больно. Мужчина резко сел, пытаясь выкинуть из головы эти мысли, которые убивали и разрушали его внутреннее спокойствие. Эрик никогда не проснется рядом с Йоханессом. Ольсен увидел лежащую на столе бумажку, которой тут раньше точно не было. Йенс надел очки и заметил буквы, выведенные на листе. Он долго не решался взять записку и прочитать ее, но все же, наконец, потянулся дрожащими руками к бумаге. Буквы были выведены неосторожным почерком, видимо, Эрик писал в спешке, надеясь не встретиться с Йенсом утром, но все равно в этих буквах было что-то особенное и прекрасное. Ольсен был готов поклясться, что никто не писал так красиво, как Ричардсон. Дорогой Йоханесс! Доброе утро и спасибо за чай, одежду и постель. Мне очень жаль, что вчера я потревожил тебя и твоего сына. Разумеется, я не должен был этого делать. Мы должны были соблюдать определенные рамки и ни в коем случае не заходить за их пределы.Эрик Витале Ричардсон.
• • •
THE END OF THE FIRST PART
