Добро пожаловать в семью

                    — Ты куда пропала? Совсем про меня забыла.        В женском голосе за налётом обиды слышится упрёк. Что же, Дженнифер действительно в последнее время старалась не попадаться на глаза миссис Кали. По крайней мере до того, пока не разберётся в своих опасениях, беспочвенны они, или же нет. Пройдя в холодно-белый кабинет, она мысленно посетовала на своё абсолютно напрасное упование, что психолог будет слишком занята беседами с другими детьми и не заметит её долгого отсутствия. Миссис Кали, как назло, подмечает всё. Сама девочка подметила, что всякий раз заходя в кабинет школьного психолога, первым делом начинает считать углы. Инстинктивно. Скорее всего сказывается нестандартность помещения, обычно комнаты ограничиваются четырьмя углами, а тут их целых шесть. Шесть углов. Она точно это знает, и всё равно их пересчитывает.       — Да всё как-то было некогда. Учёба, уроки, домашних заданий очень много… И с историей у меня много проблем, ну, вы знаете… Так бы я приходила чаще… — виноватый взгляд Дженнифер заметался по доскам пола. Она выдавала себя с головой неловкостью, излишним стремлением доказать свою невиновность, и совершеннейшей неубедительностью голоса. Слова сбивались, зажёвывались, превращаясь в невнятное бормотание.       — Понимаю, — миссис Кали закрыла за собой дверь и, сняв с плеч серый плащ, повесила его на вешалку, оставшись в строгом тёмно-сером платье прошлого века. Дженнифер смотрела перед собой, видя её серый силуэт боковым зрением.       — Школьные годы — довольно яркий и бурный отрезок времени в жизни человека. Постоянно что-то происходит, все и всё в постоянном движении, росте, кажется, тебя несёт сумасшедший, но интересный водный поток, и чтобы в нём не потонуть, ты должен активно грести руками и ногами.       — Точно!       — К тебе не пытается пристать Фелиция с её товарищами? Сказать гадость, толкнуть, ударить?       — Нет. Я уже давно про неё не вспоминала. Обозвать она может, если увидит меня, но не нападает.       — Отлично, значит наш с ней разговор не прошёл даром. Я боялась, что она всё же решит докучать тебе местью, как порывалась — уж очень твоя выходка с ремнём-змеёй задела её самолюбие — но я её убедила просто забыть тебя. Это было нелегко.       — Спасибо…       — А Блейз Забини всё ещё лезет к тебе с оскорблениями?       — Нет, перестал. Он больше меня игнорирует, и меня это полностью устраивает.       — У мистера Забини непростой характер, как и у его матушки. Если в кого вцепится, то будет тянуть жилы до последнего. Однако мне удалось переключить его внимание на пески Атума. Он, кстати, как? Тренируется?       — Ещё бы! Каждый день. Это же подарок его матери.       — Вот и чудесно. Меньше времени останется на глупости. А то заладил: «Полукровка, Полукровка»… Мерлин, не даёт им покоя чужая кровь… В любом случае не волнуйся, я никому не дам тебя в обиду. Да и разве можно допустить, чтобы над такой очаровательной девочкой издевались.       — Спасибо, — Дженнифер смущённо улыбнулась, стараясь передать в улыбке всю благодарность, которую она просто обязана прочувствовать. Должна была… если бы не слабое, но ужасно навязчивое чувство неловкости.       — Ты умница. Жалко только, что ко мне не заходила в последние дни, у меня тут было столько твоих любимых шоколадных лягушек. А теперь уже почти всех разобрали… Но две штучки я припасла специально для тебя.       — Спасибо… С каждым по-дурацки зачастившим «спасибо», Дженнифер становилось всё труднее поднять глаза от пола. Она не просила миссис Кали вступаться за неё, разговаривать с Фелицией или Блейзом, как и вообще не просила защиты, та проявила бескорыстное великодушие сама. С одной стороны, спасибо ей большое — другой бы психолог выслушал, да и давно бы забыл про мелкие неприятности первогодки, а эта запомнила и помогла действием. Приятно когда действительно заботятся, а не льют в уши шаблонный идиотский совет не обращать на обидчиков внимания. Очень чувствуется, когда взрослые таким небрежным образом просто стараются поскорее убрать проблему с глаз долой, из сердца вон. Отмахнуться. Так сказать, выслушал совет — топай прочь, не мозоль глаза, а у меня полно своих проблем, более важных и серьёзных, чем твои.       Но, если посмотреть на оказанную помощь с другой стороны… Говорят, око за око… С растущей признательностью и чувством долга, Дженнифер ощущала себя всё в более и более уязвимом положении. Слабой, неспособной повлиять на ситуацию, и хоть чем-нибудь полезным для взрослого человека отплатить. Возможно, какая‑то глубинная её часть, глубинные мысли… подозревали мотив в постоянной непрошеной помощи. Но всплыть этим мыслям на поверхность мешало опять-таки чувство обязанности и стыда за собственную неблагодарность; как так, ей помогли, а она ещё смеет сомневаться. Да никто её собственно и не спрашивал, хочет ли она помощи. Хочешь, не хочешь — бери. И она берёт, потому что помощь как бы и не лишняя.       — Я понимаю, когда беды заканчиваются, я уже вроде и не нужна, — невесело улыбнулась миссис Кали, зябко поведя плечами, будто от холода. — Это нормально. Но ты заглядывай хоть иногда. Мне важно знать, что ты в порядке. Скучаю, в конце концов.       — Конечно, извините… Просто времени не было… — последние слова Дженнифер пробормотала. Да уж, врать особенно трудно, если врать не хочешь; просто стыдно вешать лапшу на уши человеку, который десять минут назад спас её от подлого удара Герберта. Но и не скажешь же: «Понимаете, меня терзают смутные сомнения на ваш счёт. Почему? Да сама толком не пойму. Меня насторожило недоверие к вам профессора Дамблдора, а своей головы у меня, похоже, нет. И да, понимаю ваше недоумение, вы не сделали мне ничего плохого… А я смотрю глазами напуганного трусливого зверька в клетке, в постоянном ожидании подвоха. И от кого я ожидаю подвоха, от волшебницы, помогающей и поддерживающей меня, от женщины так похожей на мисс Фишер… У меня бардак в голове». Очевидно, видя, что гостья растерянно топчется у порога, миссис Кали сменила тему.       — Раскрыла ещё не все секреты Хогвартса? — с игривой улыбкой поинтересовалась она. Развязав красные ленты, сняла шляпку, слегка тряхнув косой, повесила головной убор на вешалку. У Дженнифер пробежала мысль, что наверно, если расплести косу, волосы достанут до самых пят. И как, должно быть, муторно их мыть, и особенно сушить.       — Нет, конечно. Раскрыть все секреты Хогвартса невозможно.       — Ну, глядя на твою неудержимость к скрытым комнатам, можно подумать, ты к этому стремишься. Миссис Кали прошла, правильнее сказать, скользнула к своему столу. Дженнифер вспомнились гейши — удивительные японские девушки со слишком набеленным пудрой лицом. Движения миссис Кали как и всегда были на зависть грациозными, плавными, а шаги абсолютно бесшумными. Выдвинув ящик, она достала коробочку с шоколадной лягушкой.       — Лови, — кинула она лягушку в руки Дженнифер. — Как знать, ведь всё может быть, следуя за своим любопытным носом, ты когда-нибудь можешь найти ту самую легендарную Тайную комнату.       — Вы про Тайную комнату Салазара Слизерина? О, легендарный прощальный «подарок» основателя Слизерина! Дженнифер тщетно его искала, но сколько она ни изучала замок, исследуя его тайники вдоль и поперёк, пока никакого монстра (не считая живности вроде Больших улиток) не встретила. Это наводило на скучную мысль.       — Её не существует. Это просто байки. Дженнифер извлекла лягушку из коробки и откусила маленький кусочек. На карточке ей второй раз попалась Моргана Ле Фэй. Надо будет её обменять. Помимо вкусного молочного шоколада, угощение стало понемногу ослаблять зудящую боль в руке и спине. Раны болючие, но неглубокие, медленно затягивались. Она чувствовала это. Рассечённая кожа стягивалась. Надо отдать Герберту должное, он особо не ломал голову над перебиранием заклинаний для атаки, но силу свою знал. Дженнифер не сомневалась — он как Маркус Флинт, и мог ударить сильнее, гораздо сильнее, но специально рассчитал мощность удара, чтобы проучить, «встряхнуть» зарвавшуюся девчонку, и в то же время не слишком сильно ранить. Скорее всего, побоялся получить штрафные баллы, с последующим «разбором полёта» от декана из-за ябедничества побитой первогодки. Она бы не стала жаловаться, не в её это правилах, уходящих корнями в жизнь в приюте, но ему-то откуда это знать?        И нельзя сказать, что ему совсем не удалось осадить её. Полученная боль отрезвила, живо напомнила, что она вовсе не непобедимая фурия, как Дженнифер сама о себе возомнила в запале битвы. Преподала урок; зазубренные до бубнежа во сне заклинания — отнюдь не гарантия победы. Реакция и внимание — вот лучшие помощники в битве, зачастую они же и решают исход. Тем не менее, пока раны полностью не затянулись, ещё «не остывшая» после битвы кровь пульсировала в них, бурлила, взывая к безрассудному желанию искать приключений на свою голову. Часть Дженнифер жалела, что миссис Кали прервала битву, тем самым лишив её удовольствия выбить из Герберта всю дурнину, или запугать ядовитыми змеями до ночных кошмаров, за попытку ударить в спину.       Или можно было бы найти Фелицию. Что она там порывалась? Мстить? О, да, гриффиндорка с завышенной самооценкой наверняка в своих злобных мечтах грезит поквитаться с ней — легко выгадать удачный момент, столкнуться с ней один на один, и показать свои новые умения, заодно эту самую завышенную самооценку занизить. Кто-то в ней жаждал этого. Жаждал перестать с опаской озираться по сторонам, ждать всеобщего одобрения, и просто броситься в самое пекло. Хорошо, что рациональная часть разума держала ситуацию под строгим контролем. И эта часть твёрдо велела не тратить силы на месть. «Ведь, по сути, что такое месть? — вкрадчиво говорила эта часть. — Это чувство обиды, чувство злости, чувство ненависти, чувство несправедливости, выливающееся в желание навредить обидчику. Вредительство — это плохо. И ладно, если в нём есть смысл. Есть ли смысл лезть в неприятности, провоцировать и вредить бестолковой Фелиции? Вряд ли. А Герберту? Тем более. Наверно, лучше забыть про него, и пусть история короткой дуэли с ним закончится там же, где и началась, то бишь в одной стычке».       Профессор Снейп как-то высказал мнение, довольно категоричное мнение (впрочем, всё, что говорил профессор Снейп, заявлялось как истина в последней инстанции, к этому давно все привыкли), что зачастую люди попадают в беду по своей же глупости и недальновидности. Сначала с этим не хотелось соглашаться, ведь всякое в жизни бывает; откуда знать, когда тебе на голову свалится кирпич с крыши? Но потом, поразмыслив и вдумавшись в истории героев из прочитанных любимых ужастиков и фантастических рассказов, вспомнив, с чего у них начинались опасные (но, чёрт возьми, клёвые!) приключения, Дженнифер пришла к выводу, что «внезапные» кирпичи падают на голову не столь часто, как сама голова добровольно лезет в углубление гильотины. Неприятности похожи на капканы, расставленные судьбой в самых неожиданных местах. Очень легко угодить в ловушку, если не утруждать себя вопросами о последствиях своих действий, и идти на поводу у импульсов. Поэтому надо держать себя в руках. Хоть иногда. Звучит ужасно, отвратительно занудно, но верно. И, Мерлин, как же это нелегко.       — Ты думаешь, Тайная комната вымысел? — с интересом глянула на неё миссис Кали. Самым главным доводом в теории Дженнифер, что Тайная комната — вымысел, обычная страшная сказочка, выступала мысль, что сколько по Хогвартсу, кроме неё, ходит и везде лазает учеников и никто, никто из них не наткнулся на мистическое чудовище. А близнецы Уизли? Уж они-то точно бы давно нашли Тайную комнату, если бы она существовала.       — Скорее всего, — ответила Дженнифер, приподняв плечо. Между лопаток неприятно стянуло. — Салазар Слизерин жил давным-давно. Если почитать журналы и газеты, про современных знаменитостей сочиняют полно всякой ерунды, что уж говорить об основателях Хогвартса.       — Что же, приятно видеть здравомыслящего человека в мире, полного средневековых мракобесов. Ого! Дженнифер удивлённо взглянула на миссис Кали. Довольно резкая фраза, можно подумать, вырвалась случайно — женщина поспешно повернула голову к окну, обратившись взором к величественным горам с верхушками столь же белыми, что её фарфоровая кожа. Мысли её унеслись прочь от этого кабинета, от Хогвартса, в те дали, о которых Дженнифер могла только догадываться.       Рука с недоеденной лягушкой замерла на полпути ко рту. Скользнув глазами по профилю с прямым носом, острыми скулами и немного упрямо выдвинутым подбородком, девочка обратила внимание на стол. За всё время посещений кабинета психолога, ничего в нём не переставлялось и не добавлялось, он оставался светлым, просторным, но каким-то мёртвым помещением с лаконичными чёткими линиями. Любому человеку, перешагнувшему порог, бросался в глаза резкий контраст между средневеково-массивной атмосферой замка и минимализмом стерильной современности. Этот кабинет вводил в ступор, всё равно, что посреди процессии навороченных золотых карет увидеть автобус или такси. Или среди роскошных карминовых роз обнаружить жгучую крапиву. «Прямо как увидеть меня на фоне белокурых, голубоглазых Лайтов». Странно. Странно и чудно. Но в этот раз на письменном столе появилась новая деталь. Деталь, легко маскирующаяся на фоне остального кабинета, с его белыми стенами и белой мебелью, но живая. Цветок белой лилии. Кто-то подарил его миссис Кали, или она сама наколдовала, решив добавить кабинету живой красоты? Неизвестно. Сама женщина молчала, продолжая о чём-то размышлять. О чём-то серьёзном и совсем, совсем не радостном, если судить по её потемневшему лицу с ещё более заострившимися чертами. Острым как лезвие стал и гневно мерцающий взгляд, слава Богу, обращённый по-прежнему к глухим горам, но явно смотрящий куда дальше них. Вокруг миссис Кали завибрировала невидимая глазу аура, излучавшая высокое напряжение. Настолько высокое, что оно давило на физическом уровне.       Дженнифер, ощущая его каждой клеточкой тела, сгорбила плечи. Ей стало очень неуютно. Тревожно. Тело сковало, словно при тягостном ожидании удара. Та миссис Кали, какую она сейчас видела, существенно отличалась от той, ранее хорошо знакомой, рассудительной. Былая уверенность в себе, собственных силах растаяла на глазах. Дженнифер будто уменьшили, вырвали из общества взрослого человека, с которым она чувствовала себя в безопасности, и мгновенно перенесли на опасный вулкан, ещё не извергающийся, но дрожащий и рокочущий, готовый взорваться в любую секунду. Захотелось спрятаться, уйти подальше.       Ей вспомнилось, когда она впервые столкнулась с похожим ощущением около шести лет назад, целую вечность прошлого, для неё. В узком городском переходе, со стенами высоких домов. Она испытала его, встретив незнакомца с горящими в темноте дикими глазами, с ярко-голубой радужкой и маленькими точками-зрачками. Дютру. Незнакомец, оказавшийся оборотнем-детоубийцей, скрывающийся от мракоборцев. С целой семейкой таких же, как и он, проклятых людоедов.        «Что в этом тёмном и нелюдимом переходе делает такая маленькая девочка, как ты?»        Огромное спасибо дару магии, иначе всё бы и закончилось шесть лет назад. Но то был кровожадный оборотень. А миссис Кали ведь никакой не оборотень. Дженнифер её знает… Знает ли? Да, конечно знает! Они столько разговаривали… Дженнифер внезапно осознала, что в основном в этих разговорах по душам, чаще всего (почти всегда) разговаривала и рассказывала о себе она сама. А миссис Кали же о себе практически ничего не говорила. И, тем не менее, с ней всегда было уютно, спокойно… Такое чувство, что она всё это время общалась с одним человеком, а сейчас видит перед собой совершенно другого…       Если бы кто по-настоящему и понял Дженнифер, то это был бы Терри. Пусть отца он не видел довольно давно, но и по сей день он прекрасно помнит те «счастливые» дни совместной жизни, когда превращался в тихую тень, мечущуюся из угла в угол, боящуюся громко дышать, не в нужный момент чихнуть или скрипнуть половицей. Иными словами, обратить на себя внимание во время плохой погоды в доме, а погода в доме менялась столь же часто, как менялась погода за окном. То тишь и благодать, то гром и молнии. Если сейчас тихо, значит завтра, послезавтра, будет лихо. Жизнь как на пороховой бочке. Терри чувствовал себя не больше, чем радаром для улавливания настроения родителя, малейших изменений в нём. Когда отец возвращался с работы, Терри мог по звяканью ключей, брошенных на тумбочку, или звуку шагов определить, в хорошем он настроении, или кто-то опять брякнул ему что-то не то. В последнем случае, Терри было жизненно необходимо схорониться в своей комнате, и ждать когда отец поест — после сытного обеда, нрав Брута-старшего, как правило, смягчался. Но и то, далеко не всегда. Прицепиться он мог к любой мелочи и раздуть из неё грандиозный скандал.       Сколько Терри увидел от родного человека зла, и сколько раз он прощал его из соображений, что кроме плохих моментов, дышащих страхом, болью, безнадёжностью и обидой, были и хорошие, светлые. Подобные проблеску солнечного света в свинцовых тучах. Жаль, что со временем их становилось всё меньше и меньше. Когда отец был в хорошем настроении — это был чудеснейший человек, весёлый и заботливый. Совершенно другой. Он брал Терри с собой за город на рыбалку, научил игре в бейсбол, а прогулки в парке, где они брали рожки сливочного мороженного и подкармливали хлебом и без того толстых, ленивых голубей, были полны непередаваемого тихого упоения.       Когда наступали грозовые дни, и отец орал на Терри, в прямом смысле слова, брызгая пенящейся слюной, да так, что стены дрожали от жутких, уничтожающих самооценку мальчика, оскорблений, лицо его багровело, набухало от гнева, вены на шее страшно вздувались, глаза становились двумя блестящими чёрными точками, в коих Терри видел одну слепую ярость. И казалось ему, что живёт он с двумя абсолютно разными людьми, приходящими к нему по известному только им графику. Любящий, заботливый папа уходил, а на смену ему приходил самоуверенный, наглый придурок, с весьма размытыми рамками допустимого. Как любил Терри доброго отца, столь же сильно боялся и ненавидел злого.       От постоянного нервного ожидания прихода последнего, можно было сойти с ума. Есть знание — отец будет злым, будет кричать, истерить, всё крушить, ломать, возможно бить, но вот когда он придёт, что именно послужит его вызовом — неизвестно. Выбесить-то его могло всё что угодно. Плохо вымытая тарелка, открытая или наоборот закрытая форточка, волосок в раковине, мокрое полотенце отца (якобы Терри им пользовался, хотя Терри не страдал слабоумием, и к полотенцу агрессора пальцем не притрагивался. Но на обескураживающее заявление: «А чего ж оно такое мокрое?!» не нашёл, что ответить). Плохо убранные игрушки, слишком хорошо убранные игрушки — бывал и такой маразм. Часто у Терри возникало подозрение, что отец специально ищет повод, чтобы сорвать на нём злость. Всё что оставалось — прятаться и молиться, чтобы гнев отца пал на кого-нибудь другого, например, на соседа.       И вот увидь Терри Хогвартского психолога, почувствуй её ауру, то нашёл бы в ней нечто отдалённо родственное ауре отца-тирана. Точно такое же напряжение и ожидание взрыва. И посоветовал бы он Дженнифер держать рот закрытым (как и уши), и как можно быстрее выметаться из кабинета. Но по стечению судьбы, его рядом не оказалось. А Дженнифер и сама осознавала ненормальность происходящего, ощущая зажатость виноватого ребёнка, хоть умом и понимала — миссис Кали если и сердится, то не на неё. Но стало боязно сказать что-то не то, расстроить, разочаровать, или ещё хуже, рассердить сильнее. Разум не мог понять чувства. Поражало, насколько психолог — сильная ведьма, если одно её плохое настроение настолько накаляет обстановку!       И что удивительно, вопреки инстинктивному желанию дистанцироваться, Дженнифер тянуло позвать волшебницу, чтобы она «очнулась», вырвалась из омута своих мыслей, перестала быть тёмным сгустком энергии, и нагнетание, вызывающее оцепенение, рассыпалось бы в пыль. Из-за чего оно вообще возникло? Из-за того, что Дженнифер посмела ляпнуть про не существование Тайной комнаты и тем самым навела на непонятные мрачные мысли? Знала бы — молчала как партизан…        Вихорь мыслей сразу затих — миссис Кали медленно повернула к ней голову. Не лицо, а белая, точно пластмассовая, маска холодной замкнутой рассудительности, блестящие живые глаза на которой выглядели неестественно, и от того жутко. Негромкий голос будто пытался убаюкать, на деле добиваясь противоположного.       — Знаешь, моя покойная maman* любила приговаривать высказывание, известное во всём волшебном мире: «Утративший свои корни и традиции — убогий вырожденец». Я же… — женщина гордо подняла подбородок. — …взяв в учителя жизненный опыт и наблюдения за магическим сообществом, считаю куда более уместной цитату немецкого философа Карла Маркса: «Традиции всех мёртвых поколений тяготеют как кошмар над умами живых». Моё жизненное кредо — вне традиций, вне правил, вне условностей. Дженнифер это кредо показалось довольно заманчивым (вне правил — ещё бы!), но её насторожённости оно не рассеяло. Миссис Кали печально продолжила:       — И именно за это инакомыслие меня не терпят многие служащие в Министерстве магии. Из-за этого меня не хотели допускать в Хогвартс. За это меня ненавидят многие чистокровные волшебники. За это мне не доверяет профессор Дамблдор. Мне, конечно, всё равно, я иду к своей цели, но… К сожалению не разобравшись в слухах, домыслах и чужих политических играх, меня часто предают. Дженнифер вскинула глаза, почувствовав кроме очередного толчка беспокойства ещё и невыносимый стыд, встретившись с пронзительным взглядом. Серебряные глаза напоминали морозную сталь. В кабинете царила абсолютная, давящая на уши тишина. Закрытые наглухо окна не пропускали даже карканье ворон и сорок. В замке всегда слышались стоны, смех приведений, завывание ветра, голоса учеников и звуки природы с улицы, а этот кабинет словно вакуум, не пропускал ничего извне. Не имея логического подтверждения своих подозрений, Дженнифер попала в замешательство, чувствуя себя неблагодарной свиньёй, предательницей. Она не знала куда деть руки, тающая в пальцах подаренная шоколадная лягушка стала дополнительным укором.       — Разумеется, я ни в чём не корю своих друзей, — куда мягче добавила миссис Кали. — Они легковерны, очень наивны. И они — лишь часть системы. Им никогда не выбраться из неё, как мухам никогда не выбраться из объятий липкой паутины, покуда они сами не поймут, какая роль им отведена, и сами её не отвергнут. А так как они этого знать не знают, ведать не ведают, а мне затыкают рот, то… В общем их участь куда печальнее моей. Да, Дженни, ты не представляешь, насколько гнило и фальшиво общество волшебников, пляшущее под указку твердолобых чистокровных. Насколько низко оно готово пасть, лишь бы угодить. Как друг, поделюсь с тобой ма-аленьким, но важным правилом выживания в человеческом обществе — кругом враги, и чтобы не пропасть, нужно верить исключительно проверенным людям. Кстати, что-то я заболталась, дай-ка взглянуть на твои боевые раны, воительница. Досталось же тебе.       Последние слова были сказаны с юмором и сердечной теплотой — аура напряжённости резко схлынула, словно её никогда и не возникало. Дженнифер растерянно очнулась, когда миссис Кали приблизилась к ней. Только она подумала о попытке закрыться и отдалиться, тут же вернулась прежняя женщина-психолог, понимающая и готовая помочь. Резкая, бесконтрольная перемена настроения сбила с толку, путала и настораживала. Возникло подозрение, что миссис Кали специально разыграла сцену гнева и внезапного проявления заботы. Кнут и пряник для непонятно какой цели. Но её эмоции, мимика, жесты, интонации голоса настолько убедительны, что думается, так невозможно сыграть. Дженнифер не находила другого выхода, как отгонять тревогу раздражающим оправданием, мол, «наверное, показалось». Находясь в трансе сомнений, она покорно сняла мантию и рубашку, скрестив руки на груди, как на причастии. Волшебница убрала её волосы со спины на плечо, осторожно осмотрела уже почти полностью затянувшуюся рану — горизонтальную красную линию, тонкую, будто кожу полоснули острым лезвием, заходящую на правую лопатку — хмыкнула своим мыслям, видимо, решив, что беспокоиться не о чем. А вот диагональный порез на руке её насторожил. Дженнифер слегка обеспокоилась, заметив, как хмурится волшебница. Тонкий палец легонько прошёлся вдоль пореза, собрав начавшую запекаться каплю крови. Не больно, но и приятного мало.       — Проверяю, не опасна ли рана; яды и заражение в крови от меня не укроются. От чистокровных всего можно ожидать, знаешь ли. «Вам виднее…» — попытка стереть с лица недоверие, натянув маску равнодушия, выходила через силу. Тело сковывала робость. Миссис Кали достала из стола марлевый бинт, и тихо-тихо мурлыкая под нос однообразную, успокаивающую мелодию, стала очень бережно накладывать по спирали повязку на руку Дженнифер. Навевало воспоминания.       За мисс Фишер всегда было забавно наблюдать, когда она обрабатывала раны детей. Дженнифер всё детство проходила как разбойник, вечно в ссадинах, заклеенных пластырем, синяках, ушибах, разодранными коленками с не сходящими корочками царапин. Коробочка-аптечка снималась с самой верхней полки шкафа в спальне и приходила к ней на выручку чаще, чем ей говорили «Привет». Раздражённое ворчание мисс Фишер («Неужели нельзя десять минут спокойно поиграть? Не лазать по деревьям, не лазать по кустам, не драться с Терри! Просто десять минут спокойно поиграть в куклы или дидактические игры! Неужели это так сложно?!») шло в забавном комплекте с чуткими, нежными руками. У миссис Кали руки тоже мягкие и нежные, только она более терпелива, не ворчит… Ну, кроме как на чистокровных. Интересно, сколько раз за полгода она успела проболтаться, что не очень-то их жалует? Как говорится, если бы за каждый этот раз давали по галлеону… Внимательно наблюдая за мимикой женщины, пока плавными движениями передавалась из руки в руку утончающаяся трубочка бинта, Дженнифер осторожно спросила:       — Миссис Кали, почему вам так не нравятся чистокровные волшебники? Миссис Кали ничем не выдала удивления, непонимания, беспокойства или раздражения, ни одна чёрточка её лица не дрогнула, лишь рука на долю секунды остановилась, прежде чем продолжить безмятежно забинтовывать порез. Спокойным тоном, в котором всё же чувствовалась натянутость, похожая на тонкий звон дрожащей струны, она ответила:       — А разве можно хорошо относиться к обществу, породившему Пожирателей Смерти? Да, не смотри на меня столь удивлённо, эти Тёмные маги — есть никто иные, как заблудшие дети высокомерного общества.       — Ничего себе, «заблудшие дети», — вырвалось у Дженнифер. — Это слишком мягко сказано, они — самые настоящие убийцы и бандиты…       — Любое слово отражает смысл лишь миллионной доли истины. Слова лгут, но позволяют создавать разнообразие Бытия, — миссис Кали завязала конец бинта, подождала, пока девочка застегнёт рубашку и подержала школьную мантию за плечики, чтобы её было легче надеть. Дженнифер чуть поморщилась, когда отвела руки назад, чтобы вдеть в рукава — потревожила повреждённую кожу на спине. — Каждый человек фактически описывает собственный мир, индивидуальную Вселенную. Знаешь, мне ведь на самом деле очень интересно, как видишь наш мир ты, Дженни? Каков он на твой взгляд?       — В смысле…       — Мир магии, — тонкая рука обвела кабинет изящным движением. — Со всеми его древними постройками, странностями, нелогичностями, невежественным неравенством, лживыми законами и отсталой медициной. Дженнифер замялась; сложно выдержать столь непривычно твёрдый и жаждущий взгляд. Исследующий взгляд, напоминающий профессора МакГонагалл, когда она объясняла тему урока и, заслышав шушуканье или смешки, могла резко прерваться и требовательно спросить нарушителя порядка, о чём она только что говорила. Черты лица миссис Кали вновь заострились, так бывает, когда люди близки к сильным эмоциям. Хоть энергия её магии спокойная… Что-то случилось в её прошлом. Чистокровные точно причинили ей боль, поэтому ей так противна их культура. Но Дженнифер-то они ничего плохого не сделали, если не принимать близко к сердцу обзывательства отдельных дураков. И несмотря на всё увиденное и уже пережитое, она чувствовала — ЕЁ мирок ещё такой крохотный и не исследованный, чтобы что-то утверждать. Но, исходя из того малого, что она увидела…       — Мне он нравится, — сказала она. — Мне нравится Хогвартс с его чудесами, мне нравятся города, улицы и магазины волшебников. Я не вижу ничего плохого в традициях, ведь они, по большому счёту, направлены на поддержание энергии в нашем теле, и на понимание окружающего мира. Закинув в рот оставшуюся лягушачью лапку, Дженнифер облизала губы, наспех вытерла их тыльной стороной руки, чтобы убрать возможные следы шоколада. Она сразу поняла — совсем не такой ответ хотела услышать миссис Кали. Казалось, она допрашивала, старалась что-то незаметно вызнать. И вызнала.       — Конечно, есть вещи, которые мне не нравятся, — решила она добавить, но объяснение давалось с трудом. Порой сложно понять собственные чувства, ещё сложнее их выразить, обличить в слова, чтобы донести до другого человека. — Но, в целом, это мелочи. И ещё я учусь, постоянно узнаю что-то новое… моё мировоззрение меняется. Например, в приюте я никогда не ела брокколи, даже пробовать не хотела. А попав в семью Лайтов, попробовала брокколи с макаронами и сырной подливкой, и мне понравилось… Как-то так… Я не очень хорошо умею объяснять… Короче, в целом волшебный мир мне нравится, несмотря на некоторые минусы, самым большим из которых я считаю помешанность волшебников на чистоте крови. По мне, это просто несусветная глупость. Вот… Аранэя с секунду вглядывалась в её глаза, пристально, словно пытаясь углядеть притворство, но затем её лицо смягчилось, плечи расслабленно опустились, а взгляд посветлел.       — Ты права. Для твоего окончательного вердикта время ещё не пришло. В твоём возрасте я тоже не особо делала какие-либо разумные выводы, но кое-что успела понять. Хм, твою школьную форму с мантией надо бы подлатать. Ну да, дырки в одежде от шоколадных лягушек не исчезают. Миссис Кали села на кушетку, похлопав на свободное место рядом. Садись. Дженнифер на самом деле хотелось бы уйти, в первую очередь от смущения и замешательства. Умение красиво говорить явно не её конёк, не удивительно, что взрослые люди, как и подростки, редко воспринимают её всерьёз. Прежде чем она осознала свой порыв к бегству, ноги сами подвели к кушетке. Но дальше, пока миссис Кали колдовала над разрезами одежды, разговор вернулся во вполне привычное русло: ученик — школьный психолог. Как управлять эмоциями. Как не переживать из-за школьных неудач (Дженнифер еле удержалась от смущённого кашля из-за фразы: «Я знаю людей, плохо знающих историю, это не конец света, не волнуйся»). Как строить отношения со сверстниками. Последний вопрос, судя по всему, волновал миссис Кали больше самой Дженнифер.              — Говоришь, со слизеринцами стало легче? — Аранэя отвела палочку. — Ну вот, теперь твоя форма как новенькая!       — Спасибо. Да, с каждым днём мы узнаём друг друга всё лучше, — Дженнифер рефлекторно потёрла руку, хоть пореза больше не было. — Некоторым, к сожалению, не нравится моя дружба с Гарри, Роном и Гермионой… Они ведь гриффиндорцы, к тому же Драко враждует с Гарри и распространяет о нём дурацкие нелепые слухи, науськивая против него слизеринцев. Вчера я слышала, как он врал, что Гарри якобы сказал, что Слизерин — факультет дураков, а Гриффиндор — самый лучший, но я-то знаю, Гарри ничего такого не говорил! И я, естественно, поругалась с Драко. Половина факультета меня поддержала, другая половина встала на сторону Драко. Ругались, пока не пришёл профессор Снейп. В общем, как всегда. Но постепенно даже те, кто не любит гриффиндорцев, «оттаивают», и уже не обзывают меня предательницей. Да и я всё решила, — она упрямо скрестила руки. — Я не отрекусь от друзей, будь они учениками другого факультета, или маглами. Это принцип.       — Похвальна столь несгибаемая преданность.       — Спасибо… И за помощь с Гербертом тоже спасибо.       — Я же твой друг, Дженни, — миссис Кали приобняла её за плечо, обаятельно улыбнувшись и проникновенно заглядывая в глаза. — Я не могла позволить, чтобы он тебе навредил. Знаешь, есть одна французская поговорка: Les petit ruisseaux font les grandes rivières.       — А что это значит?       — Маленькие ручьи образуют большие реки. Трактовка — маленькими подарками поддерживается дружба.       — Вот как… Вы знаете французский?       — Не то чтобы очень… В детстве я его учила, но практика выдаётся редко. Дженни, возвращаясь к неприятному, но важному, — миссис Кали нахмурила брови, открыла, но быстро закрыла рот. Пробежалась нерешительным взглядом по лицу Дженнифер. — Не хочу тебя расстраивать, но…       — Но что? — Дженнифер сразу вся напряглась.       — Это не совсем правильно с моей стороны… — миссис Кали тяжко вздохнула. — Непрофессионально… Ты очень хорошая девочка. Добрая. Но ты столь не защищена, так наивна…. Весь вид Аранэи говорил о терзающих сомнениях. О нежелании говорить то, что она знает. Дженнифер в какой-то степени было интересно наблюдать за тенями, мечущимися по её лицу, и в то же время за нервный комок, находящийся между рёбрами и животом, будто зацепили крюк и начали тянуть. Раздумья и колебания школьного психолога неспроста, она очень много знает о каждом жителе Хогвартса, и сейчас скажет что-нибудь плохое… Нужно морально подготовиться.        — Будь осторожна с детьми из своего факультета, — миссис Кали с опаской оглянулась на дверь, будто в неё могли ворваться. — Общайся с ними, играй, если хочешь, но не пускай глубоко в своё сердце. Не доверяй им.       — Почему?.. — у Дженнифер в груди разгорелся неприятный огонь. «Не доверяй»?! Очевидно миссис Кали плохо знает Джему и Эдриана, и Миллисенту и много кого другого с их факультета. Как же надоело-то всё это! Раздражает.       — Я со многими уже подружилась, они не плохие.       — А я не говорю, что они плохие. Более того, советую тебе перестать делить людей на «хороших» и «плохих». Это, безусловно, простое деление, но оно в корне не верно. Люди — существа многогранные, сложные и, чего скрывать, двуличные. Все. Без исключения. Я сама далеко не альтруистка и не мягкая овечка Долли. Что касается слизеринцев, по долгу работы, я часто веду с ними беседы. Задаю вопросы, успокаиваю, настраиваю на откровенный разговор. Выражаясь простым языком, я «раскрываю» их. Они — милые, по-своему… Однако нет-нет, да сболтнут лишнее. В одной из бесед, они охотно поведали мне об истинном к тебе, и тебе подобным, отношении.       — «Ко мне и мне подобным»?! — глаза Дженнифер гневно сверкнули. — И кто это «они»?       — Это ИХ слова. Кто именно, я не имею права говорить, таков мой рабочий этикет. Но, сути это не меняет, ведь ИХ много. Да, вижу, ты неприятно удивлена, я бы даже сказала, уязвлена. Правда ранит. Я понимаю, ты начинаешь осознавать, что тебе в глаза они дружески улыбаются, шутят, может даже помогают, но за твоей спиной… — миссис Кали расстроено цокнула языком. Каждое её слово вонзалось меткой стрелой в сердце. — Мир жесток. Мне не так-то просто говорить об этом. Полжизни в потерянных мечтах. Дженни, я желаю тебе только добра. Я ведь не имею права тебя предупреждать или настраивать против других детей, но ты мне импонируешь, и поэтому я очень не хочу, чтобы тебя обманул подрастающий серпентарий.       — Они не такие…       — Так печально, что твои инстинкты тебя обманывают… Или тебе это в радость? Смею заверить — они такие. Я выросла с их родителями в одной песочнице, видела их бабушек и дедушек, знаю не понаслышке об их системе ценностей. С каждым из них следует быть начеку. А в каждом их слове и взгляде улавливать двойной смысл. Ты начинаешь это понимать.       — Я видела их хорошие стороны. Например, Джемма…       — Мисс Фарли? Не удивительно, что ты её вспомнила. Прекрасный пример фальши! Да будет тебе известно — она из рода избалованных принцесс, привыкших добиваться своего любой ценой.       — Джемма?! Нет! Быть того не может!       — Но это именно так, Дженни. Именно так. Юная мисс Фарли перешагнёт через любого, через любого! — повторила миссис Кали с нажимом. — Начни он или она ей мешать.       — Неправда! Вы путаете её с кем-то другим…       — Правда, увы. Ты хочешь видеть в ней только хорошее, и она постаралась для этого, но люди сотканы не из одного света или тьмы. Люди сотканы из желаний и стремлений. Мисс Фарли из семьи богатеньких родителей, в которой её с пелёнок баловали и задаривали самыми дорогими игрушками, и всем, что она не попросит. На любой её каприз, родители из кожи вон лезут, чтобы угодить. Вот и подумай хорошенько, стоит ли доверять данной эгоистичной особе? Она тебе сама никогда не рассказывала, как хотела навсегда перекрасить свои волосы?       — Рассказывала, но причём тут это? Многие перекрашивают волосы, и это не преступление.       — Не преступление. Но суть в том, что средство, которое она запросила, стоило, скажем так, довольно неприличную сумму денег. А её родители на тот момент переживали как ссору между собой, так и проблемы в финансовом плане. Им ненужная трата денег была совершенно ни к чему. И Джемма это прекрасно знала, но… Её прихоти показались ей куда важнее собственных родителей. Всегда помни об этом, когда она тебе улыбается.       — Я не верю…       — Веришь. Ты начинаешь понимать, что всё, что она тебе говорила и вся её помощь, не более, чем маска хорошей старосты. А ты верила, потому что ты очень молода и наивна. Но теперь ты начинаешь понимать, что тебя окружают недоброжелательные лицемеры, и ты не позволишь им больше обманывать тебя фальшивой заботой.       — Нет… Я не верю… Дженнифер всей душой не желала принимать подобную клевету. Ей было больно… Вот только крохотный червячок сомнения уже поселился в мыслях и начал активно подтачивать её уверенность в себе, точнее в своей способности отличить ложь от правды. К сомнениям присоединилось чувство беспомощности, бессилия. Тревожность. Мнительность. Так ли она хорошо знает Джемму? А остальных? Терри, Карбрей и Дэмьен не просто же так говорили, что она наивная как лопух. Может, намекали? Посмотри, тебя все обманывают. Вот и миссис Кали говорит. Ощущение, будто в душу кинули комок грязи. Вдруг в эту самую минуту, пока она сидит здесь, над ней смеётся весь факультет, расположившись в гостиной Слизерина. Как анекдоты рассказывают друг другу случаи её промахов, казусов и ошибок. Как смешно она летает на метле, какая у неё угловатая нелепая фигура. Или какие страшные у неё синяки под глазами и мертвецки-бледная кожа. «Но! — возразил внутренний голос. — Миллисента точно бы не стала злорадствовать, перемывая тебе кости… Да и Эдриан не любитель задевать чужие физические недостатки. Обсудить характер он может, но не внешность». Судят по поступкам, а большинство слизеринцев на самом деле не делают ничего плохого. А вдруг это их маски? Хитрые люди могут притворяться добряками, чтобы получить что-то нужное им. Например, она сама никогда не отказывает, когда у неё просят дать списать… Вдруг большинство слизеринцев поэтому с ней и дружит?.. Стоп! Не пытается ли она чрезмерно контролировать других людей, пытаясь угадывать их мысли?..       Здравый смысл говорил, что как бы то ни было, миссис Кали, бесспорно, взрослее и опытнее. Умнее. Она — высокообразованная женщина, постоянно общается с людьми, наблюдает за их реакцией, и легко может определить притворство в человеке. Во всяком случае, уж точно лучше, чем Дженнифер. Но Джемма… Может всё сказанное про неё просто недоразумение? Ошибка? Джемма при возможности всегда помогает с уроками, защищает от нападок других учеников, а некоторых выгораживает перед профессорами. И сама готовится к занятиям будто к информационной войне. Она совсем не похожа на капризную эгоистичную принцессу. Дженнифер подняла недоверчивый взгляд на миссис Кали.       — Может, Джемма и избалована родителями, но мне она всегда помогает…       — Да потому, что это на её ответственности, ведь она — староста, Дженни. Открой глаза. Ох, я сильно переживаю за тебя, ты хорошая, но как слепой котёнок. Говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Видит Мерлин, я — твой друг.       — Но даже Теодор говорит, что Джемма…       — О, дорогая! Мистера Нотта я бы не в коем случае не причисляла к твоим друзьям. Почему, ты поймёшь сама. Я принесла тебе кое-какую пищу для размышлений. Миссис Кали встала, а Дженнифер осталась сидеть на кушетке в смятенных чувствах. Раздавленная и уставшая. Из груди рвался протест, на который не осталось сил, из неё будто выкачали всю энергию. Даже голова начала побаливать. Она не верила словам миссис Кали. Не хотела верить. Но… А вдруг её, правда, дурачат? Сразу всем факультетом? Абсурд! Бред! Не может этого быть… Или может?.. Дженнифер помассировала пальцами виски, ощутив в них пульсацию. Да и мозг как-будто пульсировал, отвратительное чувство. Миссис Кали тем временем раскрыла стеклянные дверцы шкафа и достала из-за стоящих строгим рядом папок что-то шуршащее. Когда она повернулась, Дженнифер увидела у неё в руках старую жёлтую газету. Передавая её растерянной девочке, волшебница посмотрела на неё примирительным и одновременно виноватым взглядом родителя, вынужденного дать ребёнку горькую пилюлю для скорейшего выздоровления. От иллюзий. Дженнифер мысленно возопила от этого взгляда. Всё внутри неё протестовало, требуя прекратить подобные разговоры о Слизерине! Это её дом! Волшебная Шляпа направила её туда не просто так. Если слизеринцы, правда, двуличные лжецы, то кто же она сама?       — Ты просила помощи, чтобы узнать, кто твой отец, — как ни в чём не бывало пожала плечиками миссис Кали. — Имена тех Пожирателей Смерти, которых суд оправдал, старались по возможности скрыть, или как можно реже упоминать.       — Бьюсь об заклад, об этом позаботились сами оправданные.       — Естественно. Когда Тёмный Лорд пал, его последователи встали перед нелёгким выбором: Придерживаться верности своему хозяину и загреметь в Азкабан (тюрьму), где судьба у многих из них — гнить до самой смерти. Или выкручиваться из петли правосудия, всячески лгать, юлить, якобы их силой, да коварным обманом заставили служить Тёмному Лорду. Пф! Жалкие посмешища, — женщина лёгким движением откинула за спину косу. — Те, которые смогли выйти сухими из воды, должны были начать новую жизнь, желательно без тени криминального прошлого. Этот номер… — узкая ладонь бережно провела по старой газете в руках Дженнифер. — …едва ли не единственный незацензуренный экземпляр, в котором ты найдёшь перечень фамилий и колдографий Пожирателей Смерти, в том числе из Ближнего круга Того-Кого-Нельзя-Называть.       — Ох… Это же замечательно! — глаза Дженнифер засияли. Наговор на слизеринцев отошёл на второй план. Захотелось сразу же бежать в укромный уголок и начать читать газету… Хотя нет, бежать уже нет сил. Уползти в укромный уголок. — Спасибо, миссис Кали! Огромное спасибо! Страницы газеты хрустнули в жадно стиснувших их пальцах. Дженнифер сразу прочитала огромный кричащий заголовок: «СУДИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ». Понятно, поставьте запятую, где нужно. Да какие могли быть сомнения?! Всех в тюрьму и дело с концом! Для чего щадить кого-то из этих убийц? Чтобы они вышли на волю и начали творить свои тёмные дела, пока правосудие спит?       Колдографии в газете двигались очень медленно, смазано, как на испорченной видеоплёнке, печатные буквы истёрлись в местах частых сгибов, но в целом газета сохранилась в более-менее сносном состоянии. Прочитать новости (правильнее сказать «старости») можно, а это главное. Бегло пробежав глазами по объявлению, выделенному жирной чёрной рамкой: Открыта подписка на ежедневную рабочую газету «Ежедневный пророк», не в тему вспомнилась бородатая шутка, в которой бабуля обалдело смотрит на молодого парня, всего покрытого татуировками, и вопрошает: «Сынок, на тебе что, ручки расписывают, или ты на мокрой газете спишь?».       — Но как узнать, кто именно из них мой отец? Не по одной же схожести во внешности судить.       — А вот тут-то самое интересное, — миссис Кали посмотрела на неё с лёгким прищуром. — Я предлагаю тебе воспользоваться методом исключения. Почти все дети, как осуждённых, так и оправданных, учатся с тобой бок о бок. Некоторым из них сменили фамилии. Как бы они не доверяли мне, они боятся рассказать о себе столь… откровенную правду. Их уже научили держать язык за зубами, но они всё же ещё дети. А детям свойственно делиться друг с другом секретами, и тебе, их милой, доброй сестрёнке по факультету, очень даже может быть, они доверятся. Тем более, раз ты столь горячо утверждаешь, что между вами налаживается дружба. В последних словах слышалась неприкрытая насмешка.       — Вы предлагаете мне прямо спрашивать у них? Это же как-то… Будет, по-моему, весьма подозрительно: «О, смотри-ка», — Дженнифер ткнула пальцем в газету. — «А этот преступник что-то очень на тебя похож. Случайно, не твой папа?».       — Не дурачься. Я уверена, ты в силах придумать способ поделикатнее, чтобы добиться своей цели. Я научу тебя азам расследования. Осторожно выведай, кто маскируется под фальшивой фамилией. Без суеты, без шума, узнай, кто, когда женился, завёл ли детей, когда сел в тюрьму, кто чей отпрыск. Не нервничай и не тушуйся. Сначала что-то расскажи о себе, а затем спрашивай. Делай всё это под предлогом простого любопытства, что весьма тебе свойственно, и не должно вызвать подозрений. Что узнаешь — расскажи мне, а я помогу тебе в дальнейшем.       — Хорошо. Работы непочатый край. Мысленно Дженнифер начала представлять, сколь много ей придётся прочитать и хитростью разузнать, но если смотреть с позитивной стороны, у неё хотя бы появилась зацепка. Она суетливо убрала газету под мантию. Во время задумчивости она всегда выглядит мрачно, и миссис Кали истолковала эту мрачность как печаль.       — Прости меня, ужик. Вижу, я тебя расстроила. Может, конечно, на мой взгляд влияют призраки прошлого, как и слава родителей юных слизеринцев. Я только предупредила, а дальше смотри сама и слушай своё сердце. «Так ты посеяла сомнения в моё сердце! — так и кричал взгляд Дженнифер. — Как же я могу его слушать?».       — Я просто прошу… — миссис Кали вновь опустилась рядом, доверительно заглянула в глаза, дотронулась до её рук тёплым успокаивающим жестом. Жар в груди стал стихать, словно в полыхающей от лесного пожара чаще пошёл прохладный дождь. — Будь внимательнее. Я многим рискую, помогая тебе, и не прошу ничего в ответ. Только советую, как друг, не подпускать к себе лжецов и подхалимов.       — Спасибо, — смутилась Дженнифер, запутавшись в подавленном протесте и чувстве вины. Миссис Кали отважилась ей сказать то, что не положено психологу. А она отплатила ей своим гневом и недоверием. Но она не виновата! Она уже привыкла свободно общаться со слизеринцами, соглашаться или спорить с ними, грустить или смеяться с ними. И как теперь смотреть на них? Сомнения опять зашептали: что если они, правда, в глаза говорят одно, а на самом деле, за спиной говорят другое? Такая наивная дурочка Дженни. Верит всему, что мы ей не наплетём. Давайте ещё поизображаем, что нам не наплевать на статус её крови, будет больше потехи. Это уже начало смахивать на паранойю. А болезненная пульсация в голове стала походить на удары издевающегося дятла. И клюв у него очень острый, бьющий прямо в красный мозг. «Фух, ещё и тошнота началась…»       — Дженни, — мягко позвала миссис Кали, легонько сжав её руку. — Успокойся. Вся напряглась, бедняжка, кулаки сжала. Расслабься. Не принимай мои слова слишком близко к сердцу. Повторю, разговаривай с ними, играй, гуляй, но держи ушки на макушке.       — О’кей, — через силу согласившись, лишь бы закрыть отвратную тему разговора, Дженнифер почувствовала, как сама снова всколыхнула неприятие в душе. Будто своим соглашающимся «о’кей» она признала, что не стоит доверять родному факультету. Предательница.       — И попрошу пересмотреть отношение к дуэли, как и к вопросу, за кого стоит вступаться. Тебе просто повезло, что Герберт не особо блещет умом, иначе плакала бы из-за чужой глупости. Видится мне, мистер Пайк тебе ещё подкинет свинью в качестве благодарности.       — Потому, что он слизеринец? — устало спросила Дженнифер, сквозь горечь усмехнувшись. Она нашла это забавной аналогией вопроса: «Потому что он — чёрный?».       — Больше потому, что он тоже чистокровный, — кивнула миссис Кали, подняв брови.       — Да что же вы!.. — Дженнифер всплеснула руками, не зная смеяться или негодовать. — Что это за пунтик против чистокровных? Вы же сами…       — Да? — миссис Кали улыбнулась приоткрытым ртом, подняв голову. «Ну же, скажи», говорило мрачное веселье её глаз.       — …чистокровная волшебница. Верно?       — Верно.       — Тогда почему?.. Аранэя посмотрела перед собой, поджала губы.       — Думаю, всё из-за моего прошлого. Даже не знаю… Я привыкла больше спрашивать, чем рассказывать, но… Может мне стоит рассказать о себе? А то это и не совсем справедливо, так ведь? Я о тебе знаю всё, а ты обо мне не знаешь толком ничего…       — Ну, я знаю, что вы любите пить какой-то красный непонятный чай, и серый цвет в одежде. Миссис Кали звонко рассмеялась. Дженнифер прикрыла глаза — дятел в голове замолотил сильнее.       — «Какой-то красный непонятный чай» называется каркаде! Странно, вроде известный чай, а половина детей, когда его видит, смотрит такими глазами, будто я вампир и пью кровь! Волшебница ещё посмеялась, а успокоившись, сказала:       — В любом случае, твои наблюдения — очень немногое обо мне. На самом деле, ты и понятия не имеешь, кто я. А я сильна. И я прекрасно вижу, как ты, пытаясь прикрыться уроками и прочей неумелой ложью, в последнее время перестала ко мне приходить. Перестала мне доверять, и это в какой-то степени правильно, хоть и ужасно обидно. Но нельзя же доверять тому, кого плохо знаешь, верно, Дженни? Пусть он и делает для тебя всё, что может (Дженнифер повинно ссутулила плечи, но миссис Кали этого будто не заметила). Не люблю о себе говорить… Вспоминая прошлое, я погружаюсь в него всё глубже и глубже. Сильнее и сильнее. Становлюсь мрачнее и мрачнее… Но я дорожу тобой, твоей дружбой, Дженни, потому что у меня, отчасти отвергнутой, почти нет друзей. Ты знаешь, как это трудно и больно. Поэтому, если хочешь, я расскажу тебе о себе.       Дженнифер, старающаяся не упустить ничего из витиеватой речи, чуть не вздрогнула, когда заметила, что Аранэя смотрит на неё этим своим новым, пронизывающим насквозь стальным взглядом, от которого душа леденеет. В последний раз так на неё действовал второй голос профессора Квиррелла. Далеко не самое радужное воспоминание.       — Я дам тебе ингредиенты информации. А ты, пользуясь приобретёнными знаниями и жизненным опытом, возьмёшь из моего рассказа нужные, отметёшь те, что по-твоему, лишние, и сваришь зелье истины. А испив — узришь, что я из себя представляю. О’кей? — резко переменилась в лице миссис Кали, употребив словечко из подросткового жаргона. Из её уст оно прозвучало более чем чужеродно. Дженнифер молча кивнула, приказывая противоречивым эмоциям заткнуться и слушать.              — Итак, с чего начать, — вздохнув, миссис Кали потянулась, сцепив руки над головой в замок. Платье на её груди натянулось, обрисовав гибкий, как лоза, стан. — Давай, для начала я заварю нам чай. Чаепитие всегда благотворно влияет на разговор. Тебе кофе, шоколад, чай?       — Чёрный чай, пожалуйста.       — С пятью ложками сахара, как всегда?       — Вот зачем вы эту страшную правду говорите вслух?       — Спокойно, — посмеялась с ней миссис Кали, направляясь к маленькому столику с простеньким чайным сервизом. — Я сама большая сладкоежка. Обожаю шоколадки «Баунти».       — Я тоже, — со знанием дела кивнула Дженнифер. Принимая чашку, она осознала, что сладость, названная Аранэей, вообще-то магловского производства. Чистокровная волшебница любит магловские шоколадки и презирает шоколадных лягушек и «Берти-ботс». До чего странная женщина. «Ну давай, — подумала она, смотря как миссис Кали с удовольствием отхлёбывает свой любимый каркаде. — Посмотрим, что ты за птица».              

***

                    — Начну я с любопытствующего вопроса, — серебряные глаза игриво сверкнули над ободком чашки. — Как думаешь, сколько у меня было семей, Дженни? Дженнифер удивлённо на неё посмотрела, по виду довольную произведённым эффектом.       — Две?..       — На самом деле четыре.       — Ого!       — Да. И имя у меня не одно. Как это, я сейчас объясню.        Началась моя история в городе Дерби, в южной части церемониального графства Дербишир, где тридцатого октября 1940 года, поздним вечером, одинокий прохожий услышал детский плач. Идя на крик, мужчина спустился к реке Деруэнт, где на берегу, в примятых кустах, нашёл новорождённую девочку. Этой девочкой, как ты прекрасно поняла, оказалась я. Так как удача не баловала меня своим излишним вниманием с самого рождения, в тот год жители Дерби сетовали на аномально рано наступившую зиму. Мрачная серость, река, покрывшаяся ледяной коркой, колючий мороз, и в эту «дивную» погоду моя биологическая мать оставила меня, малышку, буквально нескольких часов от роду, под чугунным мостом, завёрнутую в одну тонкую мужскую рубашку. Её так и не нашли, и я до сих пор не понимаю, что может двигать человеком, чтобы хладнокровно оставить своего ребёнка на верную смерть. Меня не оставили в роддоме, не отнесли в детдом, как это было с тобой, и даже не потрудились подкинуть на порог дома, как это было с твоим другом, Гарри Поттером. Меня не укутали в тёплое одеяльце, чтобы дать хотя бы мизерный шанс дожить до утра, когда люди пойдут на работу.       Мозг младенца в первые часы начинает впитывать в себя информацию из внешнего мира, и если у обычных детей это тепло маминых рук и вкус материнского молока, то у меня это холод промёрзшей земли и одиночество. Однако госпожа фортуна не совсем отвернулась от меня, и когда меня обнаружил магл, я практически сразу же попала в семью. В больнице в которую меня привезли, работала моя вторая, приёмная мама — миссис Аванти Рид — через месяц я была у неё дома. Приютившая меня медсестра была эмигранткой из Южной Азии, в Дерби она нашла работу, вышла замуж за британца Чарльза Рида, и прожила с ним, насколько я знаю, десять лет. До того скандального момента, когда раньше времени вернулась с работы, и застала его в объятиях официантки из местного кафе, после чего отсудила почти всё нажитое имущество в браке. Но это было далеко после.       Чтобы лучше осветить мотивы моего быстрого удочерения, просвещу, что на родине моей второй мамы, в Индии, к людям с белой кожей относятся с большим почётом. Индийцы даже считают, что если «белая госпожа» поцелует ребёнка, то ему обязательно будет счастье. Когда Аванти (по внешности полная моя противоположность) увидела меня, она углядела знак судьбы. Крохотная девочка с белой как снег кожей, с маленькой белоснежной прядью у лба и светло-серыми глазами. Несмотря на то, что я представляла собой «кота в мешке» — ребёнок без каких-либо корней: прочерки вместо родителей, придуманная дата рождения — она вцепилась в меня, не желая никому отдавать. Не знаю, какое имя у меня было до, и было ли оно, но после удочерения меня нарекли Девикой — на индийском означает «маленькая богиня». Девика Рид. Я прожила с этим именем всего три года, и в памяти то время сохранилось очень смутно, довольно обрывочно, больше всего мне запомнились уютные семейные вечера. Они у меня ассоциируются с тёплым оранжевым светом, скорее всего по элементарной причине — обои на кухне были оранжевыми… Папа о чём-то увлечённо и совершенно непонятно для моего детского ума рассказывал, активно жестикулируя, мама пила любимый красный чай (да-да, любовь к каркаде я унаследовала именно от неё), а я, слушая родителей, чувствовала себя птенцом в маленьком укромном гнёздышке. Для спокойствия трёхлетней девочки более чем достаточно. А потом это укромное гнёздышко разворотили волшебники.       В 1943 году министр магии — в ту пору это был Леонард Спенсер-Мун — подписал указ об изъятии детей-волшебников, рождённых в семьях маглов, с дальнейшим их «вливанием» в семьи волшебников. Дело в том, что на пост министра пришёлся довольно тяжёлый период международного волшебного и магловского конфликта. Всемирному статуту секретности угрожал Тёмный маг Геллерт Грин-де-Вальд, уверенный в идее расового превосходства чародеев над маглами. Исходя из его идеологии, колдуны не должны скрываться и прятаться в тени. Грин-де-Вальд развил бурную деятельность и под знаменем «Ради общего блага» обрёл немало единомышленников. Как часто бывает, за красивыми лозунгами скрывалось примитивное стремление к диктатуре и тиранству магов над простыми людьми. Волшебники разделились на два лагеря: те, кому пришёлся новый порядок по вкусу, и те, кто ему воспротивился. Между этими двумя партиями велась настоящая война. Жуткая головная боль для министра. И до кучи в тот период участились случаи появления обскуров…       — Простите, обскуров?       — Это то, во что может превратиться ребёнок-волшебник, вынужденный долгое время скрывать или подавлять свою магическую силу. Внутри него образуется паразитический сгусток тёмной энергии, с которым он не сможет сладить в случае эмоционального потрясения или стресса. А когда обскур теряет над собой контроль, он принимает форму обскури — аморфного чёрного хаотичного образования, размер и мощь которого зависят от врождённой силы хозяина: чем сильнее обскур, тем сильнее обскури. Очень опасная сила. Чрезвычайно. Оказаться на её пути — значит умереть… Ты смотришь так, будто что-то вспомнила. Дженнифер и вспомнила. Маленькую сестрёнку Асторию.       — Аморфное… чёрное… хаотичное… — повторила она, сдвинув брови. В горле пересохло. В Лугнасад Астория играючи чуть не разнесла весь чердак в её доме. Подвесила её и Корнелию в воздухе. Сила маленькой девочки поразила, как и её способность мгновенно превращаться в тёмную тучу. Дженнифер приняла Асторию за одержимую бесами. Но во всём этом есть противоречие — Астории вовсе не нужно сдерживать свою магию, более того, она ходит на какие-то там кружки, где, по словам Корнелии, выпускает пар.       — А в обскура превращаются только от сдерживаемой магии?       — Считается, что да, хотя тема обскуров изучена мало. Когда в городе появляется обскур, а появляется он исключительно в магловском поселении, статут секретности мгновенно подвергается опасности. И, соответственно, никому уже не до изучений. Волшебному миру не нужна огласка. Прежде чем наш светоч, Альбус Дамблдор, осмелился бросить вызов Геллерту Грин-де-Вальду, и победил его в дуэли, меня, как и тысячи других детей, в ком начала пробуждаться магия, отобрали у родителей. Министерство решило проблему с обскурами кардинально.       Родителям «Обливиэйт» — заклинание изменения памяти. А детям сначала передержка в приюте, а потом пристраивание в новые семьи. Жестоко ли это? Я считаю, да. Очень. Никто не имеет права отнимать ребёнка у матери и отца без серьёзной на то причины («Видимо, Министерство посчитало появление обскуров серьёзной причиной» — подумала Дженнифер). Ладно я, изначально приёмная дочь, хотя в три года я считала родителей более чем родными. Но… как рыдали другие дети, этого не передать словами. Они не понимали, что произошло. И никто ничего не объяснял. Казалось, люди, которым поручили исполнять указ Министерства, сами смущены и пребывают в «автономном» режиме.       Получается, утром я ещё была дома, потом в дверь постучали, пришли люди в странном одеянии, ничего не объясняя, наслали на родителей забвение, а меня забрали в двухэтажное здание, где засунули в изолятор, откуда нельзя было выходить. Еду приносили, туалет был в маленькой соседней комнате. В моём распоряжении были железная кровать и тумбочка. Больше в комнате ничего не было… То есть было ещё радио, но по нему транслировали одну песню: «Горечь сироты». Вряд ли специально, но точно по вопиющему попустительству. До сих пор помню слова той песни. Едва они тогда прозвучали — привели меня в дикую панику и прочно засели в голове:        Объясни, мама, в чём моя вина, Толи ты такая, иль судьба моя? Я умираю, мама, а ты — далеко. Кажется, увидеть тебя мне — не суждено.              — Кошмар! — вырвалось у Дженнифер. Придвинувшись поближе, она легонько приобняла миссис Кали. Волшебница была вся напряжена, словно одеревенела.       — Жутко, да? — горько усмехнулась она, оттаяв и приобняв в ответ. — Похоже на какую-то пытку, изощрённое наказание. И никто не объяснил, за что именно наказали. В этом проклятом изоляторе я просидела то ли пять дней, то ли восемь… Если бы в комнате хотя бы было окно, я могла бы наблюдать смену суток, но нет. Комната напоминала большую коробку, только стены её были не из картона, а из бетона, из щелей которого лезли тараканы. Помню, я как-то проснулась, а на подушке, возле самого носа, шевелил усами таракан. Маленький, но всё равно стало мерзко. Время тянулось медленно, мучительно медленно, я всё ждала, когда меня заберут родители. Я тогда совсем не поняла, почему у мамы и папы взгляд стал до жути пустым, бессмысленным, когда дядя в нелепой белой одежде, больше похожей на наволочку, указал на них палочкой.       Никто из персонала со мной не разговаривал. Периодически ко мне подсовывали то совсем маленьких годовалых детей, которые плакали всю ночь, и никто не приходил их утешить, то детей постарше, которые тоже ничего не понимали. Всё это способствует доверию к волшебному миру, не так ли? У меня случались истерики, и выбросы стихийной магии крушили те крохи мебели, что были в комнате. Первым делом накрылось медным котлом радио. Я просто не могла больше слушать безостановочное: «Я умираю, мама, а ты — далеко». Эти слова вызывали боль, слёзы, ярость. Лютую ярость. Перекорёжив железную кровать в узел, разбив в щепки тумбочку и на осколки унитаз с зеркалом, мне становилось легче. Персонал молча приходил, с озабоченным лицом усталой горничной всё восстанавливал, и так же молча уходил. Никто не ругал, никто не утешал. По крикам, плачу, и звукам уничтожения мебели из-за стен, я поняла, что не одна, что рядом заперты другие дети. Что их много. И интересный факт, их проявления истерии успокаивали меня. Слыша их: «Выпустите меня! Мама! Папа! Кто-нибудь! На помощь!», и рокот стихийной магии («эти дети такие же как я»), я переживала их опыт борьбы как свой, и успокаивалась, будто это я устроила дебош, а не они.       Но вот пообщаться с ними — как они пытались переговариваться, крича сквозь стены — меня совершенно не тянуло. Эти дети были наполнены паникой и страхом, заражали ими как болезнью, а мне хватало своих чувств. Думаю, первый урок железной выдержки я получила именно в том приюте. Слушая стенания других, я обрела спокойствие. А за спокойствием пришло здравое мышление. Примитивный анализ происходящего говорил, что нас (детей) не желают мучить. По крайней мере, не специально. Нас прилично кормили, одеяло на кровати было тёплое, туалет каждый день чистили. Словно мы поселились в гостиной и кого-то ждали. Вопрос только, кого? И сколько мы должны ещё ждать?       Анализирование ничуть не умоляло тоски, и когда я перестала есть — причём не из протеста, а из полного отсутствия чувства голода — ко мне стали наведываться три колдуньи. Одна совсем молодая, лет, наверное, двадцати с хвостиком. Второй, скорее всего, стукнуло лет пятьдесят. Ну, а третьей точно перевалило за восемьдесят. Они стали задавать вопросы, и я, изголодавшаяся до человеческого общения, ухватилась за них, точно утопающий за соломинку. «Тебя зовут Девика Рид, верно?» — устало спросила молодая, заглянув в толстый блокнот. «Да, это я» — просто ответила я. К слову, изъятых маглорождённых, активно пытающихся разрушить свою комнатушку-тюрьму, набилось в приют, как консервированной рыбы в банку. С каждым днём они буянили всё сильнее, и пока меня расспрашивали ведьмы с ужасными мешками под глазами от недосыпа, за стенами грохотали бьющиеся об пол кровати и жалобно звенели зеркала. Меня спросили, знаю ли я, кем являюсь. Кто я на самом деле? И я ответила, что я — маленькая богиня.        Дженнифер отпустила смешок, но Аранэя даже не улыбнулась.              — Первый стихийный выброс магии у меня произошёл в два года. Правильнее его назвать короткой вспышкой, произошедшей на заднем дворе. Мама развешивала на верёвке стираное бельё, а я, белоснежное босоногое дитя, сидела на крыльце, и вроде играла в куклы… Или баловалась с прищепками… Точно не помню. Соседи в это время работали, на улице блаженная тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц, да редким рёвом проезжающих мимо машин. Забор вокруг нашего заднего дворика был высокий, но не мог похвастаться надёжностью, и либо уличная собака, проникнувшая к нам, сделала подкоп, либо где-то нашла в нём лазейку. Скорее всего, второе.       Мама застыла с простынёй в руках, услышав за спиной низкое рычание. А я, отвлёкшись от игры, заинтересовано поглядела на серую дворнягу с длинными лапами. Что ей не понравилось в маме — неизвестно, но выглядела она достаточно угрожающе. Нос собрался гармошкой, превратив её морду в страшную маску. Сцепленная пасть демонстрировала ряд острых зубов с устрашающими загнутыми клыками. Мама, боясь сделать резкое движение, стала тихо-тихо отступать за плетёную корзину, стоявшую на земле. Но собака зарычала громче. «Девика, быстро иди домой!» — дрогнувшим голосом скомандовала мне мама, но я осталась стоять на месте. Два года — слишком малый возраст для безукоризненного послушания. Да и собака меня поразила. Это были не те комичные пудельки, жившие у соседской тётушки, умеющие вставать на задние лапки ради лакомства. Не та большая выдрессированная овчарка полковника, жившего внизу улицы. Это была обычная, тощая до состояния скелета, дворняга. Совершенно невоспитанная и, возможно, болеющая бешенством, отчего она себя так и вела. Но её чистая, неприкрытая агрессия показалась мне вдруг по-особенному интересной. Великолепной! Прекрасно первобытной. Никакого притворства, никакого смягчения, одно прямолинейное предупреждение. «Сделай шаг — я нападу». Не могу описать, что со мной тогда случилось. Целый коктейль чувств! Восхищение, трепет, восторг, страх за маму, желание ей помочь, желание продолжать наблюдать за собакой. Логично рассуждать в два года очень сложно, я больше чувствовала. Мама закричала: «Девика, ты что?! Немедленно вернись! Вернись!», не на шутку испугавшись, когда я спустилась с крыльца и стала подходить к собаке.       Это воспоминание очень яркое. Я помню как шла, неуклюже перебирая ногами, трава покалывала ступни. Солнце, напоследок блеснув из-за верхушки забора, скрылось, и картинка, больше не окутанная солнечным туманом, стала чётче. Дворняга повернула голову, адресовав звериный оскал уже мне. Её выпирающие рёбра были как обручи на бочке. Я перевела взгляд с них на белые клыки, а потом заглянула собаке в глаза. Я почувствовала себя ныряльщиком, погружающимся в тёмные омуты её зрачков. Меня затягивало в них. Я ощутила страх… Но не свой страх, а её! Мне передались чувства несчастной, брошенной собаки. Она болела. Страх, злость, голод, что-то ещё… За заворожённостью и упоением, возникло чувство, что я намного сильнее её, хоть физически и намного меньше. Моё тело стало лёгким, наэлектризованным, под глазами будто образовался лёд… Собака моментально спрятала оскал, поджала хвост и, трусливо взвизгнув, убежала за кусты. А мама подхватила меня на руки.       Моя стихийная магия редко когда разрушала, или левитировала предметы, как твоя. Моя магия действовала иначе. Я могла успокоить маму, папу, или встревоженных соседей, стоило мне заглянуть в их глаза… искупаться в их взгляде. Во время контакта я начинала чувствовать то же самое, что они, а затем навязывала (хотя это определение не совсем верно) им уже свои мысли и чувства. После случая с собакой, моя мама убедилась в уверенности, что ей не показалось моё вмешательство в настроение её и окружающих. Что я — особенный ребёнок. «Знаешь, кто ты, Девика?» — говорила она. — «Ты моё маленькое божество. Ангел, ниспосланный с небес. Я так люблю тебя, родная». Эх, мама…              — Вы не пробовали вернуться к ней, при возможности? — спросила Дженнифер и неожиданно на неё нахлынуло воспоминание, ответ другой женщины, похищенной в детстве у родителей, чью психику полностью перекроили, изувечили.        «Было слишком поздно».              — Было слишком поздно, — тихо произнесла миссис Кали, глядя перед собой и не заметила, как Дженнифер вздрогнула. — И возможность такая представилась мне далеко не скоро.        Аранэя замолчала, продолжая смотреть сумрачным взглядом в стену. Дженнифер не хотела нарушать ход её воспоминаний, или капризно дёргать в столь откровенный момент. Когда молчание затянулось, она осторожно поинтересовалась:       — А что сказали колдуньи, когда вы ответили, что вы — маленькая богиня?       — Ха, — улыбнулась миссис Кали, расправив плечи. — Посмеялись, конечно. И сказали, что я, несомненно, гораздо больше маглов, но точно куда меньше божества. Рассказали, кем я являюсь на самом деле, что значит «маглы» и про многое, многое другое, стараясь всё доносить простым языком для трёхлетнего ребёнка. На мой прямой вопрос, когда меня заберёт мамочка, они переглянулись и сообщили радостную на тот момент новость, что завтра. Мамочка заберёт завтра. Я готова была их заобнимать и прыгать от счастья.       А на следующий день радость сменилась шокированным непониманием — вместе с тремя колдуньями в мою скромную обитель зашли не мама с папой, а незнакомые мужчина и женщина. Они поздоровались, я сдержанно поздоровалась в ответ, я вела себя вежливо. Но когда незнакомая женщина взяла меня за руку, пытаясь куда-то увести, я запротестовала, отчаянно упёрлась руками, ногами. На применение силы, я отреагировала выбросом стихийной магии. Ух, как колдуньи кричали мне: «Девика Рид, немедленно успокойся!», но куда там! Я заглянула в глаза «новоявленного папаши», желая мысленно передать ему всё своё презрение, всю свою ненависть за обман. Закончилось тем, что он чуть не упал в обморок, когда поднёс руку к лицу, и на неё капнула кровь, потёкшая двумя тонкими дорожками из его ноздрей и ушей. Супруга подхватила его под руку и вовремя уволокла прочь — я со своей злостью совсем не отдавала себе отчёт в том, что делаю. И я была сильна. Началось всё с «Мерлин, она — такой ангелочек!» и закончилось «Моргана всемогущая, да она демон! Демон!». Забавная перемена, не находишь?       Колдуньи, оправившись от погрома, налетели на меня разъярёнными фуриями, начав причитать, охать и ахать, как отвратительно я себя повела и каких хороших родителей отвергла. У меня началась истерика. Я кричала, повторяя как заведённая, что у меня «уже есть родители, уже есть родители!». Колдуньи же отвечали: «Они — маглы! С маглами тебе жить нельзя!». На вопрос: «Почему нельзя?!». Шёл ответ: «Таков закон». Тогда я начала вопить, что мне плевать на их законы. «Плювать» — как я тогда выговаривала. Топала ногами, требуя, чтобы меня немедленно вернули моим маме и папе. Это была беда…       Ещё неделю со мной спорили, уговаривали, убеждали, пока я методично отпугивала потенциальных родителей. Взорвать их голову я больше не пыталась, но любую попытку сблизиться воспринимала в штыки, сразу призывая магию на помощь. Хм, я вот думаю, а стоит ли называть её стихийной, если я осознанно призывала чары? Впрочем, не важно.       Колдуньи смешно злились и бранились. Это была война. Я никогда до этого не проявляла настолько сильного непослушания, моя мама легко со мной управлялась. А тут выяснилось, что я, оказывается, упряма до ужаса, вздорна, противна, что у меня дурное сердце, и за ликом ангела скрывается гремлин. И смех, и грех. Самая пожилая ведьма любила причитать: «Как ты не понимаешь, неблагоразумная девочка, мы хотим дать тебе семью, которую ты заслуживаешь. Ты — волшебница, и должна жить с волшебниками». А я упрямо гнула своё: «Не хочу ничего знать! И ни с кем чужим я не пойду! Верните меня моим родителям!». Данные споры продолжались изо дня в день. В конце концов пожилая колдунья не выдержала и схватив меня за локоть, подтянула к себе, зашипев мне в лицо: «Знаешь что, красота моя малолетняя, ты слишком важного о себе мнения. Больно важна птица, как я погляжу. Мы устали плясать под твою дудку, и если ты не примешь нормально новых родителей…» «А я их не приму!» — перебила я, сверля её влажные, какие-то рыбьи глаза, жёстким взглядом. С каждым её словом меня обдавало вонючим смрадом из старушечьего рта. Гнилые зубы, проблемы с желудком, запах морских водорослей — лекарств. « …тогда жить тебе бездомной бродяжкой на улице и питаться исключительно объедками с помоек, коль такая строптивая» — договорила старуха, довольно прищурившись, так понравился ей укол, нанесённый мне. На помощь якобы мне, а на самом деле ей, пришла молодая колдунья, заговорив слащаво-учтивым тоном: «Пойми, миленькая, возврата нет. Мы понимаем твоё расстройство, но твои бывшие родители больше тебя не помнят, не знают». «Они меня увидят и сразу вспомнят!» — упрямо твердила я. «Нет, это невозможно. У них началась новая жизнь. Без тебя. И у тебя жизнь начнётся другая. А если тебя удочерят богатые чистокровные…» «Как те, что приходили ранее» — не удержалась от ворчания старая колдунья. « …то вовек не знать тебе горестей и печали» — договорила молодая. Я закричала, что «хочу вернуться к своим!» на что услышала: «Возврата быть не может. Смирись».        В один из таких скандалов не выдержала колдунья среднего возраста, заявив: «Да чего ты заладила с этими бывшими родителями то! Они же тебе даже не родные!». На моё непонимание, она рассказала, что на самом деле меня нашли на улице, что моя мама — вовсе не моя настоящая мама. Я растерялась, а им это было на руку. Пока я ходила как в воду опущенная, наконец-то притихшая, они завели свою привычную шарманку о хороших, уважаемых, новых родителях. Пожилая ведьма предупредила: «Они придут завтра. Они заинтересованы забрать тебя домой. Твой последний шанс. И если ты опять заартачишься и упустишь его, я лично пинком под зад вышвырну тебя на улицу, как противную безродную дворнягу. Настолько ты меня достала! Мне в мои преклонные лета, с моим остеохондрозом только с тобой тут и вошкаться целыми днями, да ночами, сил нет уж никаких... Выкину без сожаления, и живи тогда с уличными котами, да милостыню клянчи у господ».              — Я бы сбежала, — заявила Дженнифер, ощущая нешуточный гнев. — А перед побегом не выдержала бы и плюнула кому-нибудь из них в рожу. Мерзкие гадины!       — Сбежать оттуда было невозможно, — покачала головой миссис Кали. — Да и не суди этих ведьм строго. Им было поручено «расфасовать» изъятых детей по семьям волшебников, и как можно быстрее. Особый почёт и уважение, если удастся запихнуть маглорождённого в семью к чистокровным. Им приходилось не только непрерывно лебезить перед семьями волшебников, нахваливая нас, сироток, на все лады — и какие мы умницы-разумницы, и какие мы талантливые («и как такие таланты могли уродиться у маглов!»), и какие мы крепенькие — но и заодно уговаривать нас. Я ведь далеко не единственная, кто отвергал новых родителей, требуя возвращения к прежним. Сплошные нервы и стресс. Как мне обещали, на следующий день вместе с тремя колдуньями ко мне пришла моя третья, приёмная семья. Почтенная чета Броклестов.        Миссис Кали резковато встала, под предлогом заварить себе и Дженнифер новый чай, достала из тумбочки стеклянную вазу с конфетами. Движения рук были несколько дёрганными, выдавая нервозность. Опустившись в кресло, с приглашением «угощайся», она пододвинула к Дженнифер чай и конфеты, после чего отхлебнула из своей кружки и продолжила:              — Происходящее знакомство было мне ужас как противно, но я не стала закатывать бунт. Слишком устала от истерик, гнева, споров и постоянного заключения в скучной убогой комнате. На меня напялили простое голубое платье с лентами, на руки натянули кружевные митенки, причесали волосы, подрумянили щёки. В общем, моих новых родителей ждала маленькая очаровательная кисейная барышня. То, что и желала увидеть моя новая maman. Едва молодая чародейка вошла в комнату, как сразу воскликнула: «О, Господи, Уэйн, поглядите! Поглядите, какая прелесть! Belle!», и прижала холёные руки к груди. В ту пору ей исполнилось сорок пять лет, но её писклявое причитание — просто песня из оперы глупости и фальши — будто принадлежало восемнадцатилетней профурсетке. «Какое прелестное дитя! Ты же мой сладенький потерянный воробушек! Сколько она уже здесь томится?» — обратилась она к моим благодетельницам, как называли три колдуньи сами себя. Средняя ответила: «Две с половиной недели, мэм». Имена колдуний меня не интересовали, я их презирала, как и весь приют, в котором меня заточили, довольно скоро я стала называть их просто «Младшая», «Средняя», и «Старая». И называя их так, я испытывала мрачное удовлетворение от своей детской беззубой мести. Новая мамуля залопотала: «Ох, бедный воробушек! Неужто эту прелесть, эту жемчужинку с такой аристократической внешностью никто не захотел взять под своё крылышко?», а я, сохраняя на лице маску вежливого отчуждения, молча разглядывала её. Благодетельницы бегло переглянулись, и Старшая начала объяснять: «Вы знаете, сударыня, кому попало мы не можем доверить девочку, а прежние господа, признаться, не показались нам достаточно надёжными». Помню, мистер Броклест, глядя на меня как на воришку, грубовато произнёс: «Эво оно как». Он пытался понять, есть ли во мне какой подвох. Так рассматривают лошадей, на вид годных, породистых, но продающихся по подозрительно дешёвой цене. Всё также задумчиво сдвинув тёмные густые брови, он достал из кармана жилета табакерку, украшенную золотой резьбой и маленькими драгоценными камнями, заискрившимися на свету всеми цветами радуги. Мне табакерка показалась изящным произведением искусства. Когда он откинул крышку, начала играть лёгкая мелодия, но миссис Броклест раздражённо его одёрнула: «Мерлина ради, Уэйн! Хотя бы здесь, в приюте, полного сироток, полного несчастных крошечек, не надо вдыхать эту гадость! Уберите её немедля!». Мистер Броклест сделал недовольное лицо от помыкания жены, но табакерку убрал. В дальнейшем я видела, что это его постоянная реакция на приказы мамы. Миссис Броклест достала из маленькой сумочки волшебную палочку (я ещё удивилась, как столь длинная вещь в сумочке этой уместилась) и наколдовала «Люмос». Я подошла к ней зачарованная, словно мотылёк, летящий на маленький огонёк палочки.       Пусть моё знакомство с волшебным миром началось с насилия, волшебство не могло не взволновать мою юную душу. Когда прислуга приходила восстанавливать мою комнату после погрома, я с живым интересом наблюдала за каждым взмахом волшебной палочки. Это, честно говоря, тоже поумерило мой пыл в попытках улизнуть из приюта, или продолжать бунт. Я осознала на уровне инстинкта, сколь сильны люди, похитившие меня. Даже сбеги я, неужто они бы меня не отыскали, притащив за загривок обратно, как непослушного щенка?       Что касается Броклестов… Когда новые родители только появились на пороге, они показались мне комично похожими на фигуры треугольника и круга. А потом меня сбили с толку их грандиозные наряды, представляющие роскошь высшего сословия волшебников. Немного похожие я видела на куклах в гостях у магловской бабушки по папиной линии. Бабушка ещё не разрешала их доставать с витрины шкафа, тем более играть в них, так как они являлись дорогими, коллекционными.       Мама — Роза Броклест — обладала хорошей фигурой с величавой осанкой, высоким ростом, и лицом с римскими чертами — в нём сквозило нестерпимое высокомерие. Пышное малиновое платье с золотой каймой очень ей шло, придавало величие титулованной дамы (полагаю, именно этого она и добивалась своим туалетом). Чёрные, завитые в тугие локоны волосы отливали глянцем. Все называли её настоящей зрелой красавицей, да она, несомненно, таковой и была, если говорить лишь о внешности, не затрагивая деспотичный нрав. Ещё при первой встрече я заметила что несмотря на натужно ласковый лепет, глаза её под тонкими бровками горят ярким беспощадным огнём. О, это были даже не цветочки, а так, лёгкие бутоны. Цветочки и ягодки созрели потом. Мне предстояло прожить с ней пятнадцать лет, и познать все грани её характера. Но, несмотря на первое впечатление, мама вовсе не была глупой, во всяком случае ей хватило ума придерживать свой очень чванный, очень безапелляционный тон исключительно для семьи и слуг, исключительно в стенах родного дома. На людях же она звала домашних уменьшительно-ласкательными прозвищами, порхала как бабочка, и часто смеялась. Смех у неё был высоким, язвительным, неприятным для меня.       Не особо обнадёжил и вид нового отца. Мистер Уайт Броклест, мракоборец в отставке, ворчливый и обрюзгший. Суровые черты лица, низкий лоб. В глазах его я особо не заметила ума. Ну, а дальше разговор шёл так, будто меня не было в комнате. Взрослые люди обстоятельно обсудили погоду, как новые родители добрались до приюта, а потом миссис Броклест, удивительное дело, попросила поподробнее рассказать про меня. «Ну, она совсем не глупая» — начала Младшая. — «Хитренькая, самолюбивая. С хорошей фантазией. Воображает себя принцессой, любит покапризничать. Не хочу пирожное, хочу мороженое, все кругом идиоты и носите меня на руках. Но так-то практически обычная девчонка. Милая, общительная». «С хорошими способностями, не лентяйка, — добавила Средняя. — «Критику принимает, на замечания реагирует». «Она — чистокровная волшебница» — с непонятным мне апломбом заявила Старая. На эту новость новоиспечённые родители вылупили глаза сначала на неё, потом на меня. Они не могли понять, как так вышло, что чистокровную малышку удочерили маглы. Для них это было невероятно.              — А как определили, что вы — чистокровная? — поинтересовалась Дженнифер. — Всё-таки нашли биологических родителей?       — Нет, есть заклинание, определяющее чистоту крови. Называется «Сангвиверу». От латинского «sanguis» — кровь, и «verum» — истина. Довольно простое заклинание, безошибочно определяющее сквибов, маглорождённых, полукровок и чистокровных. Слышала о таком? Ну, конечно нет, — сама себе ответила миссис Кали, поморщив нос. — Это заклинание давно перестали применять, в нынешнюю пору оно считается бестактным и грубым. К слову, и указ об изъятии маглорождённых продержался всего год от силы, после чего журналисты вызнали все подробности отъёма, расписали в красках в каких условиях содержатся изъятые дети, и вызвали громкий общественный резонанс. Но я и тысячи других детей успели стать жертвами идиотии Министерства… Пока я на своих эмоциях не увела разговор в дебри, где бы с удовольствием прошлась по умственным способностям работников Министерства магии, вернёмся в пункт отъёма. Там решилась моя судьба, на которую тогда я сама никак не могла повлиять.       Если молодая колдунья из троицы благодетельниц, вспоминает тревожными вечерами, как она прилежно исполняла указ, и смеет утешать себя мыслями, что я всё равно ничего не помню — то пусть свалится где-нибудь с метлы и сломает себе шею. Ибо я помню всё! Я помню каждое слово из разговора колдуний с Броклестами. Всё во мне тогда кипело, буйствовало, жгло, я не осознавала, но чувствовала себя так, будто меня продавали, как дорогой товар или породистую скотину. Отняли у одних родителей и с наглой миной продавали другим.       Мою чистую кровь выявили ещё на второй день пребывания в приюте. Весь персонал воззрился на меня в точности как Броклесты. Никто не мог поверить, что такое возможно! И подозрения мистера Броклеста заметно усилились. Он сказал: «Хотите сказать, что какая-то чистокровная семья просто выкинула ребёнка на улицу? Довольно абсурдно, не находите?». А новой маме всё нипочём. Со словами «несчастная крошка», она нагнулась и потрепала меня за щёку. Никогда не понимала подобной ласки. Мистер Броклест не спешил приглашать меня под крышу своего дома. Глядя на него, могло вообще сложиться впечатление, что сам он не особо-то и горел желанием переться в приют, как и удочерять кого-либо из маглорождённых. Сдаётся мне, мамуля притащила его под угрозой своего плохого настроения. Именно так часто и происходило. Вердикт Старой колдуньи был зловещим: «Не столь невероятна тайна, что у чистокровных рождаются незаконнорождённые дети. И не секрет, что порой избавляются от них весьма бесчеловечно. Что поделать, бастардов всю жизнь преследуют насмешки и поношение. Ни в чём не повинные плоды необдуманной страсти страдают не менее, чем их непутёвые мамаши». К великому сожалению, она была абсолютно права. На Маманю слова Старой колдуньи не произвели никакого эффекта, не знаю, слушала ли она её вообще. Она едва ли не подпрыгивала от нетерпения («Батюшки мои, Уэйн, мы должны забрать её домой»). Всё больше она напоминала мне ровесницу, выпрашивающую новую куклу у отца. Родители узнали, что я чистокровная, здорова как единорог, не страдаю аллергией, или какими другими недугами, и забрали меня домой. Первое, что сделала мама — сменила мне имя. Отныне меня звали Аранэей. Аранэя Броклест. Как у тебя началась новая жизнь в доме Лайтов, так у меня началась новая жизнь в доме Броклестов.        Аранэя смолкла, потупила взгляд, после чего изрекла:       — На сегодня, думаю, хватит.       — Что? — опешила Дженнифер. — Но…       — Подходит время ужина. Да и все эти воспоминания… Я устала, Дженни. День выдался нелёгкий. Пойми меня. Дженнифер кивнула, порой действительно переживая воспоминания прошлого, начинаешь чувствовать себя измотанным, будто прошёл несколько миль по ухабистой дороге.       Попрощавшись, она вышла из кабинета, и оказавшись за дверью, в полной мере осознала, насколько сильно устала. Полное эмоциональное истощение, какое бывает после очень сложной контрольной работы. Сначала хотелось пойти, рухнуть спать. И плевать на домашние задания! Но разве могла Дженнифер отложить на потом газету с именами Пожирателей Смерти? Конечно же, нет!        На всей скорости она побежала за сумкой, а потом в сторону класса кройки и шитья. По дороге её окликнул Перси Уизли: «Эй, не бегать по коридору», но она понеслась дальше, понадеявшись, что староста Гриффиндора плюнет на её мелкое правонарушение (не плюнул, у Слизерина были отняты три балла).               Позабыв про ужин, уроки, учебник Принца-полукровки, Дженнифер развалилась на стуле, закинув ноги на парту (такое вопиющее поведение было возможно только в заброшенном классе), и взахлёб читала газету, вооружившись листом пергамента и пером с чернилами. Сказать по правде, читать про политику (а Тёмный Лорд тесно связан с политикой) ещё зануднее, чем сидеть на уроках профессора Бинса. Не относись её отец к Пожирателям Смерти, чёрта с два она интересовалась бы этой темой. Тем более пока она читала про «подвиги» особо рьяных слуг Тёмного Лорда, волосы на её голове вставали дыбом. Слишком легкомысленно она подошла к теме криминального мира, подробное описание злодеяний серийных убийц и маньяков — нелёгкое чтиво для юного создания одиннадцати лет. Да и не верилось, что в волшебном мире, который казался Дженнифер сказкой, есть место подобному. Хотя, если подумать, нашлось же место оборотням.       Прочитав половину статьи про поимку и суд Пожирателей, Дженнифер стала ловить себя на том, что сидит как изваяние в напряжённой позе, и раз в две-три минуты бессознательно обводит класс сосредоточенным взглядом, ещё и часто оглядывается; а не следит ли кто за ней? Размяв хрустнувшую шею и напомнив себе, что в Хогвартсе уж точно нет никого из приспешников Тёмного Лорда, она постаралась ухватить суть из гнетущей статьи.       В стане Тёмного Лорда царила своя иерархия, с железной дисциплиной и бесспорным повиновением. Возглавлял организацию, естественно, Тот-Кого-Нельзя-Называть, за ним шли Авгуреи — слуги, стоящие максимально близко к нему, они его телохранители, они же его правая рука. Всего, за всё время существования организации, их было двое: Джеро Бадд и Мирея Эрза Тюдор. Что касается Джеро Бадда, даже на колдографии его внешний вид внушал страх. Огромный чернокожий, под два метра ростом, с длинными, толстыми дредами. В его взгляде читалась хищная жестокость, беспощадность, одиночество, логический склад ума. Серийный убийца, известный под прозвищем «Жнец». Не удивительно, что он нашёл общий язык с Тёмным Лордом. Когда требовалось подрезать сразу всё родовое древо неугодных, на задание шёл именно он. Маньяк совершил более семидесяти убийств, однако до суда не дожил. По показаниям соучастников погиб в логове Осквернителей, в 1973 году. В том же году, в том же логове, нашла свою смерть вторая Авгурия — Мирея Эрза Тюдор. Красноволосая женщина, за миловидным обликом которой скрывалась страшная сущность отравительницы. Обладая крайне завышенной самооценкой, сверхобидчивостью и мстительностью, ведьма отравила не меньше сотни маглорождённых, мужа, отказавшегося проникнуться лояльностью к Тёмному Лорду, и родную младшую сестру, так как та непростительно родилась сквибом. По показаниям являлась не просто слугой, а бывшей наставницей самого Тёмного Лорда.       Несколько Пожирателей Смерти сообщали, что был ещё и третий Авгурей, но на проверку информация осталась на уровне слухов и домыслов. Получается, подытожила Дженнифер, Тёмный Лорд потерял своих Авгуреев, но у него остались Вальпургиевы рыцари — тот самый Ближний круг, элита Пожирателей Смерти. Им дозволено присутствовать при обсуждении и планировании операций, дана возможность лично встречаться с Тёмным Лордом, участвовать в особо важных операциях, а так же командовать собственным отрядом, состоящим из Пожирателей Смерти классом ниже.       Дженнифер начала выписывать список и наткнувшись на фамилию Нотт, почувствовала, как тревожно забилось сердце. Она была готова (или думала, что готова) к тому, что встретит знакомые фамилии, и всё равно найти среди преступников отца Теодора оказалось страшно, жутко. Вот почему миссис Кали сказала, что он ей не друг…       — Вполне ожидаемо… — пробормотала она, начав писать имя, в скобках рядом чистоту крови, место учёбы, решение суда и имя ребёнка, благо журналисты страсть как любят скандалы, интриги, расследования. Они катком прошлись по каждому из подсудимых, вынюхав все подробности их личной жизни.        1) Монти Мальсибер-старший (Чистокровный. Учился в Слизерине. Приговорён к пожизненному сроку в Азкабане. Женат на Габриэлле Крауч. Сын: Максимилиан Мальсибер) 2) Габриэллa Мальсибер (Чистокровная. Училась в Академии Магии Шармбатон. Оправдана. Замужем за Монти Мальсибером. Сын: Максимилиан Мальсибер) 3) Максимилиан Мальсибер (Чистокровный. Учился в Слизерине. Приговорён к пожизненному сроку в Азкабане. Не женат. Детей нет).        Дальше по списку шёл Бенджамин Нотт, и хоть Дженнифер решила подробно не вчитываться в перечень преступлений совершённых каждым Тёмным магом (на столь подробное изучение могла уйти неделя, и ещё неделю бы она «отходила» от полученных знаний), но пропустить Нотта-старшего она не смогла.        4) Бенджамин Нотт-старший (родился 6 июня 1924 года. Чистокровный. Учился в Слизерине. В 1978 году женился на Августине Бёрк, и в 1980-м у них родился сын Теодор. Занимался вымогательством и вербовкой новых Пожирателей Смерти. На его счёту шесть убийств, что по сравнению с достижениями его «коллег» — довольно скромно. Смог убедить Визенгамот, что все свои преступления совершал под заклятием «Империус», поэтому избежал заключения). 5) Редманд Лестрейндж-старший (родился в 1926 году. Чистокровный. Учился в Слизерине. Женился на Селесте Макмиллан. Сыновья: Рабастан и Рудольфус Лестрейнджи. Приговорён к пожизненному сроку в Азкабане). 6) Селеста Лестрейндж (Чистокровная. Училась в Когтевране. Приговорена к пожизненному сроку в Азкабане. Замужем за Редмандом Лестрейнджем. Сыновья: Рабастан и Рудольфус Лестрейнджи). 7) Рабастан Лестрейндж (Чистокровный. Учился в Слизерине. Приговорён к пожизненному сроку в Азкабане. Не женат. Детей нет). 8) Рудольфус Лестрейндж (Чистокровный. Учился в Слизерине. Как родители и брат, приговорён к пожизненному сроку в Азкабане. Женат на Беллатрисе Блэк. Детей нет). 9) Беллатриса Лестрейндж (в отличие от других Пожирателей Смерти, не отреклась от своего господина, а с гордостью заявила о своей вечной преданности ему, и что она будет ждать его возвращения. Чистокровная. Училась в Слизерине. Приговорена к пожизненному сроку в Азкабане. Замужем за Рудольфусом Лестрейнджем. Детей нет. Сёстры: Андромеда Тонкс и Нарцисса Малфой).              — Малфой?! — удивлённо прошептала Дженнифер и сама у себя спросила, а чего она собственно удивляется? Если проследить родословные волшебников, они почти все связаны, так или иначе, друг с другом. Она посмотрела на колдографию Беллатрисы, и ведьма показалась ей похожей на королеву-разбойницу. Читать её родословную можно было бы как увлекательный роман, а обвинения как криминальный детектив. Загорелая кожа, гордая посадка головы, опасный огонёк в огромных чёрных глазах, корона блестящих чёрных волос. Чувствовалось, что она из древнего благородного рода, но характер у неё далёко не рафинированной барышни-аристократки. В ней кипит властность, внутренняя сила, и огромная самоуверенность. Она полная противоположность утончённой Нарциссы Малфой. Да и средняя сестра — Андромеда выглядит куда более мягкой женщиной…       — Дженни, читай дальше, а то так и просидишь весь вечер, зачитываясь историей мадам Лестрейндж, — заставила себя отвести взгляд от пронизывающих глаз Тёмной колдуньи Дженнифер. «Я вижу тебя, полукровка», будто говорила Беллатриса с колдографии. Дальше по списку, ну надо же, шли Айран Гойл и Каллен Крэбб. Сначала Дженнифер подумала, что они однофамильцы знакомых ей Грегори и Винсента, но колдографии опровергли все её сомнения. Сыновья и отцы практически на одно лицо. Интересно, а уровень интеллекта у их родителей такой же, как у них, или старшее поколение всё же поумнее? Иначе, как они попали в Ближний круг? Странно…        10) Айран Гойл-старший (Чистокровный. Учился в Слизерине. Оправдан. Женат на Табите Селвин. Сын: Грегори Гойл). 11) Каллен Крэбб-старший (Чистокровный. Учился в Слизерине. Оправдан. Женат на Файоне Селвин. Сын: Винсент Крэбб). 12) Дугальд Джагсон (Полукровка…              — Ага!        …Учился в Когтевране. Осуждён на двадцать четыре года. Женат. Есть ребёнок).              — И не указаны имена ни жены, ни ребёнка. Подозрительно, мистер Джагсон.        Облик Пожирателя ни о чём не говорил. Короткие русые волосы с большими проплешинами на висках, хитроватые карие глаза…       — Хм, вроде бы мы не похожи…или похожи? — Дженнифер вглядывалась в нос с горбинкой, мимические морщины стареющего мужчины и не могла понять, похожа она на него или нет. В любом случае, стоит взять его «на карандаш».        13) Бертрам Уилкис (Полукровка. 1958–1980г. Был убит мракоборцами. Учился в Слизерине. Был женат. Остался ребёнок).              — Был женат… Отлично, ещё один подозреваемый.        14) Антонин Долохов (Тёмный волшебник русского происхождения. Учился в Колдовстворце. Чистокровный. Приговорён к пожизненному заключению в Азкабане. Женат на Виктории Гамп. Есть ребёнок).              — Опять-таки «Есть ребёнок», но не указанно, кто он. Или она… Что-то тут нечисто. Мистер Долохов, хоть вы и чистокровный волшебник, вы, на всякий случай, тоже взяты «на карандаш».        15) Виктория Долохова (В девичестве Грехем. Чистокровная. Училась в Когтевране. Оправдана. Замужем за Антонином Долоховым. Есть ребёнок). 16) Уолден Макнейр...              — А вот и отец Вербурга.        (Полукровка. Учился в Школе Магии и Волшебства Дурмстранг. Оправдан. Женат на Хильде Уэлч. Двое детей. Сын: Вербург Макнейр).              — Стоп! Стоп! Стоп! Двое детей? У Вербурга есть брат? Или, может, сестра? «На карандаш»!        17) Хильда Макнейр (Чистокровная. Училась в Слизерине. Оправдана. Замужем за Уолденом Макнейром. Двое детей. Сын: Вербург Макнейр). 18) Август Руквуд (Полукровка. Учился в Когтевране. Приговорён к пожизненному заключению в Азкабане. Разведён. Двое детей).              — Ты в списке.        19) Талбот Трэверс (Чистокровный. Учился в Гриффиндоре. Приговорён к пожизненному заключению в Азкабане. Не женат. Детей нет). 20) Эдвин Эйвери-старший (Чистокровный. Учился в Слизерине. Приговорён к пожизненному заключению в Азкабане. Женат на Алоизе Кросвет. Сын: Этан Эйвери) 21) Алоиза Эйвери (Чистокровная. Училась в Когтевране. Приговорёна к пожизненному заключению в Азкабане. Замужем за Эдвином Эйвери. Сын: Этан Эйвери). 22) Этан Эйвери (Чистокровный. Учился в Слизерине. Оправдан. Не женат. Детей нет)              — Не захотел идти за своими родителями в тюрьму?        23) Абраксас Малфой (Чистокровный. Учился в Слизерине. Оправдан. Женат на Елизавете Шафик. Сын: Люциус Малфой). 24) Люциус Малфой (Чистокровный. Учился в Слизерине. Оправдан. Женат на Нарциссе Блэк. Сын: Драко Малфой). 25) Амикус Кэрроу (Чистокровный. Учился в Слизерине. Приговорён к пожизненному заключению в Азкабане. Не женат. Детей нет). 26) Алекто Кэрроу (Чистокровная. Училась в Слизерине. Приговорена к пожизненному сроку в Азкабане. Не замужем. Детей нет).        В газете вскользь упоминалось, что есть ещё один оправданный Пожиратель Смерти из Ближнего круга, но его имя уже успели зацензурить, и оставалось надеяться, что он не полукровка. Отложив перо и довольно потерев ладони, Дженнифер пробежалась глазами по получившемуся списку. Всё оказалось проще, чем она думала, главное уметь отфильтровывать лишние подробности, которые, конечно, было бы любопытно почитать. Но это потом. Что она точно знает? Отец из приближенных слуг Тёмного Лорда, как проболтался дедушка Кадмус. И он — полукровка. Что же, список заметно сузился. 1) Дугальд Джагсон. 2) Бертрам Уилкис. 3) Антонин Долохов. 4) Уолден Макнейр. 5) Август Руквуд.        Всего пять человек, нужно как-то узнать про них. В школьной библиотеке вряд ли найдётся нужная информация. Проще всего разузнать про Долохова, если он из знатного рода.       Дженнифер сложила лист, убрала его с пером и чернильницей в сумку. Можно было бы попросить помощи у Гарри… Но ей не хотелось, чтобы он узнал о ней больше именно с этой стороны. Да и когда он воочию увидит, сколько Тёмных магов вышло из Слизерина, он ещё больше его возненавидит. Отправившись в спальню, Дженнифер смущённо похлопала по животу, когда из него донёсся жалобный писк.       — Ну, ладно тебе, будто сто лет не ели, — ворчливо пожурила она свой растущий организм. Ужин пропущен, в желудке распевает песни помирающий кит, а в голове роется дюжина мыслей. Бедная Аранэя… Сначала бросила родная мать, а затем вездесущие волшебники вырвали из другой, хорошей семьи. По описанию миссис Кали, Броклесты, которым она в конечном итоге досталась, не вызывали симпатии. В воображении представлялись высокомерные, чопорные толстосумы, разодетые в золото и шёлк. Вечно жалующиеся, кривящие нос, и не считающие тех, кто работает официантами или продавцами за людей. «Другими словами, сливки высшего общества», — фыркнула Дженнифер. Конечно, в жизни с богачами есть очевидные плюсы; можно купить всё, что душа пожелает (или почти всё), путешествовать по миру, живя в шикарных пятизвёздочных отелях, не волноваться о завтрашнем дне. Но с другой стороны — ведь чокнешься соответствовать их высоким стандартам поведения. Это не говори, так не смотри, сюда не ходи, с тем не дружи — не жизнь, а сплошное мучение. «Нет, я бы точно сбежала, — гордо вскинула подбородок Дженнифер, ускорив шаг и смотря вперёд потемневшими глазами, полными вызова. — Не из того приюта, так от Броклестов. И плевать, если бы меня поймали, я бы ещё раз сбежала! Сбегала бы снова и снова, пока Министерству Магии не осточертело бы меня ловить». Разгорячённая строптивым гневом, она начала строить планы, как можно было бы сбежать. Первое, что пришло в голову, это притвориться спящей, каким-нибудь трюком отвлечь волшебницу, убирающую комнату, и пока бы она возилась, тихо удрать.       Парящие лестницы, к которым она направлялись, были всего в нескольких шагах, как от планирования представляемого побега отвлёк долгий мучительный кашель, раздавшийся из соседнего коридора. Дженнифер испуганно огляделась — вслед за кашлем по стенам прошла вибрация, дрожь. Окна тревожно зазвенели. С балок потолка посыпалась пыль. Огромная магическая сила хаотично металась вокруг своего владельца. И владельцем столь могучей силы мог быть лишь один человек.       — Профессор Дамблдор? — спросила Дженнифер, повернувшись к высокой арке. Вбежав в неё, навстречу голосам, она резко остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. По направлению к ней медленно шёл Вербург Макнейр, медленно потому, что вёл под руку сгорбленную фигуру дряхлого больного старика, чья длинная белая борода жалко волочилась по полу.       — Профессор… Дженнифер смотрела круглыми ошеломлёнными глазами, отказываясь признавать в немощном старике самого профессора Дамблдора. Она впервые видела его в настолько слабом, уязвимом состоянии. Это выглядело неправильно. Чудовищно неправильно! Кощунственно! Её собственная магия испуганно затрепетала, словно раненная птица в силках. Директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс. Сильнейший волшебник своего времени. Она отказывалась допускать беспокойную, зловещую мысль, что профессор Дамблдор, как бы силён он не был, как бы не был уважаем, является в первую очередь всего лишь человеком. Пожилым человеком. И, исходя из этого, он может быть слабым, он может заболеть. Люди — на самом деле хрупкие создания. «Нет… Это не он… Это какой-то самозванец! Двойник!..»       — Кха-кха!.. Не следовало вставать с постели… — с натугой, сквозь кашель, прохрипел двойник профессора Дамблдора. Каждый вдох и выдох проходил в его лёгкие с хрипом. Дженнифер представляла, каково это; кажется, будто в твоём горле на уровне ключиц застряло пёрышко, и оно мучительно щекотит при дыхании. Профессор Дамблдор шёл, слегка пошатываясь, дрожь от высокой температуры сотрясала его тело. Белая мантия, что обычно добавляла ему статности и величия, сейчас выглядела вылинявшей, серой, облепив его худое тело, подчеркнув сгорбленную спину и выступающие лопатки. Голубые глаза выглядели воспалёнными, из опухшего носа, с шелушащейся у ноздрей кожей, текли сопли. Более печального зрелища придумать сложно.       — Мадам Помфри была права…       — Держитесь, сэр, — безэмоционально поддержал Вербург, устало растягивая слова, из-за чего возникало ощущение, что он заядлый скептик и не верит даже в то, что сам говорит. И ему будто бы вовсе всё равно, что он практически тащит на себе обессиленного директора школы. — Мы почти дошли, профессор.       — Спасибо, Вербург.       — Профессор?.. — несмело позвала Дженнифер, и профессор Дамблдор только сейчас заметил её, подняв бледное лицо, покрытое испариной.       — А, юная мисс Лайт, — попытался улыбнуться волшебник. — Всё в поряд… Кха-кха! …ке… Простуда… Кха-кха! Брови Дженнифер изумлённо изогнулись — с каждым раздирающим горло кашлем, лицо директора и его руки, видневшиеся из расклешенных рукавов мантии, ни с того, ни с сего, начали окрашиваться в розовый, а затем в насыщенный фиолетовый цвет, будто он нырнул в ванну с чернилами. У Дженнифер отпала челюсть. Перед ней словно объявился старый король баклажанов.       — Всё в порядке, — продолжил успокаивать профессор Дамблдор, пока на её глазах, его кожа плавно, как у хамелеона, меняла цвет с фиолетового на красный. Дженнифер, часто заморгав, потёрла глаза кулачками. Нет, не чудится, профессор Дамблдор из вождя краснокожих за несколько секунд превратился в зелёный огурец. Белые зубы, волосы и борода, конечно, эффектно выглядят на фоне зелёного, но вроде даже для старых, больных людей подобный переливчатый цветоколор не типичен…       — Профессор, по-моему, с вами что-то очень не так…       — О, не стоит пере… Кха-кха-кха! Не стоит так переживать, Дженни… Кха-кха-кха! — по зелёной коже профессора с тихими хлопками, с какими дети лопают пузырьки плёнки для упаковки, высыпали жёлтые мелкие пятна. — Подумаешь, небольшая перемена внешнего вида. Кха-кха-кха!       — Ничего себе «небольшая перемена»! Да вы переливайтесь всеми цветами радуги похлеще каракатицы!       — Ну, я бы больше предпочёл сравнение с золотым черепаховым жуком… Кха-кха! Стены вокруг вновь задрожали, запульсировали. Можно подумать, коридор схватил гигантский великан, и сжимает, разжимает его, как резиновую игрушку. Творилось неладное и с комнатными растениями; с каждым кашлем или хрипом профессора Дамблдора, они то резко увядали, превращаясь в сухие колючки, то сразу восстанавливались, отчаянно протягивая зелёные побеги к потолку. По стёклам окон бежали извилистые трещины, тут же исчезая и появляясь снова. Кого ничуть не удивляло происходящее, так это Вербурга. Он, как ни в чём не бывало, подтянул руку директора себе на плечи, приняв на себя большую часть его веса, равнодушно посмотрел на Дженнифер, пояснив будничным голосом:       — Это просто Хамелеоновая простуда.       — Абсолютно вер… Кха-кха-кха!.. верно… Не смертельно, моя дорогая. Не волнуйся. Но Дженнифер волновалась. Очень волновалась. Для неё лицезреть слабость профессора Дамблдора означало многое.       — Давайте, я помогу. Не слушая возражения директора, Дженнифер проворно подхватила его под вторую руку. Вербург не благодарил, но и не отказывался от помощи. Лицо его оставалось безо всякого выражения.        Вдвоём они помогли профессору Дамблдору доковылять до мадам Помфри. Целительница журила директора всё время, пока укладывала в постель с грелкой и готовила специальный отвар.       — Говорила же, лежать в постели. Не вставать. Не нервничать. Ну, что за ребяческое непослушание? Чуть почувствовал себя получше и вперёд, бродить по замку, — приговаривала она, измельчая в ступке стебель ромашки. Её белый чепчик чуть подрагивал в такт уверенным движениям руки.       — Я хотел поговорить с Северусом… — произнёс совершенно оранжевый профессор Дамблдор. В настоящий момент ему мог позавидовать апельсин.       — Профессора Снейпа можно было позвать и сюда, — здраво заметила мадам Помфри.       — Верно, — быстро сдался профессор Дамблдор, обессилено опустив голову на подушку. Мадам Помфри взмахнула палочкой, и ему на лоб легло прохладное полотенце, приятно пахнущее древесной корой и травами. — Боюсь, простудное состояние несколько сказалось на моей способности рационально соображать. Мадам Помфри покачала головой, повернулась к обеспокоенной Дженнифер и невозмутимому Вербургу, рассматривающего лекарства на витрине шкафа с прозрачными дверцами.       — Спасибо, дорогие, что помогли ему дойти.       — Не за что, — ответила за двоих Дженнифер, не сводя глаз с длинной фигуры, накрытой белым пушистым одеялом.       — Профессор Дамблдор через неделю-две поправится, — поняла её тревогу мадам Помфри. — Хамелеоновая простуда — заболевание противное, изматывающее, но не опасное. И быстро проходящее, если слушать целителя, — сварливо добавила она, оглянувшись через плечо. Со стороны профессора Дамблдора послышался смешок.       — Ну, а когда ещё выпадет возможность впасть в детство и сбежать из-под опеки взрослой женщины?       — Я тебе сбегу, — шутливо пригрозила мадам Помфри.       — Дженни, подойди, пожалуйста, на минутку. Голос профессора Дамблдора Дженнифер не понравился. Слабый, невнятный.       — Да, конечно. Когда она подошла к нему, и он взял её за руку, ей на миг захотелось отвести руку и отойти — слишком это было похоже на прощание с умирающим. Успокаивало обещание мадам Помфри. И добрые огоньки в глазах директора; болезнь не умалила их. Впервые, она видела их не за стёклами очков, что сейчас лежали сложенными на тумбочке.       — Должно быть, твой мир немало пошатнулся, — уголки сухих губ профессора Дамблдора дрогнули в улыбке. — Увидеть того, кого считаешь самым сильным волшебником — дряхлым и хрупким. Но, пусть это и случилось преждевременно, это на самом деле хорошо. Это — сильный шаг. Дженнифер посмотрела на тёплую руку, всю в возрастных пятнах, с извилистыми толстыми венами, огибающими, как реки, костяшки, что мягко сжимала её ладонь. Её ладошка смотрелась совсем детской, маленькой и белой.       — Сильный шаг к чему?..       — К осознанию. К важному осознанию. «К осознанию чего?» — не высказала она вопрос, рвущийся с языка. Старый волшебник смотрел на неё понимающе-выжидательным взглядом. Не на все вопросы можно получить готовые ответы, говорил его взгляд, до некоторых надо додуматься самой, дорасти, понять. И, что важно, принять.       — Дженни, ты была у миссис Кали? Дженнифер не ответила, но по её испуганному лицу и так всё легко читалось. Голубые глаза заглянули в её карие.       — Главное, помни, если тебя что-то тревожит, или на что-то ты не знаешь ответа — а в жизни предостаточно моментов, когда наши чувства подсказывают нам куда больше, чем глаза или разум — ты всегда можешь подойти к декану. Профессор Снейп всегда выслушает и подскажет… Кха-кха-кха!       — Да, он всегда помогает, — кивнула Дженнифер, мысленно поражаясь, как профессор Дамблдор, задав ей всего один вопрос, сразу всё понял. Или почти всё…       — А как… Кха-кха-кха!       — Ну, хватит, ему нужен отдых, — начала поторапливать мадам Помфри.       — Минуту, — приподнял голову профессор Дамблдор. — Дженни, ты ведь ещё дружишь с Гарри?       — Конечно! И с Роном и с Гермионой… С последней, бывает, ругаемся. Она — та ещё зануда, но…       — Пожалуйста, будь рядом с Гарри, пока я болею, ладно? Я на тебя рассчитываю.       — Эмм… Хорошо, — Дженнифер чуть нахмурилась, вглядываясь в лицо директора. Он смотрел на неё с какой-то непонятной ей надеждой. — Мы, в общем-то, и так, часто бываем рядом.       — Это хорошо. И будьте осторожны, — три слова отняли у волшебника последние силы. Опустив веки, он сразу провалился в сон. Дженнифер осторожно опустила его отяжелевшую руку поверх одеяла. Запавшие глаза, впалые щёки, углубившиеся от болезни морщины — перед ней лежал несчастный старец, слабый и беззащитный, полностью зависящий от мадам Помфри. «Осознать». Так он сказал.       Дженнифер подошла к почему-то решившему подождать её, Вербургу, и они вместе направились к подземельям Слизерина. Она думала, Вербург ждал её, чтобы поговорить о профессоре Дамблдоре, но отнюдь, он шёл молча, погружённый в свои мысли. О чём он думал, одному Богу известно. Дженнифер исподволь наблюдала за ним. Его отец — палач в Министерстве Магии. Может, эта неземная отчуждённость — наследственное? Лишать жизни, обладая неколеблющимся хладнокровием легко. «Немедленно прекрати клеймить людей за характер и ремесло их родителей! — строго приказала она себе, рассердившись. — Тебе вообще нужно молчать в тряпочку, ты ещё не знаешь, кто твой отец. Может выясниться, что отец Вербурга — просто ангелочек по сравнению с твоим».       — Завидую твоему спокойствию. Тебя совсем не испугало состояние профессора Дамблдора, — сказала она.       — Мне же двенадцать, а не пять. И чего бояться, это же просто простуда, а не чума, — флегматично ответил Вербург.       — Ну, а сам заразиться ты не опасался? Вряд ли ядовитые цвета тебе к лицу, — решила она немножко подтрунить над ним. Чтобы увидеть хоть какую-то реакцию, близкую к человеческой, а то будто с инопланетянином разговаривает.       — Я переболел три раза Хамелеоновой простудой. Последний — в прошлом году, весной. Розовый и коричневый мне, кстати, шли.       — Ты сам так решил?       — Так сказала мама.       — А, понятно. Наступило неловкое молчание. Дженнифер, было, подумала, что их разговор окончен, но Вербург по-прежнему пребывая в задумчивой прострации, заговорил:       — Мне было больше интересно наблюдать за магией профессора Дамблдора. За её сумбурностью. Необычно. Я был на четвёртом этаже и наблюдал за мухой, когда профессор спустился с пятого этажа. Его магия спугнула паука.       — Стоп, ты сказал, что наблюдал за мухой?       — Да. За обычной комнатной мухой. Насекомые в это время года впадают в зимнюю спячку, спрятавшись в безопасном, тёплом месте, например под отслоившейся корой дерева, или в жилище человека, под мебелью, между оконными рамами, на чердаке. Но возле окна, по какой-то причине жужжала бодрствующая муха. Дженнифер медленно кивнула, находя интерес Вербурга не более чем чудачеством. Саму бы её вряд ли заинтересовала муха, пусть и не спящая зимой.       — А ещё в углу того окна я увидел паутину с домовым пауком. Мне было интересно понаблюдать за его охотой. Ты когда-нибудь видела, как охотятся пауки?       — Да, насекомое попадает в паутину, и паук быстро скручивает его в кокон.       — Когда паук сытый, он только опутывает свою добычу паутиной и оставляет её висеть на сети про запас. А ты специально бросала в паутину муравьёв или мелких мушек, чтобы посмотреть, как он их вяжет?       — Нет… Как-то не доводилось. Да и жертв паука жалко.       — А я бросал, когда был маленький. Но паук на окне был голодный, когда он схватил муху — а это было неизбежно для неё — он не стал оставлять её про запас. Магия Дамблдора спугнула его сразу после того, как он вонзил в муху свои острые челюсти, впрыскивая яд, — Вербург достал из кармана маленькую баночку, на её дне Дженнифер увидела дохлое насекомое, лежащее на спине и скрючившее тонкие лапы. Её внутренний брюзга сказал «Фе».       — А зачем ты её подобрал?       — Мне интересно, проснётся ли она, или паук успел, кроме яда, впрыснуть в неё пищеварительный сок. Ну, ты знаешь, пищеварительный сок паука разжижает внутренности жертвы, когда они частично перевариваются, превращаясь в жидкую кашу, паук высасывает содержимое, оставляя пустую хитиновую оболочку.       — О’кей, но давай сменим тему, — поморщилась Дженнифер, неодобрительно косясь на банку, которую мальчик спрятал обратно в карман, точно ценную вещь для эксперимента. — И выбросил бы ты её, а то это выглядит странновато, знаешь ли.       — Странновато? — серыми, потухшими глазами посмотрел на неё Вербург. У Дженнифер пробежала мысль, а видит ли он её? Если и видит, то, скорее всего, как безликий силуэт, пока его разум бороздит просторы философских мыслей. Такой взгляд встречается у писателей, художников, учёных, когда они что-то обдумывают и смотрят как-бы «сквозь» тебя. Она знала, что Вербург отнюдь не глупый, он хорошо учится, но ходит всегда «полуотключенный», словно лунатик. — В смысле, так больше никто не делает?       — Не видела, чтобы кто-то ещё таскал в кармане дохлых насекомых…       — Муха, может быть, ещё и не дохлая, а только спит.       — Не видела, чтобы кто-то ещё таскал в кармане спящих насекомых, если только не для Зельеварения. Вербург не стал переубеждать, а просто пожал плечами. Дженнифер почувствовала облегчение, когда они подошли к скрытому входу в гостиную Слизерина. Она не могла взять в толк, что у Вербурга на уме, и это ей, как особе, привыкшей всё контролировать, доставляло душевный дискомфорт. Что он будет делать с несчастной мухой, даже если она проснётся? Будет отрывать ей лапки и крылья, как малолетний садист? По школе ходили гаденькие слухи, что у Вербурга «не все дома». «Его папаша — скрытый маньяк, скорее всего и у него есть жестокие помыслы», — сказала пятикурсница с Когтеврана. «Ты посмотри, как он смотрит! Каким взглядом! Он точно псих!» — шептал второкурсник из Гриффиндора своим друзьям. Дженнифер посчитала, что определённая «чудинка-дурнинка» в Вербурге присутствует, но, несмотря на это, рано причислять его к потенциально опасным людям. В конце концов, все не без греха.              — Вот они, гуляки, — не сердито, но с нотой строгости сказал Дэмьен Армстронг, когда они вошли в гостиную. Он сидел за круглым столом, рядом с Миллисентой и Теодором, и проверял их домашнюю работу. «Ой, а ведь столько задали, а я ещё ничего не сделала!» — мысленно простонала Дженнифер. Почти тут же она решила списать у Миллисенты.       — Где вас носило? Вы пропустили ужин, — спокойно заметил Дэмьен, одновременно тыкая пальцем в пергамент Теодора. — Вот здесь исправь ошибку в фамилии чародея, Теодор. «Трансфигурации подвергаются все материальные объекты, изменение которых не противоречит пяти исключениям ГАмпа», а не ГЕмпа.       — Я наблюдал, и я не голоден, — коротко ответил Вербург, направляясь в спальню. Дэмьен проводил его взглядом, говорившем: «приятель, ты меня ничем не удивляешь, не первый год тебя знаю». Дженнифер хотелось бы также быстренько улизнуть, но портить отношения со старостой она не рискнула.       — Я зачиталась интересной книгой и время пролетело незаметно.       — Ага, а книга эта была очередной скрытой комнатой? — насмешливо глянул на неё Дэмьен.       — Нет. А и если бы и да, то что такого в пропуске ужина? Это же не жуткое нарушение дисциплины.       — Конечно, нет. Я не имею ничего против того, чтобы ты петляла по лабиринтам Хогвартса, как заяц. Но тебе как, самой, нравится ходить голодной?       — Если честно, не особо…       — Так я и думал. Вон там, возле окна, тарелка с булочками и чай, иди, поешь.       — О, — Дженнифер удивлённо посмотрела на небольшой столик возле окна, на нём действительно стояла тарелка с горкой булочек. Ну надо же! Дэмьен не только заметил её отсутствие, но и позаботился, чтобы она не ложилась спать голодной. Как это мило (без сарказма).       — Спасибо, Дэмьен!       — Не за что. Ешь и садись делать домашку. Мне её ещё проверять, — недовольно свёл брови Дэмьен. Эта обязанность старосты ему совершенно не нравилась, и его легко понять. Дженнифер подошла к булочкам, протянула руку…        « — Будь осторожна с детьми из своего факультета. Общайся с ними, играй, если хочешь, но не пускай глубоко в своё сердце. Не доверяй им».        …и опустила, не притронувшись к еде. «А чего это Дэмьен такой добренький? С самого начала он относился ко мне несколько прохладно, а потом стал постоянно подкалывать… Вдруг он что-нибудь подсыпал в булочки? Например, сильное слабительное…». Маленькая волшебница беспомощно оглянулась на старосту; он в это время разъяснял учебный материал Миллисенте:       — Да нет же, Милли! Ты путаешь описание пикси с описанием докси. Это разные существа.       — Господи, разница-то небольшая, — проворчала Миллисента, надувшись и подперев щёку рукой.       — Ну да, докси имеют по две пары верхних и нижних конечностей, а пикси — только обычные передние и задние лапы. Докси откладывают яйца, а пикси — живородящие. А так, да, разница небольшая. Аналогично сравнивать окуня и дельфина.       — Ладно, ладно! Я поняла, Дэмьен. Не нуди. Дженнифер перевела растерянный взгляд на румяные булочки. От них пахло свежеиспечённым хлебом и сахаром. Животик заурчал совсем жалобно. Она может дать отпор открытой агрессии, магических сил для этого хватает, но вот в интригах, сплетнях и скрытых пакостях она ничего не смыслит. Это не её стезя. Что делать?       Дверь в гостиную распахнулась, впустив гогочущих Эдриана, Маркуса, Блейза и Кассиуса Уоррингтона. Каждый нёс склянку, наполненную существами, вызывающими отвращение у большинства людей; Мадагаскарские тараканы, личинки, дождевые черви, огромный тарантул в небольшом террариуме. Любому стало бы ясно — они задумали шалость. Вслед за старшими ребятами в гостиную забежал Драко, нёсший подмышкой переноску с чёрной крысой, за ним еле поспевали запыхавшиеся Пэнси и Дафна. Замыкала процессию Джемма, причитающая без остановки:       — Одумайтесь, бестолочи! Если профессор Снейп узнает, что вы влезли без его разрешения в его кладовую, он с вас три шкуры спустит! А потом самих вас спустит с лестницы!       — Да успокойся, Джемма, — посмеиваясь, ответил Блейз. — Если ты не будешь вопить на весь замок, профессор Снейп ничего и не узнает.       — Ага! Он-то ничего не узнает!       — Мы немного подурачимся и всё вернём на место, — добавил Эдриан.       — И как вы собрались дурачиться? — показательно вежливо поинтересовался Дэмьен.        Они решили сыграть в игру «Действие с мерзкой живностью». Игроки расселись на диване, предварительно расставив на столе перед собой склянки с «мерзкой живностью», и по очереди вытягивали из мешочка бумажки с названием живности и действием. Первым, кто взвыл от попавшегося жребия, был Эдриан.       — Паук! Только не паук! — сложил он ладони у рта. — Терпеть не могу пауков!       — Ну, паук — это же лучше, чем змея, — с хитрой гримасой рассудил Маркус.       — Змея? — удивлённо изогнула брови Дафна. — Но у вас нет змеи.       — Кто сказал? — и Маркус достал из-за пазухи длинного ужа. Пэнси и Дафна завизжали, но перевизжать Эдриана у них не получилось. Драко облокотился на спинку дивана, его лицо покраснело от смеха.       — Что вы орёте? — смеялся Дэмьен. — Это же просто маленькая, не ядовитая змея!       — Ага, а смотрит как плотоядный питон! Дженнифер от души насмеялась, наблюдая за играми братьев по факультету, с их истеричными воплями и комментариями. Змея первым делом попыталась скрыться от шумных подростков, и стала заползать в рукав Эдриана, к его панике.       — А! Куда ты?!.. Дженнифер захохотала; Эдриан двумя пальчиками попытался придержать змею за голову — видно, что ему не хотелось притрагиваться к ней — крича тонким голосом испуганного поросёнка:       — Маркус, вот ты сволочь! Убери её! Убери её! Убери! Убери! УБЕРИ! Кричали и Пэнси с Дафной, одновременно заливаясь смехом.       — И эти люди учатся в Слизерине, — притворно-драматичном жестом Дэмьен приложил руку к лицу.       — Змея вас боится больше, чем вы её, — усмехнулась Джемма.       — Ладно, Эдриан, — Маркус убрал змею. — Тебя ждёт мистер паук и задание. Эдриан прочитал задание на бумажке.       — «Спеть песню с пауком на голове». Только мне могла выпасть такая лажа! На Эдриана надели высокий прозрачный воротник (Дженнифер видела такие на больных собаках, чтобы они не вылизывались), обмотав шею шарфом — «противосбегательная» мера для паука и насекомых.       — Самое интересное, — с широкой улыбкой поведал Драко. — Когда мы проникли в кладовую Снейпа, Эдриан сказал, что «всё, что угодно, только не пауки». ХА-ХА-ХА!       — Я посмотрю, что тебе выпадет! — отозвался Эдриан.        — Ты уже придумал, какую песню будешь петь? — Блейз достал из стеклянного плена большого паука. Эдриан брезгливо сузил глаза, вжав голову в плечи. Паук болтал в воздухе противными мохнатыми лапами.       — О, нет! Ребята, ну к драклам эту игру, давайте по старинке в данетки!       — Не-ет, ты должен познакомится с мистером паучком, вон он как хочет обнять твою голову.       — Скорее откусить!       — Опусти паука к его шее, чтобы он не свалился с головы, — предложил Дэмьен.       — Себе в штаны его опусти, Иуда! — вскричал Эдриан, инстинктивно отворачиваясь от тарантула. — Вы что, больные?!..       — Как ты понял? — с улыбкой спросила Дженнифер.       — Он же мне спустится в рот!       — Ещё ни один паук не заполз к человеку в рот, уймись, истеричка!       — А мне заползёт, я не фартовый! А-а!.. Ужас! (Блейз опустил паука на его голову) Он лапами шевелит! А-а!       — А песня-то где?       — Жил на свете паучок! Паучок! Бородатый старичок! Старичок! Чёрненькие-е-е-А-а-а… лапки. Серенький бочо-о-ок!.. Паучок, паучок — бородатый старичо-о-о-к!.. А-а, он копошится в моих волосах! Мерлин! Помогите… Паучок, паучок. Лапки в паутине… Хватит ржать, придурки! А-а! Паучок, паучок. Ты такой красивый! Всё! Снимите его с меня! У меня мурашки бегут по коже!       — На самом деле, это не мурашки, а паук сбежал.       — Да иди ты, Дэмьен!        Драко кричал громче, когда ему достались мадагаскарские тараканы. Сначала он хотел откланяться, посмотрев на часы: «ой, а время-то сколько! Время-то какое позднее! Мне давно пора спать!», да не вышло. Эдриан с большим удовольствием устроил ему душ из тараканов.       — Это отвратительно! — надрывался Драко, сжимая и разжимая кулаки.       — Я бы на твоём месте широко не открывала рот, — заметила Дженнифер.       — Лайт! А она будет участвовать? Я бы с радостью насыпал ей за воротник дождевых червей.       — Нет, она же (в отличие от тебя) сразу сказала, что будет сторонним наблюдателем, — улыбнулся Эдриан. — Даже жалко. Стой спокойно, Драко.       — Да хватит на меня сыпать тараканов! А-а! Они за шиворотом! За шиворотом, твари! А-а!       — О, да! — смехом кинозлодея засмеялся Эдриан. — Я буду наслаждаться каждым моментом твоего мучения! Твоей агонии! Ха-ха-ха!       — Малфой, правда, не раскрывай так сильно рот… Ну вот, тебя же предупреждали! — Теодор издал звук восторга и отвращения. Разогревшись от веселья, в игре поучаствовали все. Самое противное задание, по мнению Дженнифер, досталось Дэмьяну — взять в рот опарыша. Миллисента совершенно спокойно погладила крысу. А Дженнифер выпал жребий поцеловать змею, что она выполнила тоже совершенно спокойно (ну змея, и змея, что таково то?), хотя Эдриан и Теодор почему-то подумали, что для неё это ужасное испытание.       — Не волнуйся, Дженни, эта змея не опасна!       — Она тебя не укусит.       — Да что вы её утешаете? — округлил глаза Дэмьен. — Она такую же натравила на Фелицию. Это вы тут вопите, как банши.        Игра закончилась внезапно. Все оторопели, когда за спиной прозвучал холодный надменный голос:       — Я так погляжу, вам очень весело забавляться с ингредиентами из моих запасов. Они так расшумелись, развеселились, что не заметили, как в гостиную зашёл профессор Снейп. Он стоял над ними, скрестив руки на груди, тихо притопывая ногой.       — Значит так, даю ровно пять минут на то, чтобы вы отнесли всё на свои места, и упаси Мерлин, если я увижу, что что-то пропало или потерялось… Или убежало. Мисс Фарли, на вашей ответственности проследить за порядком.       — Да, профессор, — выпалила Джемма, резво вскочив с дивана. Миллисента, Теодор, Драко, Пэнси и Дафна поспешили скрыться из зоны видимости строгих чёрных глаз. Остальные подхватили склянки с живностью и побежали убирать их на место.       — Мистер Армстронг, — мрачно посмотрел на Дэмьяна профессор Снейп. — Как староста, вы должны были проверить домашнее задание первокурсников. Вы это сделали, или весь вечер ушёл на идиотские игры? Кои вы не потрудились пресечь, как опять же полагается старосте.       — Да, сэр… — неуверенно ответил Дэмьен и, бросив беглый взгляд на Дженнифер, признался. — Не у всех, сэр.       — Я так и понял, — сухо сказал декан Слизерина. — Помогите Лайт, иначе она всю ночь просидит за письменным столом, что скажется на её успеваемости. А мы, насколько я помню, нацелены на кубок дома.       — Да, профессор, — кивнул Дэмьен, схватил Дженнифер за капюшон мантии, и потянул за собой. — Быстрее, малявка.       — Я тебе не малявка! И нечего меня тащить!       — А ты шевели ногами, я не хочу с тобой убивать остаток вечера. У меня были свои планы… И почему ты не стала есть булочки? Ты же говорила, что голодная, — Дэмьен взял верхнюю булку, откусил. — С клубничной начинкой. Тебе, вроде, такие нравились. Дженнифер робко повела плечами.       — Да-а… я просто… села на диету. Сказала, и сама же смутилась от глупости этой затеи для неё, ходящего рахита, и от красноречивого взгляда Дэмьяна.       — Ну да, тебе-то это необходимее всего. А то ты у нас уже в двери не пролазишь, приходится подталкивать, — сострил он, усмехнувшись. О, ещё долго он припоминал Дженнифер выдуманную идею с похудением.       — Ой-ёй-ёй, шуточки верх остроумия.       — А как ещё реагировать на дурь? С чего она вообще родилась в твоей голове? А, дай угадаю, ты решила худеть за компанию с Миллисентой.       — Агась…       — Брось это. У Миллисенты мозги и магические силы тухнут от употребления одной моркови и капусты. А ты и вовсе зачахнешь и исчезнешь за одну неделю, скелетик.       — Не сыпь соль на рану.       — Ну, так перестань заниматься глупостями. И Миллисенту лучше возвращай на путь истины. Как говорил мой отец: «Худая корова — ещё не газель».       — Ты, главное, не вздумай это Миллисенте сказать, — хмуро посмотрела на него Дженнифер.        Дэмьен, пока объяснял ей Трансфигурацию, слопал одну булочку, вторую. Без всякого опасения, что еда отравлена или с неприятным «сюрпризом». Дженнифер, глядя на него, тихо вздохнула, взяла самую аппетитную булку, поднеся к губам. Может, миссис Кали и права, что не всем стоит доверять. Но на счёт, как минимум, половины слизеринцев она ошибается. Миссис Кали может ошибаться, как и профессор Дамблдор, она — всего лишь человек. И ученики Слизерина — такие же обычные люди, как и все вокруг, со своими недостатками и достоинствами. Короче, Дженнифер рискнёт им верить. «Правильно я делаю или нет, время покажет— Дженнифер надкусила булочку. — Могу и ошибаться, я тоже, всего лишь человек».