Добро пожаловать в семью

                    — Хорошо то, что всё это хорошо кончилось, — задумчиво произнесла миссис Кали, глядя перед собой, когда Дженнифер рассказала про ростокрыс и миссис Норрис.       — Да уж… — только и смогла промолвить Дженнифер, пребывающая в некоторой растерянности. Всё дело в том, что изначально она не планировала заходить к миссис Кали, все уроки давно закончились, и она вообще-то направлялась в сторону подземелий. Наступал вечер, тени уже удлинились, а снаружи сгущающиеся лиловые сумерки высасывали с неба солнечный свет. Возможно, по пути она свернула бы в заброшенный класс кройки и шитья, настроение у неё было противоречивое; с одной стороны тянуло пообщаться, пошутить с Джеммой, Эдрианом и остальными, с другой стороны хотелось тишины, подумать о всяком разном в одиночестве. Но сделать выбор в пользу «души компании» или «маленький социофоб» она не успела, в коридоре, ведущем к парящим лестницам, её нагнал хаффлпаффец со старшего курса — Саймон — тот самый, который был в компании Герберта, напавшего на Слайли. Вмиг, как мелкий зверёк, Дженнифер насторожилась — вдруг он удумал отомстить. Но прочувствовав его совершенно спокойную магию, успокоилась; Саймон — хаффлпаффец. Хаффлпаффцы отходчивы и очень редко когда мстят, да и у неё произошла вполне себе честная дуэль с Гербертом, они всё выяснили. Какие могут быть обиды? Так и оказалось, Саймон дружелюбно поздоровался и передал, что её просит заглянуть миссис Кали. Это не весть, какая неожиданность.       Неожиданностью всегда выступал кабинет психолога — ну никак Дженнифер не могла к нему привыкнуть, из-за его однотипной, «безликой», современной мебели, стерильной, ослепительно-белой чистоты и холодного белого света. Джемма называла его аскетичным, но Дженнифер, к своему смущению, не знала значения слова «аскетичный», поэтому просто называла его строгим. Строгий, стерильный кабинет. Тёплый полумрак замка и хоп! Белые стены, потолок и пол. Белая мебель. Белая хозяйка этого кабинета. Царство белого цвета.       В кабинете почти нет ничего лишнего, миссис Кали явно не питала привязанность к уютным мелочам человеческого быта, будь то книги на полках, или подушки на диване. Даже нет ни одной фотографии в рамке во всём многоугольном кабинете. Но — Дженнифер поняла, что ошиблась — неожиданно яркое и единственное цветное пятно нашлось — цветок лилии на столе. Дарят ли ей цветы, или миссис Кали сама их создаёт, неизвестно. Единственное отличие от прошлого цветка — тот был в тон кабинету — белоснежно-белым, нынешний же нежно розовый.       Но самое главное, что приковало внимание Дженнифер — миссис Кали сидела за столом, поставив на него локти и держала белоснежные изящные руки перед собой, словно пытаясь измерить ими примерное расстояние между глаз, а между пальцев натянулись тончайшие нити, трепещущие радужными искрами. Если бы не красивая игра света, попавшая в ловушку нитей, их бы и не было видно; они тоньше волоса. «Но крепче любых цепей», — с тенью опасения отметил разум Дженнифер. Она смотрела на них, вспоминая Герберта, высокого, здорового, сильного… И совершенно растерянного, беспомощного, распятого на этих нитях, как мотылёк, застрявший в паутине.       Миссис Кали будто бы глубоко задумалась о чём-то своём, соединила-разъединила кончики пальцев — все нити перекрестились, образуя в центре десятиконечную звезду, потом сразу вернулись в исходное положение. Действо очень напоминало детскую игру: «Колыбель для кошки», или как её просто называли девочки: «Ниточки». В неё и в Хогвартсе иногда от нечего делать играют первокурсницы, правда, намного реже, чем девочки в магловском приюте. По очереди игроки, надевая ниточку себе на пальцы, создают разные рисунки из неё. В эту игру можно играть до бесконечности, какого либо финиша в ней нет. Дженнифер и смысла в ней не видела, поэтому, когда Алиса или Марри звали её поиграть, никогда не принимала участия. И не подумала бы, что застанет за этой забавой взрослого человека.       Миссис Кали с лёгкой улыбкой смотрела на плетёнку на своих пальцах, в глазах у неё светилось довольство, будто её успокаивало мерцание нитей. Или, можно подумать, она каким ведьмовским способом читает что-то интересное по ним и её устраивает то, что она видит… Как знать, может, вспоминает детство, предположила Дженнифер и прошла к «посетительской» кушетке, как назвала её про себя. В остальном разговор их начался и протекал в обычном приятном русле. Миссис Кали обеспокоенно спросила, что случилось у Дженнифер с ростокрысами.       — А откуда вы узнали про ростокрыс? — удивлённо спросила Дженнифер. За что она была благодарна Слизерину, над ней посмеивались, подтрунивали по-доброму и не очень, но за пределы их факультета никто ссор не выносил. Миссис Кали чуть кокетливо прикрыла глаза, нежная улыбка стала шире.       — Слухи, — коротко ответив, она пошевелила пальцами; по серебряным нитям пробежала красивая рябь. Дженнифер опустила глаза, рассуждая, что, пожалуй, хоть сама она не слышала пока никакого шушуканья за спиной — а при слухах это обычное дело — но она не может быть уверена, что хаффлпаффцы не разболтали на весь замок. Или, скорее всего, Пивз постарался. Пришлось опять рассказывать. Только если в версии, рассказанной профессору Снейпу и слизеринцам, не обошлось без ребяческого хвастовства, то миссис Кали был уготован сухой пересказ без особых подробностей, разгильдяйски-непринуждённым тоном, мол, ничего особого и не случилось, так, ерунда. Не потому, что Дженнифер из стыда или опасения хотела что-то утаить, а просто устала по сотне раз пересказывать одно и то же.       Аранэя держалась очень любезно, много слушала и мало говорила, но стоило Дженнифер замолчать, с прямым намёком на конец истории, своим бархатным голосом, тягучим, сладким, и мягкими наводящими вопросами вызнавала потихоньку всё. Даже те мелочи, на которые сама Дженнифер не концентрировала внимание. Особый упор был на чувства: что Дженнифер почувствовала, когда мистер Филч ругался? Что почувствовала, когда только ступила на порог канализации (Дженнифер пошутила, что почувствовала тошнотворный запах, но миссис Кали с вежливой улыбкой уточнила, что имеет в виду чувства души — пришлось признать, что страх). При этом Аранэя смотрела на девочку со спокойной приязнью из-под опущенных ресниц, сквозь плетёнку нитей, как сквозь серебряную сеть. С каждой вызнанной деталью, от пальца одной руки к пальцу другой протягивалась ещё одна новая нить. К концу рассказа Дженнифер видела миссис Кали словно через туманную вуаль. Никакой тревоги или досады она не ощущала; разговор успокаивал, даже правильнее сказать, смаривал. Тело всё больше обмякало, глаза норовили закрыться, а в мысли под ощущением абсолютной логичности закрадывался откровенный бред… В общем, все признаки обычной сонливости.       — Дженни, что ты почувствовала, когда узнала, что именно мистер Малфой и мистер Забини скинули кошку в колодец? Какой же красивый голос. Женственный, мелодичный, бархатный… Бархатный, самое лучшее определение. Как лепестки мака. Как тёплая июльская ночь… Куда-то её мысли отлетают не туда. Так, ей задали вопрос! Соображать, когда ты вот-вот уснёшь, тяжело.       — Да ничего, — поморщилась Дженнифер, пытаясь сбросить с себя вязкую сонливость; слишком она расслабилась, залюбовавшись радугой в нитях Аранэи. Казалось, что нити движутся, вновь и вновь складываются в сложные, постоянно меняющиеся узоры. — Ну, точнее, как ничего… Разозлилась, конечно! Я не ожидала от…       — Разозлилась? Почему? — мягко нажала миссис Кали, наклонив голову. В голосе и в выражении лица явно читалось, что мудрая женщина сама всё прекрасно знает. И хочет, чтобы до истины дошла и Дженнифер.       — Почему?..       — Злость — это сильная эмоция, друг мой, чувство недоброжелательности, раздражения, гнева, досады, — сделала акцент на последнем слове Аранэя. — Во-первых, тебя поразил сам факт жестокости к животному, — глаза Аранэи проследили за розово-синим переливом одной нити. — Во-вторых, тебя разочаровали до глубины души господа Малфой и Забини.       — Конечно, я от них подобного никак не ожидала, — мрачно проговорила Дженнифер, немного раздражённая, что приходится объяснять очевидные вещи.       — А почему, позволь поинтересоваться? Почему ты от них подобного никак не ожидала?       — Потому что… ну… Потому, что они дразнили меня, детей из других факультетов, и это давно стало нормой, Драко и Блейз очень противные по характеру…       — Не совсем верный вывод, — аккуратно возразила Аранэя, всё так же не отвлекая внимательного взгляда от плетёнки. Предельно вкрадчиво она продолжила:       — Характер тут не при чём. Просто вы изначально разные. Людей формирует среда. Что такое среда? Примитивно говоря, среда — всё, что нас окружает с самого рождения. Это не только школа и семья, но ещё и невидимые связи между детьми и окружающими их людьми и вещами. Ты выросла с маглами и, несмотря на некоторые возникшие сложности с ними, ты знаешь, что они не монстры, а люди. Да, люди без магического дара, но люди. Кстати, любопытный момент, — перебила себя миссис Кали. — Мистер Поттер пока был у меня всего один раз; всё до него руки не дойдут, то одно, то другое. Но из нашего с ним общения я увидела интересную разницу между вами. А именно отношение к маглам. Гарри, по какой-то причине, известной лишь профессору Дамблдору, живёт с магловской семьёй Дурслей, трудно найти кого-то более отталкивающего, чем они. Негативное отношение этой семейки к Гарри имеет вполне понятные причины — он является лишней деталью в их размеренной, вылизанной до блеска жизни. А неудобства такие люди очень не любят. Результат получаем логичный — в речи мистера Поттера ощущается насторожённость к маглам, недоверие. В отличие от тебя, ты всегда вспоминаешь маглов с теплотой. Дженнифер коротко пожала плечами под изучающим взглядом миссис Кали. Что она может на это сказать? Всё так, её маглы более чем устраивают. А Гарри… Честно говоря, она как-то и не задумывалась, как он относится к маглам. Интересно, а сам он об этом задумывался?       — Что касается юных господ Малфоя и Забини, то их взгляды в корне не сходятся с твоими. Они — выходцы из семей чистокровных волшебников, их воспитание, их мировоззрение уже составлено, выстроено и закреплено заботливыми, любящими родителями. Никогда и ничто их не переубедит в том, что маглы не грязные, жалкие животные. А волшебники, в чьих жилах течёт хотя бы капля магловской крови — не полумутанты, невежественные и грубые. Дженнифер вновь промолчала, лишь ощутила равнодушную пустоту в душе. Это было и приятно, очистка разума, блаженная безмятежность, наконец — тот самый белый лист в голове, который профессора требуют при медитации и других важных практиках, где чувства вызывают лишь помехи. Но это и вызывало в глубине сердца, где-то очень глубоко, лёгкую смуту. До того как пришла в кабинет Аранэи, настроение у неё было без всякой грусти, с чего вдруг…       — Ты хорошая девочка, Дженни, не расстраивайся, — миссис Кали свела ладони, чтобы исчезли нити, после наклонилась и дотронулась тёплой ладонью до руки Дженнифер. Крохи сомнений моментально растворились, взамен им пришло спокойствие и доверие. Сразу вспомнилась мисс Фишер.       — Да я не расстраиваюсь, — отозвалась Дженнифер с толикой тоски в голосе. — Но что я хотела сказать… Драко и Блейз крайне пренебрежительно относятся к полукровкам, и совсем отвратительно к маглорождённым, но никогда — никогда! — подчеркнула она. — До этого, я не замечала, чтобы они издевались над животными, будь то кошка или ещё кто. Тем более это и не просто кошка, а миссис Норрис!       — Именно. Кошка Филча, — с ощутимой прохладцей отметила миссис Кали. — Везде и постоянно шпионящая кошка, которая чуть что, зовёт своего хозяина. Насколько я знаю, мало кто из учеников Хогвартса питает к местному завхозу и к его фамильяру тёплые чувства. Поэтому, осмелюсь допустить, что кошка застала Драко и Блейза за какой-нибудь проделкой, хотела позвать мистера Филча, что молодым людям, естественно, не понравилось, а так как рядом находился колодец, они просто скинули её туда.       — Просто? — Дженнифер отрицательно покачала головой. — Нет, это совсем не просто. Не думаю, что они на такое способны. Здесь что-то не так…       — Ты говорила с ними об этом?       — Нет.       — И не нужно. Правды от них не добьёшься, а только спугнёшь. А испугавшись, они постараются тебя подставить.       — Вы о них думаете ещё хуже, чем я, — Дженнифер изобразила усмешку, ощущая смешанные чувства, далёкие от веселья.       — Я их знаю, — уверенно сказала миссис Кали, расправив плечи. — Мне странно, и, между нами говоря, тревожно за тебя. Ты очень наивна, если считаешь их неспособными на подобную мелочь. Может и наивна, но Дженнифер не считала бросание кошек в колодец мелочью.       — Но, миссис Кали, это же в какой-то степени садизм, — неуверенно возразила она. Волшебница провела кончиком языка по губам, и соединила ладони, точно в молитве. Когда она их развела, между ними вновь воссияли десять нитей.       — Садизм, говоришь, — медленно повторила она, будто впервые услышала это слово и оно её заинтересовало. — Но, если подумать, Дженни, то все люди жестоки.       — Не все. Я знаю людей, которые…       — ВСЕ люди жестоки, — припечатала Аранэя, не повышая голоса. — Но между обычной, рядовой человеческой жестокостью и патологией, именуемой «садизмом», грань очень тонкая. Вроде как мы все можем оторвать лапку у мухи, или оборвать ей крылья. Но, собственно, чем отличается лапка мухи от лапки стрекозы? Или лапка стрекозы от лапки лягушки? Или мышки? То есть, где грань, где эту лапку уже не надо отрывать, не очень понятно. Это первый размытый момент, который логически обосновать сложно, его нужно чувствовать. Чувствовать грань. Беда сокрыта в том, что где замешаны чувства, там можно навести беспредел. У каждого человека свои чувства, а значит и грань своя. Дженнифер стало не по себе от её слов. Будь они не в ярко-светлом кабинете, а сидели бы в полумраке, у неё по коже точно бы побежали мурашки.       — И потом, — продолжила миссис Кали. — Подумай о том, что все мы — всё человечество — с незапамятных времён по локоть в крови. И мы даже перестали замечать это. Мы тем или иным образом причастны к живодёрству. Мы едим мясо, хотя знаем, что животные умирают в очень сильном мучении, когда их убивают. Мы носим шубы, хотя знаем, что с кого-то сняли скальп, и это было очень больно. Нам неприятно думать об этом и мы не думаем об этом. Мы пользуемся косметикой и целебными зельями, сотворёнными из частей животных и на животных испытанных. Мы ходим в цирки, зоопарки. Животные страдают, а нам весело от трюков, которые их пытками вынудили показывать дрессировщики. Мы заводим животных дома, где они томятся в четырёх стенах, ради того, чтобы мы могли в любое время потискать их, как живые плюшевые игрушки. Эти несчастные хомяки в банках и птицы в клетках. Собаки, которые могут сходить на улицу всего три, а то и два раза в день. Разве это не жестоко?       Повторю, мы все, тем или иным образом сопричастны к живодёрству. Но мы не хотим об этом думать. Люди — жестокие. Я вот думаю, что мы, люди — самые отвратительные создания на планете. Однозначно, это так. Я не так давно философствовала на эту тему с одним хаффлпаффцем со старших курсов. Называется диалог Сократа, когда философствуешь и размышляешь. И он отстаивал позицию, что люди должны оставлять после себя что-то хорошее. Что-то привносить в этот мир. А я пыталась рассуждать, а что, собственно, хорошего, прекрасного они такого оставили? Он сказал: «Ну как же? Архитектура». Я вот думаю, ну, хорошо, архитектура. А что стоит за этой архитектурой? Сколько людей надо было уничтожить, чтобы построить, например, Рим? Или Египетскую пирамиду? Все известные города построены на миллионах смертей. На костях. На рабах, которые полегли, чтобы всё это воздвигнуть. Получается, тема прославленной человеческой архитектуры с гнильцой. С душком.       Для природы было бы куда лучше, если бы мы оставались в примитивной форме, до цивилизации. Человеки, людины — самое страшное, что вообще могло произойти с планетой Земля. «Людины». Дженнифер неслышно усмехнулась, посчитав это название забавным по звучанию. Миссис Кали согнула несколько пальцев — натянутые нити приняли форму вытянутых треугольников, соединённых посередине. Дженнифер не могла отвести от них глаз, они пленили.       — Так если мы от природы жестоки, что же нас отличает от классического живодёра, садиста? — сверкнула почти белой радужкой глаз Аранэя и, не дав Дженнифер опомниться, сама ответила. — Мотив.       — А мне казалось, духовные качества и моральные принципы, — сдавленным голосом отозвалась Дженнифер.       — На самом деле, мотив, дорогая. Мотив просто получить радость от шубки; мы не хотим думать о мучениях когда-то живой норки. А классический живодёр хочет думать непосредственно о муках жертвы. Ему нравится причинять боль.       — Миссис Кали, вы хотите сказать, что Драко и Блейз — классические живодёры? «Это же смешно» так и рвалось с языка. Дженнифер не скрывала скепсиса, потому что это глупо. Это бред.       — Дослушай меня, — улыбнувшись, прикрыла глаза миссис Кали. — И, прошу, зови меня Аранэя. Потому что если мы с тобой действительно хотим глубокого и близкого общения, а лично я его очень хочу… Дженнифер тепло улыбнулась.       — …то нам придётся перейти на «ты». Если мы выкаем, то мы на разных с тобой сферах, уровнях. Ты на одной планете, я на другой, наши души непроницаемы друг для друга. А так не будет никакой зажатости и недомолвок. Будем открытыми. С людьми, которые держатся естественно и остаются самими собой, мне редко бывает скучно, а иногда они меня занимают. Так вот, возвращаясь к твоим «братьям» по факультету, существуют два типа живодёров. Первый — это агрессивные дети, подростки. Любимая наша молодёжь. Особенно под влиянием гормонального становления, они становятся более агрессивными, неадекватными, вымещают свой гнев на слабых, там, где это будто бы приемлемо, и будет безнаказанно. Вот это уже в точку. Дженнифер запомнила на всю жизнь подростков из приюта, насмотрелась на них в Хогвартсе, чтобы почувствовать отголоски тревоги. Безусловно, не все подростки ведут себя как идиоты, но некоторые похожи по поведению на легковозбудимых бабуинов. Ещё и в стаи сбиваются с другими, такими же бабуинами. Хуже всего, стоит компания парней, девушек, гогочет над своими шутками-прибаутками, и не поймёшь, что у них беды с башкой, пока мимо не пройдёшь. Вот если полетит какая-нибудь гадость в спину — значит, ты попался именно бабуинам. Прими сочувствия, приятель. Дай Мерлин, чтобы встреча с ними закончилась словесной перепалкой, а не чем более серьёзным.       — Хотя гнев направлен на родителей, это если углубиться в психологию, — невинно заметила Аранэя. Но Дженнифер углубляться в психологию совсем не хотела. Что-то ей подсказывало, что там дебри похлеще чем в истории и политике. Одно она поняла, Аранэя намекает, что Драко и Блейз (как и сама Дженнифер) постепенно вступают в подростковый возраст. С этим не поспоришь, но это же не стопроцентная гарантия, что они настолько озверели…       — Я сама в детстве любила надувать и взрывать ящериц, — вдруг призналась волшебница совершенно спокойным тоном. Дженнифер вскинула брови, недоумевающе вглядываясь в саму невозмутимость. — Ловила их у нашего пруда. У Броклестов в саду был разбит огромный пруд, наполненный красивыми кувшинками и рыбами. Возле этого пруда любили греться на камушках мелкие ящерицы. Я их ловила, смотрела им в очи, и их раздувало как воздушный шар. Внутри ящериц, при надувании, возможно, что-то и лопалось. Потом, надувшись до предела, они взрывались; я любила собирать и коллекционировать остатки их высушенных шкурок. А моя сводная сестрица любила душить котят. У неё была, в самом деле, мёртвая хватка и прямо страсть, ей очень нравилось душить котят, — миссис Кали показательно сцепила ладони в замок и потрясла. При этом сжала она руки с такой силой, что выступили косточки с тыльной стороны. Дженнифер от этого движения сдавило горло, и даже подступила лёгкая дурнота. Особенно ей виделось не правильным, диким, что Аранэя делится этими личными историями столь равнодушно, беспечно, будто рассказывает о чём-то совершенно обычном, например, как они со сводной сестрой цветы в поле собирали.       — Хотя, знаешь, — с лёгкой растерянностью посмотрела на неё миссис Кали. — Когда я давно рассказала всё мужу, он пожал плечами и сказал, что он никаких животных не мучил. «Надо же… Вот неожиданность какая…», — Дженнифер натянула маску вежливой учтивости, очень стараясь не выдать мыслей своим видом. Видит Мерлин, это далось нелегко.       — А я мучила, да, — с тенью тоски вздохнула Аранэя. — В детстве мучила.       — Вы, наверно, просто тогда были очень маленькой, и не особо понимали, что делали, — попыталась утешить Дженнифер, когда по виду Аранэи вовсе не скажешь, что ей нужно утешение или тем более одобрение. Напротив, от неё веяло ледяным спокойствием и невозмутимостью. Как и всегда. Ничего не ответив, она устремила бесстрастный взор на вид за окном. «Всё она понимала, — изрёк упрямый внутренний голос Дженнифер. — Вот как можно и нужно трактовать её молчание. Она всё понимала». Проследив за взглядом миссис Кали, Дженнифер посмотрела на заснеженные горы. Мощь, непередаваемая сила и свобода. Жаль, самой Дженнифер не до красот. Новая маленькая подробность о своём детстве Аранэи привела её в неловкое замешательство. Как и подаваемая философия нормы, что люди жестоки. «Тебе ли возмущаться? — ядовитенько поинтересовался внутренний голос. — Сама не так давно пыталась сжечь ростокрыс заживо». «Я оборонялась, — тут же возразила Дженнифер. — Моей целью не было издеваться над ними. Я не наслаж…» «Ага, — коварно протянул внутренний голос. — Наслаждалась. Ещё как наслаждалась. Прямо упивалась…» «Местью!» «Да хоть чем. Ростокрысам-то от этого не легче. Аранэя честна, в отличие от тебя». Голос Аранэи вывел из мыслей:       — Второй тип — самые серьёзные живодёры; взрослые садисты с отклонениями в психике. Но, возвращаясь к первому типу, что обычно делают дети, которые пока не переросли стадию подростковой жестокости, с животными? Ответ — да чего только не делают. Ты сама это прекрасно знаешь. Дженнифер опалило при последней фразе, она встревожилась, не намёк ли это на неё?       — Они поджигают несчастных котов… «Котов?..»       — Затаптывают их каблуками, ногами, снимают скальп, выкалывают глаза, заливают клей в рот, выкидывают из окон, проезжают по ним на велосипеде, подвешивают их за хвост, лапы, шею. Отрывают всё это… В общем, они вытворяют всё, что можно.       — Если бы у нас в приюте поймали за чем-то подобным, — нахмурилась Дженнифер. — Этому «умнику» самому бы всё поотрывали.       — О, а это называется социальное давление, пытающееся грубо скорректировать человеческую природу. И приводит оно лишь к оборотничеству, когда при одних условиях, человек ведёт себя по одному, а в других — по-другому. А теперь давай взглянем на случившуюся ситуацию с миссис Норрис со стороны, беспристрастно, с учётом всех известных фактов, как непредвзятые судьи, — сцепила пальцы Аранэя. Затем развела, держа перед собой. — Мистер Филч уверен, что его кошку бросили в колодец именно господа Малфой и Забини. Тут Дженнифер стукнуло в голову, а почему бы не спросить мистера Филча, откуда он знает, что это сделали именно они? Видел? Слышал? Если слышал, то от кого?       — О чём ты задумалась, Дженни?       — Надо спросить мистера Филча, откуда он…       — Не надо, — с нотой досады возразила миссис Кали. По её лицу скользнула слабая тень. — Ты лишь взбаламутишь воду, а она без того, непрозрачна. Дженнифер кивнула, но про себя решила, что всё же спросит у мистера Филча. Если вода и правда уже непрозрачна, вряд ли можно сделать ещё хуже. В это время Аранэя соединила кончики больших пальцев, развела — один палец с другим соединила нить. У Дженнифер родилась новая догадка, что эта пустая игра успокаивает Аранэю и помогает собраться с мыслями.       — Мистеру Малфою и мистеру Забини стукнуло одиннадцать лет. Подростковый возраст охватывает период от десяти-одиннадцати до тринадцати-четырнадцати лет, и является одним из самых сложных и ответственных. На чистокровных волшебников с детства оказывается большое давление, чтобы они соответствовали своему роду. Они никогда не могут полностью расслабиться. Им можно посочувствовать. И вот сейчас вступают в свои права гормоны, повышая их нервозность. Аранэя соединила кончики указательных пальцев — появилась вторая нить.       — Кошка Филча, поговорим о ней. Из бесед со студентами у меня сложилось не мнение, а настоящая уверенность, что миссис Норрис дружно ненавидят все ученики школы. Всё из-за того, что она является компаньоном мистера Филча в его обязанностях школьного смотрителя. У неё особое чутье на нарушителей школьных правил.       — Да бога ради, это же всего-навсего кошка, — не выдержала Дженнифер. — Да, она вредная. Лично я старалась с ней лишний раз не встречаться. Но чтобы её ненавидеть…       — Занятно. Похоже, в Хогвартсе появился человек, который не ненавидит кошку мистера Филча. Но мы сейчас не о тебе. Мистер Малфой и мистер Забини, как подсказывает мне знание о них, всё-таки относятся к большинству, и кошку, мягко говоря, недолюбливают. Соединённые средние пальцы — третья тонкая нить.       — Ученики Хогвартса могут смело гулять по всей территории замка, следовательно, ничего не мешало мальчикам оказаться около колодца. Соприкоснулись безымянные пальцы — да здравствует четвёртая нить.       — Не могу знать, что именно они натворили, но точно встретили кошку. Она зовёт мистера Филча. А они, под действием определённых чувств, схватили её и… С четырьмя нитями засияла пятая.       — Видишь, Ужик? — печально улыбнулась Аранэя и слегка пожала плечами. Легонько хлопнула в ладоши; нити лопнули красивым мелким салютом искр.       — Да… с такой точки зрения это кажется логичным, — якобы согласилась Дженнифер, усилием воли поборов сильное желание начать спорить, что, скорее всего, было бы бесполезно.       — Но не для тебя. Всё ещё не веришь, — мягко улыбается Аранэя. Она облокотилась на стол, подперев подбородок обеими руками, глядела прямо в упор перед собой. Лицо, несмотря на приветливую улыбку, имело неподвижное выражение задумчивости. — Ты и не обязана мне верить. Только прошу, как друг, будь осторожнее. Вся эта история… Опасная. А если бы тебя покусали? В голосе волшебницы звучало столько неподдельного переживания и заботы, что Дженнифер расслабилась, ответила робкой улыбкой, дескать, да всё со мной в порядке, не надо переживать. И украдкой отдавалась очарованию волшебницы. Аранэю нельзя назвать красавицей, у неё достаточно необычные, резкие и угловатые черты лица, мальчишеская фигура, но сейчас она прелестнее, чем когда бы то ни было. Это потому, что она задумчива. Ничто не идёт ей так, как задумчивость. А ещё у неё есть стать, именно это делает её внешность запоминающейся. Что уж скрывать, угловатой девочке — почти подростку не сложно восхищаться женщиной с вышеперечисленными характеристиками и втайне желать быть похожей на неё.       — Прости за моё, возможно, излишнее внимание к деталям, — вздохнула Аранэя. — Это всё издержки профессии. Я чувствую, что ты сама относишься неоднозначно ко всей этой истории с ростокрысами. Ты вроде и гордишься заслуженной победой над ними, но в то же время тебя гложут сомнения. Даже присутствует снедаемый стыд. Разрушающее чувство идёт из самого сердца. Из тайников твоей души. Что случилось? «Как же она проницательна!», — Дженнифер боялась откровенного разговора о себе, о том, что она плохо владеет собой, если крепко разозлится, и что она вспыльчива. Об этом достаточно давно знает Гарри, и об этом теперь узнала Корнелия. И Гермиона должна была сделать соответствующие выводы после их дуэли.       — Ты можешь довериться мне, Дженни, — Аранэя дотронулась до её руки, участливо заглянув в глаза. — Я горжусь тобой. Да, я порицаю дуэли, но ты… Ты молодец, не растерялась и не поддалась слабости в трудной ситуации. Тебе ведь было очень страшно, а я знаю, как может парализовать волю страх. Я вижу в тебе нечто особенное. Незаурядное. Расскажи, что волнует тебя? Возможно, я смогу помочь, или самое малое — подсказать.       Дженнифер необыкновенно приятно было видеть, что о ней заботятся, и ещё более приятно было услышать, что в ней видят нечто особенное. Бальзам на душу. Будучи единственной волшебницей в «Белокрылом аисте», она не воображала о себе как о существе более высокого порядка, она любила своих одногруппников и мисс Фишер, но её не покидало стойкое ощущение, что она выделяется среди них. Своей сутью она не похожа на маглов. И они это чувствовали, и тогда она в одночасье становилась для них непонятной, а то и опасной. Это пугало. Совсем маленькая Дженнифер не всегда понимала, что с этим делать и как с этим жить.       Но когда пришло осознание, что магия — не страшный зверь, стремящийся разрушить её жизнь, а дар, её помощник и опора, осознание, что для неё значит быть волшебницей, тогда минусы своей природы, например, выбросы стихийной магии, стали восприниматься более спокойно и списывались на издержки «непохожести». На передний план вышло ощущение той самой особенности. Восхищённые взгляды одногруппников, которым нравились всякие фокусы, вроде оживающих картинок или летающих птичек-оригами, подкормили ростки гордости. Незаметно создалась благодатная почва для тщеславия.       Поступив в Хогвартс, учась с другими молодыми чародеями и волшебницами бок о бок, Дженнифер больше не являлась белой вороной, но радость обретённых соплеменников омрачалась скребущим по нутру чувством отсутствия уникальности. Её душа, как души всех людей, вмещала в себя множество противоречий. Хотелось быть со всеми, но не хотелось быть как все. Быть как все — что может быть более скучным и неприятным? Она поймала себя на том, что злится и ей обидно, когда профессора не выделяют её, а хвалят кого-то другого. Хоть это абсолютно нормально. Понимала умом, но эмоционально… Ради признания она старалась добиваться лучших результатов по практике, выцарапывая больше баллов для своего факультета. Задумываясь же об этом, стыдилась себя, видя в своём славолюбии обычный эгоизм и расчётливость, слабость духа. Случайно в разговоре когтевранцев, она услышала, что человек тщеславный и слабый в каждом видит судью. Гордый и сильный не знает никакого судьи, кроме себя самого. Кажется, это процитировали какого-то философа… Но данные слова прочно засели в голове. Она не могла в себе разобраться, ей нравится самой учиться, или же она просто жить не может без похвалы? «Неправда! Я действительно хочу заслужить уважение и любовь, — раздражённо возражала себе, не желая иметь ничего общего с притворством. — Мне комфортно быть одной, я этого не боюсь. Но и я нуждаюсь в поддержке и друзьях. Я тоже нуждаюсь в любви. Просто так. Просто потому что я есть». Не находя точного ответа, но не желая сходить с ума, она отодвигала неприятный вопрос до лучших времён. Возможно до следующей жизни.       Миссис Кали никогда не скупилась на похвалу и всё чаще говорила об её индивидуальности, и что бы ни считал профессор Дамблдор, вызывала у неё доверие. Взрослые люди могут не сойтись во мнениях. А спроси любого ученика (почти любого — поправила она себя, вспомнив Дэмьяна), он скажет, что школьный психолог — мудрая и отзывчивая женщина. Очень открытая и честная. Она даже поделилась с ней своими грехами детства. К тому же, кому ещё разбираться с внутренними проблемами, как ни школьному психологу? Последняя мысль показалась самой логичной.       Дженнифер, набравшись решимости, поведала о своём временами тревожном поведении, постоянно сбиваясь и смущаясь, пытаясь подобрать нужные слова. Хуже всего, думала она, если это наследственная черта от характера отца, которая только ждала случая себя проявить. А от кого, собственно, это ещё может быть? К чести и профессиональной опытности Аранэи, она не только не насторожилась и не отвернулась, но наоборот, активно заинтересовалась откровением Дженнифер. По правде, столько живого интереса у неё ещё не наблюдалось.       — В твоей «тяге к насилию», как ты её называешь, я не вижу чего-то особо пугающего или криминального, — серебряные глаза Аранэя ярко заблестели, на белой коже, будто засветившейся изнутри, расцвёл нежно-розовый румянец. Дженнифер не могла сказать, что так её взволновало. Грациозные движения рук Аранэи притягивали внимание; она всегда плавно жестикулировала, украшая и делая выразительнее свою речь, а когда нет, Дженнифер ловила себя на мысли, что скучает по взмахам женственных кистей, по их тонким запястьям, как бы странно, а то и смешно это не звучало. Но сказочность, манкость и лёгкая жестикуляция выдавали в белой волшебнице, как минимум, хорошее воспитание и доставляли эстетическое удовольствие всем, кто с ней общался.       — Причин подобного поведения может быть несколько, — продолжала Аранэя. — Все мы жертвы. А от жертвы до охотника — один шаг. Например, в раннем детстве ты была подвержена насилию, покойные Вольфганги постарались на славу. Ты, бывает, до сих пор вздрагиваешь от слова «оборотень». Вот, видишь. Пережитое насилие имеет свойство выплёскиваться на кого-то.       Есть у тебя ещё подсознательное, неосознанное желание прочувствовать ту тонкую грань, когда существо ещё живое, а когда оно уже мёртвое. Как ушла хрупкая жизнь из тела. Проверяешь себя, как далеко можешь зайти. Ты всецело во власти той минуты, которую переживаешь. И власть ты чувствуешь, а ты так в ней нуждаешься, — шёлковый голос женщины затихал и звучал всё мистически. — И это же невероятное удовольствие. Это такое удовольствие — пытать кого-то. Упивающее чувство, некий экстаз, что кто-то всецело зависит от твоей воли. Способ самоутвердится. Нарциссизм. Вполне возможно унаследованный, всё же кровь — не вода. Есть такая вещь, как генетическая предрасположенность. Она, в свою очередь, отвечает за многие другие важнейшие вещи — наши болезни, таланты, особенности… Как же страшно было услышать подтверждение своим опасениям. Значит, она правильно думала, тяга к насилию унаследована от «милого» папочки. Дженнифер чуть не скрипнула зубами при мысли, что Мерлин, она его ещё не знает, но уже всей душой ненавидит.       — Хорошо, что ты это осознаёшь. Нас окружает очень мало людей, что-то осознающих в своей жизни. Бездумные порхающие мотыльки, не желающие какой-либо глубины, а то вдруг пострадают. В нашу первую встречу я из твоего внешнего замкнутого вида, сначала подумала, что ты — как полагается истинной слизеринке — расчётливая и скрытая. Потом ты открыла рот, и моё мнение поменялось на диаметрально противоположное. Я была смущена и уверена, что Волшебная Шляпа при распределении допустила большую ошибку. Ведь Слизерин тебя, наивную глупышку, сожрёт с потрохами. Душа нараспашку — что на уме, то и на языке. Но если на счёт факультета моё мнение осталось неизменно, то в тебе самой я увидела нечто интересное, Дженнифер. Твоих внутренних демонов. Их много.       — Разве это хорошо?       — Это интересно. Ну да, вот только для психолога это и интересно, недовольно хмыкнула Дженнифер. Ей хотелось бы быть интересной чем-нибудь другим, а не столь сомнительным.       — Значит, меня влечёт власть, — полувопросительно повторила она, опустив сумрачный взгляд на свои руки.       — А кого она не влечёт? — лукаво посмотрела из-под опущенных белых ресниц Аранэя. — Я, опять же, вспоминаю себя в детстве, у меня всю жизнь были собаки. Собаки крупные, я любила исключительно крупных собак; это были ротвейлеры, овчарки, русские борзые, доберманы… В общем, у отца было достаточно связей и хороших знакомых, которые не скупились дарить нам лучших представителей своей породы, — она неопределённо махнула рукой. — И вот когда они меня не слушались, я могла их ударить… Сейчас вот, пожалуйста, на меня так не смотри, это происходило в детстве. За то, что они, например, гавкали на прохожих, я могла стегануть их поводком. И я чувствовала удовольствие, я чувствовала власть и упоение от этого чувства, — она заговорила с особым восторженным придыханием, подаваясь вперёд. Смакуя каждое слово. — Мне хотелось ударить ещё, и ещё. Я, как и ты, улавливала этот «коридор», когда не смогу остановиться. То есть у меня возникало ощущение, что я могу забить собаку до смерти, потому что начинала течь слюна от какого-то безграничного удовольствия. Власть очень упоительна. Вот что происходит с тобой. И к тому же… Она понизила голос:       — И к тому же ты, как и я, не лишена темперамента.       — Кошмар какой-то, — пробурчала Дженнифер, испуг мгновенно исказил её лицо.       — Ничего страшного, — апатично ответила Аранэя. — Не бойся, Дженни. Ты перерастёшь это. Многие перерастают. «У многих этого попросту нет», — Дженнифер промолчала. В душе у неё творилось чёрте чего. Видимо, Аранэя прочитала это по её позе: подавленно сгорбленной спине, опущенной голове, так что свесившиеся волосы скрывали часть лица.       — Знаешь, в субботу я хочу провести собрание в Малом Зале, — бодро предложила миссис Кали, словно приглашала на пикник. — И хочу, чтобы ты почтила нас своим присутствием.       — Нас? — очень глухо спросила Дженнифер, Аранэя её не услышала, тогда она спросила:       — А что это будет за собрание?       — Ничего серьёзного и профессорски-нудного, — с доброй усмешкой ответила Аранэя. — Туда придут ученики со всех факультетов. Все, с кем я беседовала. Всем, кому нужно, чтобы их просто выслушали, а ещё лучше, дали мудрое напутствие. Подсказали путь. Собственно, поэтому я и назвала собрание: «Тебя услышат». Кстати, а как дела с твоим маленьким расследованием про отца? — внезапно перевела она тему.       — Да никак, — неопределённо повела плечами Дженнифер, ещё не отойдя от психоанализа. — Расследование зашло в тупик.       — Как? Уже? — удивлённо подняла брови Аранэя, хотя глаза оставались внимательно-спокойными. — Я думала, что дала тебе хороший старт.       — Да, но я же не настоящий детектив. Я говорила об этом, — сокрушённо ответила Дженнифер. — Я выписала имена тех Пожирателей Смерти, которые подходят на роль моего отца. Но дальше уткнулась в тупик. Вы, кстати обещали…       — «Ты». «Ты», Дженни, — поправила Аранэя.       — Хорошо… — Дженнифер было как-то неудобно обращаться к Аранэе на «ты». Пусть она не профессор, но она на одном с ними уровне. Но если волшебница сама просит, почему бы и нет. — Ты обещала научить меня азам расследования. Так что делать дальше?       — Ты пробовала осторожно поговорить со слизеринцами, кто их родители?       — Да. Как и говорила, они ничего не выдают. Они открыты ровно до того момента, пока дело не касается их семьи. Дальше они мягко намекают, что это их личное, и переводят тему.       — Конечно. Это потому, что ты не вошла в то доверие, перед которым человек безоружен, — улыбнулась кончиками губ Аранэя. — Чтобы тебе открыли сердце, душу, нужно расположить к себе, войти в милость. Это долгий, утомительный путь, но только он приведёт к успеху. Чтобы не выглядеть смешно и подозрительно, необходимо действовать очень тонко и осторожно, не вызывая дискомфорта у собеседников.       — Но как это сделать? Я же и не психолог… Аранэя закусила губу, смерила её задумчивым, даже больше хитрым взглядом. После чего тихо сказала:       — Не принижайся, ты можешь очаровывать людей. У тебя есть чутьё. И твоя, скажем, простота характера, пусть и фарисейская…       — Какая-какая?       — Поддельная. Дженнифер это покоробило, она никогда специально не пыталась быть проще или сложнее, чем она есть.       — Но она многим кажется милой, забавной. Не опасной. Поэтому с тобой ведут себя более раскованно, чем с кем-либо другим. Не просто так ей дали прозвище «Ужик». Честно говоря, осознавая это, так и подмывало «показать зубы».       — Тебе надо лишь чуть больше постараться, — Аранэя поднялась, обошла стол, кивком головы поманила за собой. Дженнифер проследовала за ней к окну. Аранэя взяла её за руку, правой же водила над своей головой, будто пыталась нащупать нечто невидимое. Дженнифер тут же сосредоточилась на энергии и почувствовала странное; рядом исходила слабыми волнами магия, похожая на каминную сеть, но всё же слабее и рассеяннее…       Она не успела до конца понять, как охарактеризовать новый вид магии, когда Аранэя двумя пальцами ухватила нить, легонько потянула на себя. Дженнифер, в свою очередь, заметила радужный перелив, проследила за ним, увидела, что нить тянется к окну, проходит сквозь него, и тут же её сильно и довольно грубо дёрнули за руку. Она испугалась — стены вокруг с низким гулом завибрировали, стали сжиматься, окно, приближаясь, всё больше разрасталось. Пространство искажалось. Следующее понимание, пронзившее её разум, потрясшее и ужаснувшее всё её существо: Хогвартсу это не нравится. Она понятия не имела, откуда пришло знание, но она была в нём уверена так же, как в том, что огонь обжигает, а трава зелёная. Трепет перед гневом Хогвартса, как перед чем-то эфемерным, но могущественным, проник в сердце напряжением страха. Этот страх шёл не от рассудка, он был детским, призрачным. Он ни к чему конкретно не относился. Происходящее же перемещение не было похоже ни на трансгрессию, от которой мутило, ни на перемещение в камине. Чуть-чуть смахивало на перемещение с помощью волшебных арок, но тоже весьма и весьма отдалённо. В груди неприятно потянуло, тело стало лёгким — её несло вперёд. Позже она найдёт больше всего это похожим на технику «миража», только её перенесло гораздо дальше, чем на четыре метра. Вот всё дрожит, размывается, стены вздуваются, точно паруса кораблей, окно поглощает… Она моргнула, открыла глаза и обнаружила себя и Аранэю стоящими на широком балконе. В лицо подул колкий морозный ветер, приводя в чувство. Стало зябко, Дженнифер поёжилась, плотнее запахнув на груди мантию.       — Как… Как мы так перенеслись?       — Есть у меня свой способ, — просто ответила Аранэя, отпустила её руку и спокойной поступью прошла к балюстраде.       — Но ведь в Хогвартсе нельзя трансгрессировать, — возразила Дженнифер, несмело плетясь за ней. — Мне Гермиона Грейнджер сказала…       — Это не трансгрессия. Новый вопрос рвался с языка, но Дженнифер подошла к балюстраде, глянула вниз, моментально переключившись на открывшийся вид. А вид открылся поистине великолепный. С их огромной высоты прекрасно просматривался весь двор замка, и даже немного виднелась хижина Хагрида. Ученики, гуляющие и занимающиеся своими делами, не увидели бы их, даже если бы посмотрели вверх; она и Аранэя стояли в тени астрологической башни. Сориентировавшись, Дженнифер поплотнее укуталась в школьную мантию, натянула на голову капюшон. На прогулку она совсем не рассчитывала. Изо рта вырвался пар.       — Мы ненадолго, — обнадёжила Аранэя. Её-то холодный ветер, можно подумать, вообще не заботил. — Посмотри на них, — кивнула подбородком. Серый купол неба над головой, порывистый ветер, шёл мокрый снег, Запретный лес вдали стал совсем чёрным, но мрачный пейзаж оживляло людское веселье. Гуляющих было много. Услышав знакомый смех, Дженнифер заметила среди учеников Китти и Кирру — сёстры построили возле высокого раскидистого тополя снежную крепость и устроили войнушку с группой других хаффлпаффцев. Судя по весёлой неразберихе, каждый был сам за себя. Точным броском снежка Кирра сбила шапку с головы Китти, та что-то прокричала в ответ, погрозила кулаком в жёлтой варежке.       Правее, в десяти метрах от Кирры и Китти, трое когтевранцев пытались достать кошку с дерева. Ну, точнее как, пытались… В сущности лез на дерево, обдирая ладони об твёрдую кору, один парень, двое других орали с земли советы и поддерживающие слова. Когда додумались попытаться левитировать кошку, случайно «сбили» и спасателя и кошку. Хорошо, что под деревом образовался мягкий сугроб.       Ещё дальше мальчишки кидались снежками, громко крича. Многие лепили снеговиков. Кто-то плавал в сугробе, делая снежного ангела. За двором катались с большой залитой горки; кто постарше, старался скатиться стоя на ногах — мадам Помфри очень ругала данную затею, сетуя, что как начинается зима, она лечит не столько простудные заболевания, сколько всякие ушибы и переломы.       У двора показался Хагрид — даже с высоты он казался огромным по сравнению с учениками. В руках он держал здоровую снегоуборочную лопату, которой принялся расчищать вход во двор. Когда из-за снежной крепости в него полетели снежки, он смешно замахал руками.       — Да я вам сейчас! — услышала Дженнифер. Она улыбалась, глядя на всеобщее чувство радости и искреннего счастья. И засмеялась, когда Хагрид незаметно (как он, наверное, думал), на мысочках обошёл крепость, хотел было швырнуть в заливающихся смехом гриффиндорцев снежком, но в него полетел целый град подготовленных холодных снарядов. Гриффиндорцам повезло, что для Хагрида «снежок», то для них целая часть снеговика.       — Мне нравится наблюдать за жизнью Хогвартса, — мечтательно произнесла Аранэя. Она с наслаждением вдыхала морозный воздух. — Такие весёлые. Такие беспечные. Приглядись внимательно, что общее ты видишь у всех.       — Общее? — посмотрела на волшебницу Дженнифер, потом постаралась охватить взором весь двор. — Им весело.       — Ещё?       — Не знаю…       — Не ответ. Подумай. Дженнифер присмотрелась к одной компании учеников, к другой, понятия не имея, что именно она выискивает. Сколько не присматривалась, кроме веселья она не видела больше ничего общего. Вряд ли Аранэя ждёт ответ, что все они в зимних мантиях. Все играют с друзьями… Дженнифер сразу выпрямилась, вновь посмотрела на Аранэю:       — Они все разбиты по группам.       — Именно, — довольно кивнула Аранэя, облокотилась о парапет. — С незапамятных времён человеку нужна была своя стая. Стаей легче отбиться от нашествия наглых чужеземцев, стаей проще добыть себе пропитание, стаей легче принимать решения. Люди всегда разбивались по группам, по интересам, рассаживались на жёрдочки, соответствующие «статусу в обществе». Стая — это защита, уверенность в завтрашнем дне, ощущение собственной значимости. Ведь ты не один. Стая — это группа. Группа — это в основном друзья. А зачем нам друзья?       — Чтобы не быть одинокими, — несколько растерянно ответила Дженнифер.       — Ты права, когда у человека есть друзья, то он намного чаще чувствует себя счастливым. Дружеский круг помогает ему во многих отношениях, как эмоциональных, так и физических. Иногда друзья даже дороже, чем родственники и семья, потому что, в отличие от них, друзей можно выбирать. Каково самое важное преимущество наличия хороших друзей? Дурацкий вопрос, нахмурилась Дженнифер, судорожно соображая.       — Ну, верность, я полагаю. Преданность. Хорошо, если друг не бросает в трудный момент, а поддерживает.       — О, да, — неожиданно с неким уважением посмотрела на неё Аранэя. — Я думала, ты скажешь про общие интересы, увлечения, схожее мышление, общие жизненные цели. Дети чаще всего называют именно их. Но ты затронула преданность. Я в тебе не ошиблась, — она в раздумьях посмотрела вдаль, провела пальцами по губам и подбородку. Когда она вновь обратила внимание на Дженнифер, в её глазах было тепло.       — Преданность — это важное качество. Но люди часто соглашаются на меньшее, но по их разумению, более важное преимущество дружбы. Общение, — многозначительно кивнула она. — Человек — существо стадное, он не может нормально жить и развиваться без общения и взаимодействия. Человек испытывает удовольствие, когда разделяет свои чувства с другими. Благодаря общению он не теряет себя. Он ориентируется на других людей, сравнивает себя с ними. Ради возможности высказаться, быть услышанным, человек связывает себя узами, нитями дружбы с другими людьми. Дженнифер задумчиво посмотрела на резвящихся внизу детей.       — Если посмотреть внимательно, всё подробно узнать, можно увидеть великое множество нитей, соединяющих одних с другими, — заговорщицки продолжила Аранэя. — В основе дружбы — доверие. А заслужить доверие на самом деле просто: Умей слушать.       — Только и всего? Так, стоп! А я разве не слушаю?       — Нет. Дженнифер с огромным недоумением и даже возмущением воззрилась на Аранэю. Что она такое говорит? Да она всегда внимательно слушает, что говорят другие.       — Подростки зациклены больше всего на своих переживаниях, на определённых ситуациях, слушают нескончаемый внутренний диалог из осуждения, критики, и постоянно выражают мысли по этому поводу. Причём это выглядит как лёгкая паранойя: «он косо посмотрел на меня», «я не слышал разговор, но мне показалось, что они говорили обо мне», «он наверняка подумал обо мне плохо» и так далее. До других им мало дела. А ты ещё большую часть времени проводишь в гордом одиночестве, бродя по замку, и имеешь привычку во время разговора упорхнуть в облака. Тебе идёт мечтательность, но, — Аранэя тяжко вздохнула. — Благопристойным чистокровным волшебникам наплевать на наше самоощущение, они не будут анализировать, почему ты выглядишь безразличной или отстранённой. Они просто расценят всё это как демонстрацию недружелюбия. И поведут себя так же. Ой… Дженнифер смущённо потупилась, признав, что действительно, такое за ней водится.       — Так вот, — Аранэя невесомым движением подняла её подбородок, с улыбкой заглянула в глаза. — Друг мой, чтобы войти в доверие, будь вежливой, улыбайся. Расскажи о себе. Ты уже начала это делать, вызвав их интерес, так не бойся идти до конца и расскажи о своём прошлом, как ты сбежала от Маргарет Вольфганг.       — Я рассказала…       — Какими-то жалкими обрывками. Слизеринцы ничего толком не поняли, один плюс — их любопытство к твоей персоне разгорелось сильнее. Это хорошо.       — Но я не хочу особо вдаваться в подробности, — и всё досконально вспоминать самой, подумала Дженнифер. — Маргарет, как и её выродков, я хочу навсегда забыть…       — Не сможешь, — заверила Аранэя с крохотнейшей смешинкой в голосе. — Да это и ни к чему. Как говорит простой люд, всё что ни делается, всё к лучшему. Это сделало тебя такой, какая ты есть. И, главное, слизеринцам это ужасно интересно! Разве ты не видишь? Да ты сразу возвысишься в их глазах. А рассказав о себе, ненавязчиво выведи их на откровенный разговор. Попробуй вместе с ними разобрать различные моменты из их прошлого. Мягко, ненавязчиво, тёплая улыбка, комплимент или ценная подсказка как ответ на вопрос. Но! — Аранэя подняла палец, резко став крайне серьёзной. — Подскажу одно строгое правило, которого придерживаться важно — самоконтроль. Твоё дело войти к ним в доверие, но их в своё доверие не пускай. Это в твоих же интересах.       — Но…       — Помни, я с ними разговариваю каждый день, я знаю о них почти всё. Ты думаешь, они дружелюбны, потому, что они тебе улыбаются. Но это фальшь. За их улыбками прячутся насмешки и презрение. Я знаю их истинные мысли и чувства.       — Я не совсем понимаю, Аранэя! То есть им очень интересно моё прошлое, но в то же время они совсем не желают со мной дружить?! — Дженнифер не чувствовала мороза, в груди ныла боль, лицо пылало. Голова шла кругом. Хорошо, что они вышли на свежий воздух.       — Ничуть, — жестокий ответ. — Дружба и Слизерин? Смешно. Пора вырасти, Дженнифер. Держи сердце закрытым. Они хотят тебя видеть в одной роли — роли милого безобидного ужика, с которым можно поболтать и над которым можно от души посмеяться, естественно, за спиной. Ну, так притворись этим ужиком и вызнай всё, что тебе нужно. Только постарайся, даже если ты зла, не терять контроль. А то ты любишь попусту растрачивать свою злость. Ты расточительна.       — А вы… ты хочешь, чтобы я нашла злости более достойное применение?       — И доброте. Назови мне имена тех чародеев, которых ты подозреваешь. Дженнифер достала всю измятую бумажку, которую боялась где-либо оставлять без присмотра и везде таскала с собой в кармане, вытаскивая разве что для того, чтобы отдать мантию на починку. Аранэя взяла список, быстро прочитала, после чего довольно улыбнулась:       — Молодец, Дженни. Я только внесу маленькую корректировку. Выудив из рукава длинную белую палочку, Аранэя пару раз небрежно взмахнула ей над списком. Дженнифер сразу посмотрела на изменения; Бертрам Уилкис и Август Руквуд были вычеркнуты.       — А почему?       — Потом расскажу, — ответила Аранэя, с полуулыбкой возвращая список. — Всему своё время. Сосредоточь всё внимание на остальных. Я, как и обещала, помогу. Поддержу твою легенду о безобидности.              

***

              Это что-то с чем-то. В какие интриги её втравила жажда правды? Или правильнее назвать это любопытством? Дженнифер решила, что нужно быстрее всё разузнать, сделать выводы и спокойно жить и учиться дальше. Без всего этого «вызнавания», «втирания в доверие», и прочего непотребства, от которого её воротит. Скандалы, интриги… Всё до мерзкого отдаёт дешёвыми мыльными сериалами, где героям жить бы не тужить, да спокойно им не живётся, ведь надо обязательно травить козни друг против друга, при этом лицемерно скаля лыбу во все тридцать два зуба. Отвратительно. И теперь, по сути, Дженнифер надо заниматься тем же самым. Да какого чёрта?! Хорошо, за ночь беспокойные мысли хоть немного «устаканились» в голове. Но всё равно она смутно представляла, что нужно сказать и как нужно правильно себя вести, чтобы слизеринцы вдруг начали откровенничать о своих предках. Абсурд какой-то…        Следующим утром, глубоко погружённая во внутренний диалог, ничего практически не видя перед собой, она шла на сдвоенный урок трансфигурации, проигрывая и проигрывая в голове целую сцену, как подойдёт, например, к Пэнси и… и что? Для начала отпустит комплимент, например, что у Пэнси красивый браслет. У Пэнси целая шкатулка самых разных браслетов, с камушками, бусинками, ракушками, так что это даже будет правдой. Вот только это уже будет подозрительно. Ну с чего вдруг Дженнифер начнёт рассыпаться в комплиментах той, которая чаще всего смотрит на неё с недоверием, а то и с пренебрежением.       — Эй! Девчушка… Ничего девка не слышит. Эй, ты, я к тебе обращаюсь, — грубо пробился сквозь мысли ворчливый голос. Дженнифер ещё до того как подняла глаза от тёмно-жёлтого ковра, безошибочно узнала мистера Филча. Сгорбленный тщедушный старик возник прямо перед ней, сжимая щётку в жилистых руках. Хорошо, что она остановилась, ещё немного, и в задумчивости налетела бы на него. Сразу же начала соображать, а не сбила ли случайно какую-нибудь дорогую вазу, не заметив звона разбивающейся реликвии. Или случайно завернула и примяла ногой уголок ковра…       — Чего такая угрюмая?       — Эмм… да ничего, — ответила Дженнифер, застенчиво пожав плечами. Похоже, он не собирался ругать или пугать отчислением, во всяком случае, в его глазах не было той обычной колкости и раздражения. И это очень необычно и занятно, не иначе красный снег пойдёт. Услышав кошачье мяуканье, она посмотрела вниз и увидела миссис Норрис, трущуюся о ноги хозяина. При этом кошка громко урчала и смотрела на неё хитрющими прикрытыми глазами.       — Напомни, как звать то тебя, юная леди? — с ощутимой неловкостью и смущением спросил мистер Филч, то пряча глаза, то кидая на неё будто бы извиняющийся взгляд.       — Дженнифер. Дженнифер Лайт, — зажатость передалась и ей. — Друзья зовут меня просто Дженни, — сказала и почувствовала, как запылали щёки: зачем она это брякнула? Вряд ли Филчу интересно, как зовут её друзья.       — Дженни, значит, — прокряхтел мистер Филч, посмотрел в сторону, что-то неразборчиво пробормотал под нос, крякнул, и судорожным движением сунул руку в глубокий карман кардигана. В кармане зазвенели ключи, зашуршали бумажки, пока старик в нём что-то торопливо искал. — Вот, — он быстро достал и сунул в руки озадаченной Дженнифер пять помятых зелёных леденцов. Она знала и не любила их, так как они были невероятно кислыми. Но вкус подаренных конфет волновал её меньше всего, ведь происходило нечто воистину удивительное и непостижимое.       Это видели и другие ученики, застывающие с вытянутыми от удивления лицами и шепчущиеся между собой. С особенной пристальностью за всем проследил Слайли Пайк. Увидев, как Филч угостил Дженнифер конфетами, он с плутоватой улыбкой пробормотал: «Интерессссно» и поспешил уйти. Его копилка слухов пополнилась.       — Спасибо, — тихо поблагодарила Дженнифер, от сердца улыбнувшись. Филч кивнул, скривил губы в ответ — улыбка вышла жутковатой, больше ехидной, чем доброжелательной, но даже она делала его лицо немного мягче.       — Тебе спасибо. От нас, — проскрипел он, любящими глазами глянул на миссис Норрис, и получил хитрый прищур в ответ. Он зашаркал прочь, уходя куда-то по своим делам. Миссис Норрис смерила Дженнифер внимательным взглядом, медленно моргнула, и пошла за хозяином. Вряд ли всё это означало, что теперь можно безбоязненно проходить мимо школьного завхоза, не рискуя услышать о своём вредительстве школе, но приятно получить в ответ на помощь простую человеческую благодарность.       Жаль, что на столь красивой ноте не удалось окончательно перевернуть и забыть страницу с ростокрысами. Не успела Дженнифер войти в класс трансфигурации, как рядом очутились чрезвычайно недоумевающие Гарри, Рон и Гермиона. По их лицам несложно догадаться, что друзья знают не всё, но какие-то слухи до них дошли, и им очень не терпится узнать всё досконально от первоисточника. Пока слизеринцы и гриффиндорцы потихоньку проходили мимо них (некоторые слизеринцы заговорщицки посматривали на них и хихикали), рассаживались за парты, четвёрка друзей отошла в сторонку. Гермиона довольно строго посмотрела, скрестила на груди руки и подняла подбородок:       — Можно узнать, в какую передрягу ты влипла, что в ней, почему-то, фигурирует канализация и какие-то крысы?       — Ростокрысы, — недовольно поправила Дженнифер, чувствуя себя ребёнком, загулявшимся допоздна, в то время как мама Гермиона велела приходить не позже восьми. При упоминании ростокрыс Гарри никак не отреагировал, Гермиона изумлённо распахнула глаза, а Рон присвистнул:       — Ростокрысы? Так это правда? Мне Фред и Джордж говорили, что глубоко в подземельях замка водятся целые стаи ростокрыс! Огромные! Голодные! Говорили ещё, что у ростокрыс есть свой вожак, страшный как мантикора, ростокрысиный король…       — Чепуха, — поморщилась Гермиона.       — Я тоже так думал, но вот видишь, что тебе человек говорит, — Рон указал ладонью на Дженнифер.       — Постойте, — Дженнифер устало потёрла переносицу. — А откуда вы вообще…       — О, предательница Слизерина встретилась со своими тупоголовыми дружками, — произнёс кто-то сзади, растягивая слова. Разумеется, это мог быть только Драко Малфой. Драко в компании Винсента и Грегори стоял у открытой двери кабинета и самодовольно ухмылялся. Всё предельно ясно, вот он — разносчик слухов.       — Я так понимаю, у них у всех троих нос заложен? Или тебе удалось отмыться? Или они не брезгают? Этот гад не говорил в открытую, что произошло, но Дженнифер поняла, что пока она сама не объяснит, в чём дело, друзья так и будут непонимающе хлопать глазами, а он, довольный их растерянностью, не устанет донимать своими насмешливыми издёвками.       — Топай на урок, Малфой, — резким тоном бросил Рон, развернувшись к Драко, оттеснив за спину Гермиону и Дженнифер.       — У нас нет никакого желания разговаривать с тобой, — в тон ему отрезал Гарри.       — Конечно, от меня же, в отличие от Лайт, не разит нечистотами, надо думать! — захохотав, Драко зашёл в класс. А Дженнифер, с досады цокнув языком, повернулась к друзьям.       — Вот видишь, — выразительно посмотрел на неё Гарри. — Со вчерашнего дня он уже в печёнках сидит со своими подколками по поводу тебя, а мы даже не понимаем, о чём речь.       — Ладно, слушайте… Она быстро рассказала, умолчав о том, что в слепой ярости чуть не убила ростокрыс — побоялась реакции Гарри. Пряча от него глаза, сбивчиво закончила тем, что, якобы, просто распугала ростокрыс огнём. Только и всего… Если подумать, не вдаваясь в детали, она же правда их распугала. Рон смотрел на неё изумлёнными глазами и сказал, что не знает, безумие ли это, или безумно круто лезть в подобную передрягу ради кошки Филча. Гермиона хмурилась — нарушения школьных правил ей не нравились — но подумав о судьбе кошке, сменила гнев на милость, и встала на сторону Дженнифер.       — По-моему, пусть это и не обдуманный, но зато храбрый поступок, — сказала она, приобняв её за плечо, но тут же деловито заметила о необходимости сразу бежать к учителям, а не лезть непонятно куда самой. Чего Дженнифер ожидала меньше всего, так это того, что Гарри начнёт, пусть и в шутливой форме, жаловаться: как так, она не позвала их с собой! Она только отшучивалась, да деланно усмехалась, думая, что карма всё-таки существует. Пришла очередь Гарри возмущаться, как когда-то она ворчала, что они пошли на дуэль с Драко и попали к трёхголовому псу. А она всё пропустила. Как лох. Вот теперь её ворчание вернулось бумерангом.       Услышав колокол, возвещающий о начале урока, она наивно обрадовалась, что друзья «переключатся» с неё на что-нибудь другое. Да как бы ни так, от Гриффиндорской троицы ещё никто так легко не уходил. А посему друзья пошли за ней по пятам, всем видом как бы говоря: «ты так легко от нас не отвертишься». Ещё и Гарри вдруг изъявил желание сесть за одну парту с ней, а не с Роном, как обычно. Нет, так-то она совсем не против сидеть рядом с ним, но… Но не тогда, когда он собирается провести разъяснительную беседу о том, как не хорошо идти в приключение без друзей. Важное замечание! Переживали о пропущенном приключении с ростокрысами исключительно Гарри и Рон, Гермионе, судя по её виду, подобное к драклам не сдалось.       — О, нет, Гарри, сядь лучше с Роном, — натянуто улыбнулась Дженнифер.       — Двигайся, тебе говорят. «Да жёванный торт!», — ругнулась про себя Дженнифер, недовольно сдув чёлку с глаз.       — Что, Лайт, убегаешь от них? — сверкнул улыбкой Драко, выкладывая на парту учебник, пергамент и чернила. Его место находилось в соседнем ряду. — Боишься, львята задохнутся? Всё-таки не отмылась. По классу прошёл смешок. Прежде чем, Гарри или Рон полезли разбираться, Дженнифер сделала это сама. Сжав губы, она показала Драко средний палец.       — О, это аргумент, — сказал Теодор, веселясь от реакции Драко. Он полуобернулся на стуле, наблюдая, как тот краснеет.       — Ты!.. — задохнулся от возмущения Драко. — Я… я всё расскажу профессору Снейпу!       — Рассказывай, — адресовала ему злой взгляд Дженнифер.       — Расскажу!       — Рассказывай!       — И расскажу!       — И рассказывай!       — Да заткнётесь вы когда-нибудь?! Что за детский сад! — не выдержал Блейз. Он напряжённо поглядывал на дверь; урок начался, с минуты на минуты могла прийти МакГонагалл. Не хотелось бы терять баллы из-за перебранки невоспитанной полукровки и дотошного Малфоя. В классе ещё не смолк гвалт, пока не появился учитель, все болтали, впопыхах решали, кто, где, с кем сядет, некоторые гриффиндорцы спорили со слизеринцами о предстоящем матче по квиддичу. Шуршали как стог осенних листьев, пергаменты, извлекаемые из сумок, стукали о парту учебники. В общем, всё как обычно. К огромному удивлению Дженнифер, Блейз недовольно обернулся к Драко:       — Что ты к ней прицепился? Да ещё так не вовремя.       — Ты видел, что эта отщепенка мне показала? — возмущался уязвлённый Драко, в его голосе звучала обида.       — Ну и что? Тебя это так задело, — с иронией усмехнулся Блейз. — То же самое ей покажи.       — Да вот ещё… — смутился Драко, покраснев ещё больше. Дженнифер тихонько посмеялась, насмешливо скаля зубы: бедный неженка.        Хлопнула дверь, по классу будто прошёл разряд тока — решительным шагом в класс вошла профессор МакГонагалл: шум мгновенно смолк, учащиеся как бдительные сурикаты в карауле навострили уши.       — Прошу меня извинить за опоздание, мисс Булстроуд стало плохо, пришлось срочно сопроводить её в больничное крыло, — строгой скороговоркой проговорила профессор МакГонагалл и взмахнула палочкой, моментально стирая с доски: «Слизеринцы — подземные черви!» и «Гриффиндорцы — облезлые кошки!».       — Как дети малые, ей-богу, — нахмурилась она. Слизерин зашептался: что с Миллисентой? Дженнифер вскользь услышала версию Астории и Пэнси, что Милли упала в обморок.       — Тихо, не тревожьтесь, — мягко успокоила волнение профессор МакГонагалл. — С мисс Булстроуд всё в порядке, она просто немного переутомилась, такое бывает. Ей нужны отдых и тишина. А теперь откройте учебники на сорок второй странице. В классе зашелестели ветхие фолианты. На сорок второй странице молодых чародеев ждала длинная история создания волшебного оборотного порошка «Мутаборинг Анима», с портретами всех тех, кто использовал и вносил изменения в его состав. А было таких магов-умельцев более шестидесяти, поэтому история начиналась на сорок второй странице, а заканчивалась на пятьдесят шестой.       Оборотный порошок мог превратить чародея или магла в любое не магическое существо, будь то мелкая мушка, или огромный слон, давал дар понимать язык птиц и зверей, но изначально имел много неудобных нюансов. К примеру, получавшиеся из людей животные наводили жуть своим видом; любой видел в их глазах человеческие души, закованные в форму животного, это-то и вызывало отторжение на первобытном уровне. И именно с тех пор у маглов появились легенды, со временем потерявшие силу до сказок-страшилок о колдунах и ведьмах, умеющих превращаться в летучих мышей, коз или волков.       Или ещё важный нюанс: раньше от порошка требовалось зубочисткой отщитывать ровно шестьдесят песчинок, чтобы превращение не затянулось дольше часа, иначе можно было остаться в чужой шкуре навсегда. К такому же печальному финалу могли привести животные инстинкты — так Зарифа Бледная навсегда осталась Восточным лунем, когда подавшись охотничьему зову, расхитила гнездо и убила птенцов перепёлки. Самый последний недостаток оборотного порошка, над которым долго корпели волшебники разных стран — это недопустимость в зверином облике проявлять яркие человеческие эмоции, будь то радость, удивление, печаль, гнев, отвращение, презрение, страх, стыд, или зависть. Человек, изменивший физическое тело, морально должен был оставаться абсолютно спокойным, что откровенно сказать, если не невозможно, то очень трудно.       Кто же первым сотворил оборотный порошок точно не известно, у историков есть лишь предположение, что рецепт пришёл из страны, ассоциирующейся у Дженнифер (да и у многих) с туманной дымкой тайн, чарующих звуков музыки, шёлковым покрывалом, за которым кроются красивые, удивительные тайны, с обязательным налётом мрачности — с Востока. Ещё многие историки сходились во мнении, что создательницей являлась Тёмная ведьма пустыни — Амира аль-Дж̀аухара.       Имя звучное и гордое, внешность «жгучей» красавицы-царицы с роскошными чёрными волосами и бездонными чёрными глазами, подведёнными сурьмой, а вот род деятельности у чародейки для любого честного человека оказался постыдный — Амира была воровкой. Будучи с детства наглой и беспринципной, воровать Амира начала рано и уже в четырнадцать лет чуть не лишилась четырёх пальцев на правой руке — торговец из одного столичного рынка заметил её попытку вытащить кошелёк у покупательницы в дорогой одежде. От кары спасла природная красота и умение делать большие искрящиеся невинностью глаза, переполненные до краёв раскаянием и мольбой. Примечательно, что как только торговец отпустил её, растроганный трясущимися ручками и сочинённой историей о больной матушке, и умирающем от голода братике, Амира стащила кошелёк и у него, и у близ стоящих ротозеев.       Обычно люди встают на воровской путь не от хорошей жизни. В случае Амиры, она рано осталась сиротой, родители умерли один за другим, но успели сколотить приличное наследство, так что нужды в деньгах не возникло. Правда, большая часть наследства должна была достаться старшему брату Акифу, но из-за неизвестных «врагов семьи», нежданно откуда-то взявшихся и отравивших его, единственной наследницей стала Амира. Учитывая, что ведьма прекрасно разбиралась в целебных травах и ядах, люди, по понятным причинам, смотрели на неё косо и за глаза обвиняли в убийстве. Кроме вопросов морали в их пересудах отчётливо прослеживалась зависть; Амира могла бы спокойно и сыто жить многие годы. Но этому помешала её неуёмная жадность и авантюрная натура.       Всё ведёт к тому, что, скорее всего, размышляя как лучше проникать в дома аристократов, которых на протяжении двадцати лет Тёмная ведьма обирала до нитки, она и изобрела оборотный порошок. Ведь в облике сверчка или мелкой ящерицы довольно просто проникнуть в форточку чужого жилища, да и проползти в замочную скважину закрытого сундука с украшениями. Обкрадывала Амира и маглов, и волшебников. Когда же свершилось жуткое возмездие за неправедную жизнь (Амиру поймали и обезглавили маглы, ужесточив казнь предварительным отрубанием рук), оборотный порошок перешёл к могущественному Тёмному колдуну, по имени Кашнур.       Кашнур сам никогда ни в кого не превращался, но обманывал маглов, а иногда и других волшебников, из корыстных помыслов или злого юмора обращая их в зверей. Поступал он страшно и с животными. Одной из самых древних забав у Тёмных колдунов является уродование, коверканье прекрасного в отвратительное. Кашнур ловил зверей и превращал их в жуткое, мерзкое, мучающееся от своего состояния нечто, от вида которого кровь стыла в жилах.       Жизнь самого Кашнура, как и Амиры, окончилась трагически; по приказу халифа в 803 году, его схватили и повесили маглы. По одной из версий, Кашнур хитростью вошёл в доверие к халифу и продал ему оборотный порошок, чтобы отомстить и сделать правителем Багдада своего сына Мизру. И вроде бы всё сначала шло по плану; халифа — несчастного молодого правителя, легко удалось завлечь возможностью превратиться в любое животное. Изнеженный юноша обладал всеми сокровищами мира, огромной властью, но терпеть не мог свою жизнь и себя в этой жизни. Он делал всё, чтобы бежать от жизни, как угодно; в мечтах, в мыслях, в видениях, в желаниях быть рыбкой, паучком, аистом — кем угодно, только не тем, кто он есть. Он бежал от тяжести человеческого бытия, можно сказать, Кашнур явился на зов его тоски. Колдун рассказал о волшебном порошке и о важном условии. Условие было по неосторожности нарушено, и… Халиф и его визирь напрочь забыли заклинание, с помощью которого могли превратиться обратно в людей. Подробности о том, какие муки претерпел халиф и как спасся, Дженнифер прочитала через строчку, вынеся для себя, что халифу просто безумно повезло; он смог превратиться из аиста обратно в человека и спасти свой город от Мизры.       После казни Кашнура оборотный порошок перешёл в руки Светлой волшебницы Рамили. От неё к Светлому магу Салиму. Потом опять попал в руки Тёмного мага Бадра. И так удивительный «Мутаборинг Анима» кочевал из рук в руки, принося кому-то развлечение, кому-то несчастье, и каждый новый владелец старался искоренить недостатки превращений.              — Внешний облик является только оболочкой, сосудом, скрывающим истинную сущность человека. Однако, в те далёкие годы, с помощью «Мутаборинг Анима» волшебники не могли полноценно обратиться, — поясняла профессор МакГонагалл после прочтения главы. Волшебной палочкой как указкой она показывала на прикреплённые к доске изображения поэтапных стадий превращения человека в животное. Они и пугали, и завораживали, словно лесной пожар. На одном изображении мужчина весь покрылся шерстью, уши его заострились, а руки были пугающе длинными. На другом изображении человек будто вернулся в состояние эмбриона; голова большая, тело маленькое, верхние конечности почти исчезли, а нижние короткие и согнутые в коленях, между пальцев перепонки, на шее бахрома жабр — так происходит превращение в рыбу. На третьем изображении старая, полностью седая женщина оборачивалась шакалом. Она согнулась, сквозь пёструю, с восточным орнаментом, мантию проступал её позвоночник, морщинистое лицо страшно вытянулось, нос оттопырился и почернел, губы поднялись, обнажая заострившиеся зубы. Дженнифер неосознанно стиснула чернильное перо. Третье изображение всколыхнуло глубоко в ней что-то тревожное.       — Потому, что между зверем и человеком пропасть, которую мы однажды «перепрыгнули», попав под диктат языка, под диктат знака, изображения, отражения в зеркале, — донёсся до неё голос профессора МакГонагалл. — По-настоящему мы больше никогда не будем животными, потому, что мы знаем, что в зеркале отражаемся мы, а не другое существо. И именно поэтому…       — Почему ты сунулась в канализацию одна? — прошептал Гарри.       — Я была не одна, а с Корнелией, — уточнила она кончиками губ. У профессора МакГонагалл прекрасный слух. Острый, как у кошки.       — Но мы же друзья, — нарочито насупился Гарри. — Друзья помогаю друг другу…       — И помогают с ростокрысами, — тихонько добавил Рон из-за спины.       — Скорее помогают сообразить идти вовремя к учителям, — строгий шёпот Гермионы.       — Да вы знаете, мне было как-то не до того, чтобы искать вас по всей школе, — раздражённо ответила Дженнифер. На самом деле это смешно. Ясное дело, друзья над ней подтрунивают. Но нашли время! Профессор МакГонагалл рассказывает про сложность человеческого сознания, а Дженнифер старается слушать и её, и перешёптываться с ними. Получается плохо — она не мастер делать два дела одновременно.       — Оправдывайся теперь, — отпустил тихий смешок Рон.       — Я не оправдываюсь. Вы просто не представляете, до чего там было страшно.       — Очень страшно, я вполне себе представляю, — кивнул Гарри, сжимая губы, чтобы не рассмеяться. — А знаешь что страшнее? Твоё предательство.       — Что?!       — Тихо вы! — шикнула Гермиона. Профессор МакГонагалл обвела пронизывающим взглядом класс. Когда она отвернулась к доске, Гарри зашептал:       — Из-за твоего предательства, я, Рон и Гермиона не смогли испытать этот страх. А мы должны были вместе пережить его.       — Что ты несёшь? — прикрыла она тыльной стороной руки улыбку.       — Как друзья, — подтвердил Рон.       — Как нарушители школьных правил, — иронично отозвалась Гермиона.       — Как братья и сёстры, — уже открыто издевался Гарри.       — Иди ты! — блеснула на него глазами Дженнифер. В её норове Гарри прекрасно видел показную сердитость. — Тебе, значит, можно тайком без меня лазить к церберу. А мне без тебя к ростокрысам лазить нельзя?       — Нельзя, — улыбнулся Гарри.       — Иди ты! — повторила Дженнифер, забавляясь.       — Мистер Поттер и мисс Лайт, — Дженнифер и Гарри мигом замолчали, услышав строгий голос. — У вас столь важный разговор, я вам случайно не мешаю? Может быть, вы выйдете, и расскажите тему урока вместо меня? В классе послышались смешки.       — Извините, профессор. Дженнифер и Гарри виновато опустили глаза, а когда профессор МакГонагалл, хмыкнув, отвернулась к стеллажу, чтобы что-то достать, Дженнифер пихнула локтем хихикающего Гарри.        После звона колокола коридоры замка привычно наполнились шумом и толпой. Дженнифер пробиралась сквозь неё, ловко маневрируя между учеников, как маленькая юркая рыбка в потоке других, более крупных рыб. Главной целью она старалась не выпускать рыжую макушку Рона из видимости. Можно сказать, он служил ей ярким маяком.       — Не отстаёшь? — иногда оглядывался Рон.       — Иду, иду. Свой путь они держали к библиотеке, Гермиона хотела взять несколько книг, как она сказала, «для лёгкого чтива», вот и пробирались они сквозь школьное общество цепочкой; впереди Гермиона, за ней Гарри, потом Рон, и в хвосте Дженнифер. Честно говоря, Дженнифер удивляло, как Гермиона собирается умудриться впихнуть между уроками с домашними заданиями ещё что-то. Она сама взяла из библиотеки толстую и красочную энциклопедию: «Все драконы мира, от Карликового Листового до Великого исполина», но успевала прочитать отдельные главы только в позднее время, в кровати, клюя носом от подступающего сна. Даже пособие Принца-полукровки к её раздражению всё чаще стало откладываться на дурацкое потом.       — Смотри, смотри, вон он! Слизеринский упырь идёт, — услышала она отчётливый девичий голос.       — Ну и мрачная же у этого Макнейра рожа, — отпустил язвительный смешок другой голос. — На лицо все признаки деградации. Он явно больной на голову.       — Не говори, чёрт знает что у него на уме. Джон рассказал, на прошлом уроке по Зельеварению, Макнейр вместо того, чтобы добавить в зелье ящерицу, сначала препарировал её.       — Зачем?       — Да кто же знает! Джон говорил, он разрезал и раскрыл живот ящерицы, и стал с интересом рассматривать внутренности, ковыряясь в них волшебной палочкой.       — Фу! Вот больной придурок. Две высоких гриффиндорки взглядами полными опасения, растерянности и брезгливой насмешки провожали Вербурга Макнейра, тихо бредущего своей дорогой мимо них. Сгорбленный, руки в карманах, взгляд абсолютно отсутствующий, он совершенно никак не отреагировал на зубоскальство, даже не посмотрел в их сторону, хотя Дженнифер была уверена, что он прекрасно всё слышал. Тем более, злопыхательницы не потрудились сделать свои голоса хотя бы немного тише. Учитывая, что Вербург слышит подобное далеко не впервые, его выдержке можно позавидовать. Хотя, подумала Дженнифер, это скорее поразительный флегматизм, чем выдержка.       Когда они поравнялись (Вербург, о чём-то глубоко задумавшись, не обратил внимания и на неё) Дженнифер искоса проследила за ним, быстро решив, что, судя по направлению, идёт он тоже в сторону библиотеки. Любопытно, что он любит читать. Ей-то казалось, он равнодушен абсолютно ко всему, в том числе и к книгам. Но подойти к нему в библиотеке следует по другой, более весомой причине; отец Вербурга в её списке «подозреваемых», следовательно его надо как-то разговорить. Как знать, может в библиотеке, отсоединившись от друзей, это получится; там тихо, много уединённых пространств, а Вербург не сядет читать книгу вблизи других учеников, в этом Дженнифер не сомневалась. Он ценит одиночество. Она раздумывала, как же к нему подобраться, пока их пути не разошлись. Войдя в библиотеку, Вербург сразу повернул налево, в сторону раздела алхимии, а Гермиона, пройдя немного вперёд, повела их вправо, к известным магам и ведьмам прошлого века.       — Ты куда? — спросили друзья, когда Дженнифер торопливо сообщила, что ненадолго покинет их.       — Да я… — Дженнифер обернулась, в неосознанном опасении потерять Вербурга из вида в огромной библиотеке. — Я хочу кое-что спросить у Вербурга Макнейра, и сразу приду к вам.       — У Макнейра? — Рон настороженно посмотрел в спину удаляющегося Вербурга, явно удивляясь, как у кого-то может возникнуть желание что-то спрашивать у него. Гарри пожал плечами:       — Мы тебя подождём…       — Но не долго, — предупредила Гермиона. — Скоро Защита от Тёмных искусств, на неё никак нельзя опаздывать. Так Гермиона говорила об абсолютно каждом предмете.       — Я быстро, — заверила Дженнифер, повернулась и тенью устремилась за Вербургом. В старой газете говорилось, у Уолдена Макнейра — бывшего Пожирателя Смерти — двое детей. Один, понятное дело — Вербург, но что с другим? Совсем не хотелось бы оказаться в роду Макнейров, но у Дженнифер в принципе выбор невелик. В любом случае она будет расстроена и разочарована.       Вербург не спеша проходил между высокими книжными стеллажами, водил пальцем по корешкам книг, читал их названия, всё также неспешно шёл дальше, всё сильнее отдаляясь от людей, уходя в недра библиотеки. Туда, куда обычные школьники заходили редко. В связи с расположением, до центра библиотеки никак не мог достать солнечный свет, поэтому на помощь приходил свет магический, запечатанный в летающие круглые сферы, расцветки факультетов Хогвартса. Создавалось окружение теней, немного разгоняемых таинственными синими, зелёными, красными и жёлтыми фонариками. Душа Дженнифер трепетала от атмосферы загадочности вокруг. Следуя за Вербургом, она зачарованно оглядывалась. Стеллажи, словно лабиринт, петляли и уводили всё дальше. Над головой, пародируя полёт величавых орлов, медленно пролетали большие фолианты; она слышала, как они какими-то сдавленными нечеловеческими голосами зачитывают целые цитаты со своих страниц:              — Врач должен быть одет в богатые одежды, носить на руке дорогой перстень, иметь лучшего коня, дабы думы о хлебе насущном не отвлекали врача от забот о пациенте…              — Из всех лекарств лучшее — отдых и воздержание…              — Нет искусства полезнее медицины…              — Многие из нас умрут ради науки, даже не подозревая об этом…        Маленькие книжки-блокноты сбивались в стайки, своим непосредственным, часто резко меняющимся направлением полёта, напоминая танец скворцов. Мимо Дженнифер с шелестом пролетел то разворачивающийся, то сворачивающийся свиток длинного пергамента. Проследив, как он угрём протиснулся между книжными полками, Дженнифер подумала, что до сего дня она точно не заходила в эту часть библиотеки.       Вербург подставил руку летающей книжице-крохе, габаритами со спичечный коробок. Книжка приземлилась и раскрылась у него на ладони. Через секунду, как юноша мельком глянул её название и слегка подкинул, она захлопала крыльями-страницами и увязалась за фолиантом об эволюционной морфологии нервной системы позвоночных. Вербург продолжил свой путь. Иногда он останавливался, протягивал руку, выбранная книга сама парила к нему, но он мельком пролистывал её, возвращал на место, или отпускал в свободный полёт. В Дженнифер сильнее проснулось любопытно; что же он ищет? Он «отверг» книг двадцать, прежде чем, наконец, нашёл то, что искал. Перехватив тонкую потёртую книжицу, он прошёл в дальний угол и расположился в мягком тёмно-бардовом кресле, расслабленно раскинув ноги. Начав читать выбранную книгу, запустил руку в карман мятой мантии, достал яблоко и стал медленно грызть.       Дженнифер с минуту наблюдала за ним из-за стеллажа, никак не отваживаясь подойти и заговорить. Хотя, казалось бы! Раньше они спокойно здоровались, даже перекидывались парой фраз. Но тут… Надо же найти предлог, под которым она подойдёт. Нельзя же просто так… А с другой стороны, почему нельзя? С предлогом-то заминка… Потерзавшись, потоптавшись, она сделала шаг из укрытия. Затем, окончательно набравшись решимости, неспешной походкой подошла к Вербургу.       — Привет, Вербург, — как можно жизнерадостнее поприветствовала. Вербург промолчал, уткнувшись в книгу. На такое неприкрытое игнорирование своей персоны, Дженнифер испугалась, подумав, что её не хотят видеть. Но потом сообразила, что Вербург просто или не услышал её, или очень уж погрузился в мир книги.       — Кхм-кхм, привет, Вербург, — громче сказала она, от нервозности теребя рукава мантии. Ресницы Вербурга дрогнули, несколько удивлённо он оторвался от книги; видно не часто к нему подходят, тем более в его уединённом месте — Дженнифер почему-то не сомневалась, что это одиноко стоящее кресло ему давно по душе.       — Здравствуй, Ужик, — бесцветно поприветствовал он в ответ. Немая пауза. Стараясь скрыть неловкость, и не зная, куда деть руки, Дженнифер обхватила правой рукой локоть левой, покачнулась на пятках.       — Эмм, а что читаешь? — спросила она, кивнув на книгу. Лучше повода для завязки разговора не найти, молодец, съязвил внутренний голос.       — «Жизнь известных маглов: Клавдий Гален», — на грустном выдохе произнёс Вербург, перевернул книгу обложкой к себе, словно хотел точно убедиться в своих словах.       — А… Круто, — неуверенно заключила она, живо соображая, как же настроить с ним общение, состоящее не из одних неуютно-неловких вопросов-ответов. Аранэя явно переоценила её способности к дипломатии.       — Да как сказать, — спокойно заметил Вербург, рассматривая книгу. — На самом деле тут мало о том, чего я ищу.       — А что ты ищешь, если не секрет? Вербург молча обвёл взглядом полки с книгами, стоящую перед ним Дженнифер, пожал плечами.       — Я ещё сам толком не разобрался. Но пока я читаю, как Гален исцелял раны и травмы у гладиаторов Храма Первосвященника Пергама. Хотя «исцелял» — не совсем применимое слово к магловской медицине. Дженнифер кивнула. Подумав, добавила:       — Ну да, врачи лечат не заговорами и зельями, а лекарствами.       — И операциями, вот что интригует, — выразительно посмотрел на неё Вербург. Впервые он проявил какой-то живой интерес. — Например, Гален через раны гладиаторов, как через своеобразные «окна», имел возможность видеть функции различных частей тела. Это было важно для изучения анатомии, но из-за того, что в те дремучие времена вскрытие человеческих тел было вне закона и у маглов, Гален проводил вскрытия на свиньях и берберийских обезьянах.       — Интересно. Кстати, на счёт вскрытия… — Дженнифер чувствовала, что это не самый лучший вопрос для расположения к себе человека, но любопытство неуёмным внутренним свербением потянуло за язык. — Это правда, что ты разрезал ящерицу и смотрел её внутренности на Зельеварении? Или это пустой трёп? Она опасалась, что Вербург обидится или отведёт взгляд, коротким ответом даст понять, что разговор окончен, но к облегчению и даже некоторому недоумению он спокойно ответил:       — Нет, это не пустой трёп, это чистая правда. Прежде чем бросить ящерицу в зелье я сделал разрез от горла до хвоста и рассмотрел сердце, желудок и всё остальное.       — Зачем?       — Было интересно, — он просто пожал плечами, слегка улыбнувшись. Эта его отчуждённая улыбка была лишь данью вежливости. Дженнифер насторожилась, может, недаром говорят, что он слегка «поехавший». А может, и не слегка… То мух дохлых в банки собирает, то ящериц вскрывает. И кто знает, где он пропадает в замке большую часть времени. Секретные комнаты ему не интересны, об этом он сам давно сказал.       — Я понимаю, почему меня называют мрачным, нелюдимым, гадким, жутким, — изрёк Вербург без тени горечи или недовольства. Он излагал факты. — Но не совсем понимаю, почему всех так… Почему все так недовольны случаем с ящерицей? Мы ведь добавляем в зелья разные части не только растений, но и животных. Та ящерица уже была мертвой. Так что такого страшного в моём интересе? Скажешь? Дженнифер отступила на один шаг, поджала сухие губы, обдумывая ответ. Ничего кроме правды на ум не шло.       — Да что тут сказать, твои действия просто выглядят странно, вот и всё. А всё странное и непонятное вызывает опасение. В случае со всякими дохлыми мухами и ящерицами ещё и брезгливость, — поморщилась она, но тут же улыбнулась, смягчая свою реакцию.       — Странное и непонятное, — вдумчиво повторил Вербург. — Да-а… тяжело в своё время пришлось Галену. Дженнифер нахмурилась, не понимая, при чём тут Гален. Вербург молча смотрел в сторону. А потом когда возвратил к ней отчего-то потеплевший взгляд, она подумала, что совершенно не может предугадать ни его мысли, ни его реакцию.       — Ты тоже опасаешься? Я предполагал, что ты смелая чародейка. Ведь нужна определённая смелость, чтобы дружить с гриффиндорцами, зная как сильно и взаимно недолюбливает их Слизерин.       — На счёт смелости, спасибо, — порозовела она. — Но если честно, это больше принцип. А на счёт тебя… Я не так чтобы сильно тебя опасаюсь. Просто ты немного кажешься чудным… Странным и непонятным, — её рука автоматически вскинулась к голове, зарылась в волосы, лохматя их. — Но всё же я тебе доверяю, ведь ты всякий раз предупреждаешь меня о ловушках Драко. Ещё раз спасибо. Вербург повёл головой, как бы говоря, не за что.       — А если я скажу, что не хочу причинить никому зла, — глухо спросил он, глядя ей в глаза. — Что я просто изучаю уже мёртвый материал, из интереса. Я буду менее странным и непонятным? Хотя бы ты перестанешь смотреть на меня как на потенциального маньяка? Смотреть как на маньяка? Дженнифер продолжала улыбаться, чувствуя, что улыбка выходит натянутой.       — Если только в изучение материала не входит помощь этому материалу по переходу из живого состояния в мёртвое, — вырвалось у неё с ироничным смехом. Вербург поддержал её коротким смешком.       — Я не убийца, я просто изучаю, — повторил он и протянул ей руку.       — Ну, если это правда…       — Я никогда не лгу. Не вижу в этом смысла.       — …тогда я не считаю тебя маньяком, — посмеялась она, сделала бойкий шаг к нему и вложила свою руку в его.             — Вот и что-то хорошее на сегодня. Они пожали руки, как будто только познакомились. Дженнифер смотрела на него и думала, что более странного разговора придумать сложно, но с Вербургом ничего другого ждать и не следовало.       — А теперь, что ты хотела спросить?       — Так я уже спросила.       — То есть ты тенью шла за мной, чтобы спросить, что я читаю? — поднял брови в удивлении Вербург. Дженнифер от смятения приоткрыла рот. Мда-да… Миссия «Ниндзя Хогвартса» с треском провалилась.       — Да, стало любопытно, — без запинки соврала она, чувствуя как краска заливает лицо. — Я думала, ты не интересуешься книгами. А здесь в основном всё о целительстве, причём материалов про магловскую медицину даже больше, чем про колдовство. Поэтому, наверно, здесь практически никого нет… И давно ты интересуешься магловскими врачами?       — С прошлого года, — Вербург снова задумчиво перевернул книгу и посмотрел на обложку. — Сначала хотел подробнее узнать про одну хворь, и незаметно прочитал весь том о болезнях. Потом стало интересно, как люди искали способы борьбы с ними. И вот я здесь. Профессор Снейп посоветовал этот раздел, — Он перевернул книгу обратно, посмотрел невидящим взглядом на страницы, затем хрустнул яблоком и продолжил читать, как ни в чём не бывало. — Я ответил на твой вопрос? — спросил он у чуть растерявшейся Дженнифер. Решив, что не стоит наседать на него — всё же он специально пришёл в уединённое место, чтобы спокойно почитать, а не отвечать на допрос свежеиспечённого детектива, она кивнула и пошла обратно к друзьям. Да и чего юлить, она понятия не имеет, как вывести его на разговор о младшем или младшей Макнейр. Но она сделала хотя бы один шаг в нужном направлении — они пожали руки, наверно, можно это понимать, что между ними создалась ма-аленькая связь дружбы. Пусть не понимает Вербурга до конца, но интуитивно чувствует, что он действительно не опасен. Да, странноватый товарищ, но что же теперь.        «Да-а, такими темпами Аранэя будет долго ждать от меня результатов», — посетовала той же ночью Дженнифер. Надо было всё-таки попытаться разговорить Вербурга, настрой у него был подходящий для этого. Она кое-как побросала предметы школьной формы на стул (Джемме пока не смогла привить ей привычку к порядку), натянула пижаму и забралась в кровать. Как всегда ложилась спать она последней, в два часа ночи. Все в замке давно похрапывали и видели десятый сон. Последним рухнул спать и Дэмьен — вот если бы не он, она бы уже тоже давно спала.       Профессор Снейп назначил Дэмьена главным ответственным за её домашнее задание по истории магии (надзирателем — как уточняла для себя Дженнифер). Дэмьен — юноша, как на зло, ответственный, поэтому предугадывая долгое и нудное заучивание дат, кто, когда родился, воевал и откинулся — чего она терпеть не может, ибо не видит в этом смысла — она решила схитрить. Хитрющий план бегства от истории исходил из веры, что если она будет долго сидеть за другими уроками, Дэмьен в сердцах плюнет и уйдёт спать.       И сначала всё вроде бы шло как надо. Она сидела за столом, усиленно сопела, создавая вид бурной занятости (как в будущем она поймёт, многие взрослые люди занимаются на работе тем же самым). Дэмьен ждал, сидя на диване, и проявлял все признаки растущего нетерпения; раз в каждые пять минут он страдальчески смотрел на настенные часы, зевал, барабанил пальцами по подлокотнику дивана, закинув ногу на ногу, нервно ей подрыгивал. Возле него на полу стыла третья недопитая кружка чая, и валялся нараспашку учебник заклинаний за пятый курс. Все слизеринцы, и мальчики и девочки, желали спокойной ночи (кто-то не без подколки желал Дэмьяну удачи, на что он отвечал кислым выражением лица), и разбредались по своим спальням.       — Хочешь поддержу тебя только что сочинённой балладой о тебе? — с воодушевлением посмотрел Эдриан на нахохленного Дэмьена. Ударил по струнам укулеле, вызывая нервные лицевые судороги у всех. — Кто, как ни он, огребает по полной от деканата за все-ех? Кто, как ни староста, ночью бессонной учит в потемках дурё-ёх…       — Эй! — вскинулась Дженнифер.       — Спасибо, Эдриан, обойдусь, — ответил Дэмьен деревянным голосом. Так что Эдриан ушёл, в гостиной Слизерина остались одни Дэмьен и Дженнифер.       Нет, надо отдать Дэмьену должное, держался он очень стойко, поражалась про себя Дженнифер, тихонько за ним наблюдая. Всё же она шла на рекорд — четыре часа кряду якобы корпела над домашним заданием. Даже дружки Драко, Винсент и Грегори управляются за меньшее количество времени. От долгого сидения у неё самой затекло всё, что может затечь, а пятая точка будто вовсе стала плоской и приросла к стулу. Но ради бегства от проклятой истории она готова и не на такие жертвы.       — Ты ещё не закончила с Трансфигурацией? — поразительно сдержанно поинтересовался Дэмьен. От нечего делать он складывал бумажный самолётик. — Может, помощь нужна?       — Нет, нет, я сама, — милым голоском ответила она, изображая, что старательно вырисовывает символы формулы оборотного порошка. На самом деле, если бы Дэмьен поднялся и заглянул в её пергамент, увидел бы толпы котяток, домиков и солнышко с луной. — Ещё немного. Ты отдыхай.       — Да спасибо, уже наотдыхался, — тихо проворчал он, косо глянув на часы. — Давай живее. Одиннадцатый час пошёл. Пройдя все стадии от отрицания до принятия новой ответственности, которую на него повесил Снейп, скинув на его несчастную голову ещё и Лайт (можно подумать Теодора, Миллисенты и Флинта, которых он тянет по учёбе, ему было мало!), он вольготнее развалился на диване и, вытянув ноги, пустил самолётик в сторону окна. Самолётик сделал вялую петлю, приземлился в угол. Где-то через час в этом углу скопилось целое кладбище из сорока самолётиков.       — Ты ещё не всё? — жалобно спросил Дэмьен, внутренне закипая. Он успел прочитать несколько глав по заклинаниям и отработал воздушные чары. Поютившись, покрутившись на диване, немного задремал, и, кажется, успел посмотреть совершенно бредовый сон, в котором Эдриан пытался одновременно сыграть на укулеле и скрипке. Естественно рук ему не хватало, отчего получалась бессмысленная суета — странно, что Дэмьен во сне вместо того, чтобы сказать Эдриану не валять дурака, всерьёз посоветовал отрастить дополнительную пару рук. Перед неприятным чувством резкого пробуждения, будто бы он свалился на пол, он успел выслушать жалобу приснившейся Миллисенты, всей душой желающей влезть в дурацкое розовое платье и никак не способную это сделать. Что он посоветовал ей, не запомнилось… А вот Лайт за всё это время как сидела на одном месте, так и сидит! Отчаявшись рано отделаться от неё, он растёкся по дивану бесформенной кучей в помятой форме и устремил пустой взгляд в потолок.       — Ещё не-ет, — протянула Дженнифер, специально изводящая его терпение. Иди спать, заклинала она про себя. Иди спать, не надо со мной учить историю. Иди спать. Плюнь и иди спать.       — Сколько же можно?! — в конечном счёте вознегодовал Дэмьен, рывком приняв сидячее положение. — Ты столько сварила этого порошка со Снейпом, да ты должна про «Мутаборинг» всё назубок знать! «Иди спа-ать, — молча передавала Дженнифер. — Плюнь и иди спать». И-и — барабанная дробь, — сработало! Где-то ещё через двадцать нудных, тоскливых минут Дэмьен поднялся на ноги, со стоном потянулся, и в сердцах сообщил, что всё, с него хватит! Дескать, если она такой тормоз, то он ничем не может ей помочь и идёт спать. Дженнифер про себя возликовала, пуская салюты и танцуя макарену. Хе-хе, наивный дурачок, хихикала она. Всего-то надо было посидеть часик-другой, и под видом уроков пораскрашивать рисунки. «Кто тут самый хитрый в Слизерине? Я — самая хитрая в Слизерине!». Она подождала, когда Дэмьен скроется за поворотом, ведущим в спальню мальчиков, немного ещё подождала, не услышав шагов, встала, с наслаждением потянулась. Собрала в стопочку учебники, и, напевая беспечное: «ля-ля-ля», чуть подпрыгивающей походкой направилась в спальню девочек.       — АГА! — резко выглянул Дэмьен, она ойкнула и подпрыгнула от неожиданности. На пол посыпались учебники. Выскользнул пузырёк с чернилами, хорошо, что Дэмьен успел выхватить палочку и остановил падение.       — Я так и знал! — вынес он приговор, одной рукой перехватывая чернила, другой утягивая ошарашенную до глубины души Дженнифер за капюшон мантии обратно к столу. — Так и знал! Ах ты несчастный кусок лентяя! Думала меня перехитрить? Ха! Да я все твои хитрости наперёд вижу. Думала, посидишь часок-другой, и я так просто уйду? «Да…», — на самом деле Дженнифер думала, что она самый невезучий человек на свете.       — Думала не учить такой важный предмет, как историю, ай-яй-яй, — поцыкал языком Дэмьен, откровенно потешаясь. — Ну, ничего, сейчас-то мы наверстаем упущенное время. Где наш славный учебник?       — Не надо… — тоненько попыталась возразить она, упираясь ногами в пол.       — Надо, дружочек. Надо, — садистки улыбнулся Дэмьен. Поставил на стол чернила, направил палочку на учебники — книги поднялись в воздух и плавно, стопкой опустились на стол.       — Какая там у вашего курса тема? Ах, да! Долгие войны и заключение мира с кланами вампиров. Твоя любимая тема, где очень много дат и имён.       — Нет! Нет! Нет! Нет! НЕ-ЕТ! Почти повиснув на капюшоне, Дженнифер крутилась и изворачивалась, точно кошка, которую несли купаться. Но Дэмьену, который был выше и сильнее, не составило труда подтащить её к стулу. Надавив ей на плечи, силком усадил на стул. Подвинул раскрытый учебник проклятой истории.       — Дэмьен, пожалуйста! — жалобным голоском попросила Дженнифер, сдвинув брови домиком. — Я больше не буду…       — Будешь, знаю я тебя. Да и вообще, как ты будешь жить без таких важных знаний, как, — Дэмьен заглянул в учебник. — Как, например, в каком году, в каких доспехах, и при какой погоде сражался Вергилий Победоносный с Даркайном?       — Да уж как-нибудь проживу, — закатила глаза Дженнифер, поднимаясь.       — Нет, не проживёшь, — Дэмьен опять усадил её обратно и, подвинув соседний стул, сел рядом. Дженнифер впала в полнейшее уныние. Всё! Спасения ждать неоткуда, капкан боли и мучений захлопнулся.       — Начнём с главы, где подробно описывается внешность Вергилия, его вкусы в еде и политические взгляды. Дженнифер испустила вопль отчаяния.        «Вот зануда», — подытожила хмурая Дженнифер, и ещё побурчав что-то ворчливое под нос, натянула до него одеяло.              — Не понимаю, мне-то это за что? — всё это время шутливо ворчал Дэмьен, сидя рядом с ней и подпирая голову. — Главное, полезла в канализацию она, а сидеть с ней мне.       — Ой, да брось, — скучающе ответила Дженнифер. — Не так часто ты мне помогаешь с уроками. В основном со мной сидит Джемма.       — Мне проверить тебя по истории Вергилия Победоносного ещё раз?       — Нет! «Ещё один пересказ судьбы Верзилы Поносного я не переживу», — позлорадствовала она про себя.       — Чего ты там хихикаешь?       — Ничего.       — Тогда что надо сказать? Дженнифер вздохнула и, косо посматривая на его напыщенный вид, ответила:       — Да, Дэмьен, судьба твоя не завидна. Ты так мне помогаешь, что не знаю, чтобы я без тебя делала.       — Во-от, — поднял он палец. — Конечно, сарказма бы поубавить из голоса, и всё будет идеально. Как говорит отец: «Взяток не берём, а благодарности принимаем». Дженнифер подняла глаза от пергамента. Взяток не берём, а благодарности принимаем?       — Впервые такую слышу, — улыбнулась она. — Я заметила, ты вообще часто произносишь какие-то малоизвестные поговорки.       — С чего ты взяла, что они малоизвестные? — Дженнифер показалось, что, возможно, Дэмьен отчего-то смутился. В неосознанном жесте он дотронулся до круглого амулета Ведамана, видневшегося в раскрытом отвороте белой рубашки. — Ты же не знаток всех поговорок. И не отвлекайся, тебя ждёт ещё пятый и шестой вопрос. Профессор Бинс может завтра спросить, — ткнул Дэмьен в конец параграфа.        «На кой чёрт учить все эти даты? — в который раз спрашивала про себя Дженнифер.       — Прошлое всё равно никогда не вернётся, так зачем…» Тут в темноте она услышала хруст. Отчётливый, совсем рядом. Затихнув, она прислушалась и определила, что звуки исходят с правой стороны. Из-за балдахина она не могла увидеть кто или что хрустит. От этого стало страшно. Ночь, все спят, вдруг какой-то посторонний шум. Фантазия подсунула кошмарную картину, где неизвестное чудище прокралось к ним в спальню, перегрызло горло одной из девочек и теперь хрустит её костями… «Брррр! Господи!» — Дженнифер сжалась в комочек под одеялом, а хруст всё не смолкал. Надо что-то делать. Может, уснуть? Ага, уснуть и помереть, хмыкнула она над собой. Никто же не сказал, что неизвестный монстр наестся одной девочкой… Да и вообще, надо позвать профессора Снейпа. И старост, начав с Джеммы — она ближе.       Набравшись мужества, Дженнифер потихоньку вытянула из-под одеяла руку, тихо отодвинула занавес кровати, дотянулась до волшебной палочки, «спящей» на прикроватной тумбочке. Как только пальцы сомкнулись вокруг древка, она почувствовала себя уверенней. И пообещала себе впредь держать палочку под подушкой на такой случай нарушенного ночного покоя. Спихнув ногами одеяло, медленно встала с кровати, прошептала над палочкой «Люмос». В потёмках спальни зажегся слабый огонёк. Хруст резко прекратился. Дженнифер застыла, боясь дышать. Прошла минута, прежде чем она вновь явственно услышала, как кто-то что-то жуёт. «Господи, пусть все будут живы, пожалуйста, — взмолилась она, медленно, на цыпочках крадясь к двери. На полпути остановилась. Умом она понимала, что надо звать на помощь. Но внутреннее любопытство так и тянуло заглянуть за ширму кровати Миллисенты; хруст исходил именно от неё. И зная Дженнифер, не надо быть гением, чтобы понять, как скоро второе пересилило первое. Вдруг это просто одна ростокрыса или дракл? С одним подобным существом она самостоятельно справится. «Пусть всё будет хорошо. Пусть я не увижу ничего страшного…». Внутри неё всё застыло в страшном ожидании, когда она стала отодвигать шторы кровати Миллисенты. И вот палочка высветила холм шевелящегося одеяла — Миллисента накрылась им с головой, а кто-то залез к ней и… «Пусть я не увижу ничего страшного!» Дженнифер резко отдёрнула одеяло, готовая воскликнуть: «Риктусемпра». И удивлённо уставилась на сгорбившуюся и сидящую на коленках Миллисенту. Перед девочкой лежал раскрытый мешочек с булочками, всякими разными шоколадками, а губы и щёки Миллисенты были в крошках печенья — именно печеньем она и хрустела.       — Дженни! — ахнула Миллисента. Шок от того, что её застали врасплох, быстро сменился крайним раздражением. — Чего тебе надо? — совершенно недружелюбно спросила она, тыльной стороной руки вытирая рот.       — Я… я… — Дженнифер сразу не нашлась что ответить. — Я услышала хруст и испугалась, что на тебя кто напал…       — Кто на меня нападёт, идиотка, мы в спальне Хогвартса! — прошипела Миллисента. Глаза её сверкнули острым огнём. У Дженнифер промелькнула ассоциация со злой собакой, у которой грозятся отобрать кость.       — Эй, полегче, — обиделась она. — Я за тебя же испугалась. Слава небесам, что сама решила посмотреть, в чём дело, а не сразу побежала звать на помощь, как задумывала изначально — вот неловкая была бы сцена …       — Ой, всё вам всем надо, — бросила Миллисента, расстроенно отвернувшись. Дженнифер за последнее время, что видела Миллисенту, не могла не замечать, сколь сильно та похудела, напрочь отказавшись от мяса, выпечки и сладкого. Лицо сильно схуднуло и несколько нездорово побледнело, выделились скулы, стали чёткими очертания ключиц и талии, стали тоньше руки. Но что сразу попадало во внимание — это запавшие глаза Миллисенты, мерцавшие вечно голодным и злым блеском. О, какой же Миллисента стала злой! Её раздражало абсолютно всё и все. Можно понять, постоянное чувство голода не располагает к хорошему настроению. Но Дженнифер до сего момента поражалась её силой воли, столько времени питаться одними тонкими листьями салата, да морковкой лично бы у неё выдержки не хватило.       — Миллисента, зачем тебе эти мучения? — спросила Дженнифер, отодвигая мешочек с «контрабандными» вкусностями и подсаживаясь на постель к Миллисенте. Осторожненько, как вулкану, готовому к извержению. — Вербург был прав, нельзя резко худеть, отказываясь сразу от всего. Да ещё накануне зимы.       — Ой, Дженни, умолкни, — поморщилась Миллисента, сильнее раздражаясь. Подобные речи она уже слышать не могла от жуткого лицемерия окружающих. — Тебе хорошо говорить! Ты-то худая как палка.       — Вот «спасибо» тебе. Всю жизнь мечтала это услышать, — в том же тоне отозвалась Дженнифер, насупившись. Замечание о худобе тела не на шутку ранило. Есть чёрная ирония; если Миллисента обожала, когда окружающие драматично всплёскивали ручками и восклицали: «Ах, как же ты похудела!», то Дженнифер от этого наоборот расстраивалась, теряя всякую уверенность в себе.       — Прости, — вздохнула Миллисента, почувствовав укол совести. Дженни настолько обидели её слова, что чуть ли слёзы на глаза не наворачивались. — Просто меня так всё достало… Лишний вес, как назло, ужасно медленно уходит. Меня всё просто бесит! Спать постоянно хочется, холодно до жути, вон руки у меня постоянно ледяные как у вампира. В животе надолго поселилась изжога. И башка болит… Представляешь, сегодня у меня всё перед глазами завертелось, когда я встала на парящую лестницу.       — Представляю. Пэнси и Дафна сказали, что ты упала в обморок.       — Ни в какой обморок я не падала, — резко ответила Миллисента, вскинув голову. — Мне просто вмиг стало очень жарко и душно. И будто мелкие серые пятна заплясали перед глазами. Я поняла, что вот-вот могу потерять сознание, и чтобы не свалиться с лестницы бесчувственным мешком, схватилась за перила. В этот момент ко мне подбежала профессор МакГонагалл. Но в обморок я точно не падала, наши болтухи не знают, о ком языками можно почесать! Подай мне палочку, — указала она Дженнифер за спину. Обернувшись Дженнифер достала с прикроватной тумбочки палочку Миллисенты и передала хозяйке. Миллисента прошептала под нос заклинание, взмахнула из стороны в сторону палочкой, направив на крошки на простыне. Но волшебства не получилось, от палочки подул еле ощутимый поток тёплого воздуха, который ничего не дал. Дженнифер это очень не понравилось. Магия Миллисенты ослабела.       — Дженни, смети крошки, пожалуйста, — попросила Миллисента, прикрыв глаза. — Я что-то очень устала за день. Дженнифер принялась руками стряхивать крошки.       — Да не руками, а магией, — посмотрела на неё, как на дурочку, Миллисента.       — Мне проще так. У меня плохо срабатывают хозяйственные чары.       — М-да, толку от тебя, — понуро отвернулась Миллисента.       — Извини, — Дженнифер так и подмывало поругаться в ответ на грубость, но она понимала, раздражение Миллисенты обусловлено измотанностью организма и нервов. И наверняка она не в первый раз так срывается. Получается, весь день голодает, а ночью набивает желудок булками и печеньем. Понятно, почему живот болит.       — Извини, — виновато посмотрела Миллисента. — Тебе больше всех от меня достаётся. Обещаю исправиться, когда похудею.       — Но ты уже похудела.       — Ещё не достаточно. Я хочу как Дафна, наслаждаться, смотрясь в зеркало, а не отворачиваться от отражения. Хочу носить те вещи, которые нравятся, а не которые подобрала мне мама, потому что они, видите ли, стройнят. Чушь драклова, ничего меня не стройнит. Хочу быть уверенной в себе. Миссис Кали говорила не слушать никого и идти к своей мечте. Она и предупреждала, что окружающие будут стараться мешать и тянуть меня назад. Злопыхатели.       — Мне кажется, Аран… миссис Кали не имела в виду столь кардинальные меры, Милли, — осторожно произнесла Дженнифер. — К тому же смотри сама, твоя магия почти пропала! Это плохо. И это явный знак, что что-то идёт не так.       — Потерпит эта магия, — упрямо заявила Миллисента. — Я иду к своей мечте, и плевать мне на магию.       — Но Милли…       — Не хочу ничего слышать! Видя, что Миллисента скорее предпочтёт записать её в список злопыхателей, чем прислушается, Дженнифер вздохнула, уступая:       — Ладно, но всё же побереги себя. Ешь днём хотя бы один кусочек курицы… варёной. Я слышала спортсмены часто едят варёные куриные грудки. Почему именно грудки, не спрашивай — не знаю. Но, думаю, это можно перенять у них, чтобы не налетать ночью на еду. Как ты её только сюда протащила?       — Это Слайли протащил в гостиную Слизерина, — призналась Миллисента. — Три серебряных карточки за это отхватил, жлоб. Эх… Действительно, красота требует жертв.       — Ты и так красивая…       — Да уж «конечно»! Дженнифер, хоть ты так нагло не ври.       — Нет, серьёзно. У тебя красивый ровный нос, приятные черты лица. Добрые глаза… когда ты в хорошем настроении.       — Спасибо, — усмехнулась Миллисента, не скрывая горечи. — Ты сейчас говоришь как твоя кузина. Та видит во всём красоту, теперь и ты? Нимб ещё над головой не появился?       — Я не вру. У тебя и волосы густые, хорошие… Ты не думала их отрастить?       — Думала, ещё как. Да я с девяти лет хочу это сделать! — доверительно посмотрела на неё Миллисента. Они замолчали, прислушиваясь, никто ли не проснулся и не подслушивает. Всхрапнула Пэнси, они похихикали и Миллисента продолжила:       — Я хочу отрастить волосы с девяти лет, мама не даёт.       — Почему?       — Говорит, что «длинные патлы мне не пойдут, а короткая стрижка-каре сделает моё лицо худее». На взгляд Дженнифер, эта стрижка наоборот будто подчёркивала округлость лица.       — Мама всё время всё решает за меня, — Миллисента подобрала под себя ноги и укуталась в одеяло как в кокон. — Что одевать, куда идти гулять, когда, сколько есть. Всё время попрекает весом, говоря какая же я пышка, а у подруги дочка — красавица. Но в то же время стоит мне попробовать похудеть, сама наготавливает кучу вредных вкусностей, и уговаривает есть. Пироги, жареное мясо… Где в её поведении логика, я не пойму!       — А папа что говорит?       — Ой, мой папа такой же язва, как и мама, — в голосе Миллисенты прозвучала горькая обида. — Моя семья сама по себе довольно грубая… Ты только никому не говори, — спохватилась она, испуганно посмотрев на Дженнифер.       — Я никому ничего не скажу, вот тебе крест, — Дженнифер провела пальцем над сердцем, будто чертит крест, чем позабавила Миллисенту.       — Это ещё что? — улыбнулась она.       — А у волшебников такого нет? У нас в приюте когда давали обещание говорили: «Крест на сердце, до самой смерти». Это значит, что бы ни случилось, никому нельзя рассказывать тайну друга.       — Друг… — глухо повторила Миллисента. — Когда-то у меня были подруги. Точнее, я думала, что мы дружим. Миллисента призадумалась, вспоминая трёх бывших лучших подруг — Хельгу, Вильгельмину, и Аббигейл. Это были дочки маминых подруг, можно сказать, из-за матерей они были вынуждены дружить, а милую Абби и вовсе постоянно ставили и ставят в пример. Какая она умница, какая она красавица, какая она гордость семьи.       С пяти лет Миллисента дружила с девочками, делилась какими-то личными вещами. Ей с ними легко общалось. И она искренне думала, что они понимают друг друга. А потом, два года назад, Миллисента случайно узнала, что «подруги» распускают о ней нелепые сплетни, рассказывают секреты и смеются над ней. У неё было чувство, будто её использовали, а потом выбросили на помойку, как вещь. Да, по правде говоря, и дружба у взрослых людей виделась Миллисенте очень спорной. Вот они сидят за столом, смеются, рассказывают друг другу новости, чуть ли не целуются от прилива радушных чувств, а едва закрывается за гостями дверь, начинают всем «перемывать кости».        «       — Ой, Милли, не хнычь, — грубо отмахнулся от неё отец. — Предали её… Кто тебя просил рассказывать о себе всё? Да и в целом, правда о настоящих друзьях, которые за тебя «и в огонь, и в воду» в наше время теряет свою актуальность. Люди стали самодостаточными. А друзья — это головная боль и куча проблем, мешающих личной жизни. Ты крепни и задумайся всерьёз, кто тебе друг, а кто — завистник. Нужны ли они тебе».        Миллисента задумалась, и с тех пор друзей у неё не было.              — Знаешь, мне нравится, что ты разговариваешь просто, открыто, без «камня за пазухой», как говорила моя бабушка, — улыбнулась Миллисента. — Раньше меня это в тебе и настораживало, ведь меня когда-то так и обманывали. Говорили одно, желали добра, а за спиной шушукались о другом. И вообще хотели дружить со мной, только чтобы выигрышнее смотреться на моём фоне. Это ужасно обидно.       — Да... Люди бывают жестокими, — сказала Дженнифер, вспоминая давнее. Миллисента вздохнула, о чём-то ещё подумала, и вдруг приподняла кончик одеяла, как бы приглашая «под крыло». Дженнифер сначала посмотрела на неё недоверчиво, потом придвинулась ближе и Миллисента накрыла одеялом и её. Теперь они были вдвоём в импровизированном тёплом коконе.       — Слушай, знаю, что уже поздновато, но… Лучше поздно, чем никогда, — смущённо посмеялась Миллисента. — Спасибо, что защитила от Фелиции.       — Да не за что, — Дженнифер уже и позабыла про тот случай. Миллисента посокрушалась, что не смогла постоять за себя, родители, узнав, отпустили бы ещё больше шуточек.       — А я-то всегда думала, что родители — это люди, которые, в идеале, защищают и поддерживают своего ребёнка, а не шпыняют его.       — В идеале. Но люди — не ангелы, чтобы быть идеалом. Да мои родители и не плохие, на самом деле. Но порой… Даже не знаю, как сказать… Излишне прямолинейные, что-ли. Как что скажут, потом ходишь весь день, будто в грязи изваляли. Вроде и шутят, но от их шуток становится неприятно… А, может, это я такая слишком чувствительная. Но мне их шутки не нравятся. Поэтому не люблю письма из дома читать. Прочитаешь, а там между строк всё мелькает какое-то недовольство. Надоело до ужаса. Мама ещё бывает очень вспыльчивой… Ты только никому не говори, — снова попросила Миллисента.       — Обещаю.       — Поклянись.       — Крест на сердце, до самой смерти.       — Забавная клятва. Короткая и по-детски наивная, — Миллисента провела рукой по волосам и начала рассказывать, а Дженнифер, иногда кивая, не знала, зачем на ночь глядя выслушивает чужие проблемы. Булстроудов в её списке подозреваемых нет. Но сердце подсказывало, что это в первую очередь нужно Миллисенте. Не одним эгоизмом жив человек.       — Мои родители были Пожирателями Смерти… — с огромными глазами от страха прошептала Миллисента, мельком огляделась, боясь ненужных свидетелей. — Ты только не вздумай об этом никому говорить!       — Я поклялась, — Дженнифер повторила рисунок креста на сердце.       — Они были ими недолго, где-то месяца два, и они не были приближенными к… нему, — шептала Миллисента. — Когда Тот-Кого-Нельзя-Называть пал, они затаились… Ты только… Дженнифер повторила крест.       — В общем… Мне порой кажется, что мама могла бы дослужиться и до Ближнего Круга. Когда она рассердится, она страшна. Сейчас она домохозяйка, порой у неё случаются приступы ярости, практически на ровном месте. Вроде как от усталости; работа по дому тяжёлая, хоть и любимая, денег вечно недостаточно. Я могу что-то не так сказать, возможно, просто неудачно подвернуться под руку, одним словом оказаться рядом в неподходящий момент. И она... Она орёт так, что дрожат стёкла и стены. Иногда, разойдясь, она бьёт меня чем попало, швыряет что под руку попадётся, а попытки спрятаться в туалете или ванной привели к тому, что замки на этих дверях она вырвала с мясом. Дженнифер рассказ Миллисенты удивлял лишь отчасти — она слышала такие истории и раньше, но в приюте. Очень противоестественно было слышать, что подобное происходит и в семьях волшебников.       — И мама никогда потом не жалеет, что сорвалась на мне.       — А слёзы её не останавливают?       — Я могу сколько угодно рыдать в одиночестве — после трёпки обычно следует продолжительное игнорирование. Дженнифер сказала, что всё это ей знакомо, рассказала про Терри, как его избивал отец. Мало-помалу, она рассказала обо всём, что с ней приключилось в приюте, что она слышала о других детях. Миллисента глядела на неё то удивлённо, то недоверчиво, то огромными глазами, в которых появился ужас, когда Дженнифер рассказала про оборотней, естественно без лишних подробностей, чтобы не снились потом кошмары.       — С ума сойти, — только и смогла произнести Миллисента. — Ну и история… А Гарри Поттер-то и правда, особенный.       — Что? Причём тут Гарри? — опешила Дженнифер с тенью недовольства.       — Даже в трудных ситуациях он старается идти правильным путём.       — А я, значит, нет.       — А ты… — Миллисента, посмеиваясь, положила руку Дженнифер на плечо. — А ты настоящая слизеринка, Дженни.       — Да ладно! Неужели? — прыснула в кулачок Дженнифер. Миллисента зашикала на неё, прижав палец к губам.       — Да. Зря Малфой сомневается.       — Даже так.       — Поттер, говоришь, смог заставить твоего бумажного дракона взлететь?       — В основном да, его магия оказалась ведущей. Моя магия вдохнула в дракона жизнь; он смог ходить и бегать, пускай, очень неуклюже. Но Гарри заставил его расправить крылья и полететь. Дженнифер задевал тот факт, что Гарри обходил её даже в той, как она считала — ЕЁ истории.       — Видишь, это о многом говорит! Об огромной магической силе на самом деле.       — А я?..       — Ты тоже талантлива. Мерлин! — не выдержала Миллисента. — Дженни, с каких пор ты стала такой тщеславной? Дженнифер фыркнула, задрав нос.       — Да-а, — протянула Миллисента, внимательно наблюдая за ней. — Слизерин в тебе раскрывает все грани. Как Волшебная Шляпа и обещала.       — Милли, по поводу моего отца… Не рассказывай, пожалуйста никому, что я ищу его.       — Я — могила, — Миллисента положила руку на грудь. — Как там говорится? Крест на сердце…       — До самой смерти. Миллисента повторила и пожелала удачи, сказав, что цель у Дженнифер нелёгкая. И что очень вряд-ли Уолден Макнейр — её отец.       — Мне самой не очень бы этого хотелось, — призналась Дженнифер. — Но он полукровка и кроме Вербурга у него есть…       — Есть ещё один ребёнок. Но ведь по слухам он, точнее она, мертва, — пригвоздила Миллисента.       — Она? — сразу насторожилась Дженнифер.       — Услышь меня, она — да, она — мертва.       — Но это слухи?       — Да, только слухи, из Вербурга клещами слова не вытянешь. Остальные Макнейры тоже не из болтунов, тем более глава семейства.       — У меня голова кругом, — Дженнифер, зажмурившись, потёрла кулачками виски.       — Надо думать, сейчас время… — зевнув, Миллисента отодвинула штору балдахина, взяла будильник. — Шесть утра! Поздравляю, мы проболтали всю ночь. Дженнифер проворно соскочила с кровати Миллисенты и нырнула в свою. Нужно успеть поспать хотя бы немножко.       — Спокойной ночи, Милли!       — Скорее, спокойного утра. Смеющийся ответ Миллисенты ускользал от Дженнифер. Она провалилась в сон сразу, как голова коснулась подушки.        Во сне она бежала по лесу, отбиваясь от невиданных тварей. Этот сон стал привычным.       — Риктусемпра! Риктусемпра! Её старались схватить за ноги, за волосы, пытались утащить под воду. Голодные злые твари рычали отовсюду. Лес застыл, безмолвный, чёрный, присматриваясь к ней трещинами коры. Ей было страшно и азартно. Она хотела в безопасное место и в то же время немыслимая задиристость побуждала сражаться. Переполненные злостью или потерянностью голоса нашёптывали:              — Паучиха рада вашей встрече… Давно пора бы… Она будет аккуратна…              — Поверь, не узнаешь, что она тебя пожирает…              — Ну, что ты, не бойся. Ужин будет длиться долго…              — Не прячься, внутри она, чьё имя…        Дженнифер за что-то зацепилась ногой, потом рукой, перед лицом блеснули тонкие нити паутины — она забилась в них, как пойманная букашка.              — Плоть и кровь… О, что за чудный вкус!              — Она жива? Она жива! Чьё имя… Она всё съест… Так вкусно… Твоя жизнь — просто чудо!              — К обеду, наш милый птенчик, всю твою кровь до дна она выпьет. Тебя она съест на ужин…              — Твой страх — для неё услада…              — Поглотит всё без остатка…              — Не прячься: нет смысла. Внутри она, чьё имя…        Вцепившись зубами в паутину, Дженнифер оборвала её, упав на землю, поднялась, побежала дальше. Куда бежит? Зачем бежит? Она не знала, и даже не допускала мысли задуматься. Главное, как чувствовало её нутро — не останавливаться! Двигаться вперёд! Огромного рогатого монстра, она взмахом палочки отбросила прочь.              — Тьма присматривается к тебе…              — Ты подаёшь надежды…              — Ты нравишься тьме… И тебе самой понравится её покров…              — ОН весь изломан, но медленно возвращается к жизни…              — Король змей заметил тебя, птенчик…              — Его ненависть выходит за пределы разумного…              — Я не боюсь ни Паучихи, ни Короля змей! И я никакой не птенчик! Хватит пугать меня! — запальчиво кричит Дженнифер. Сердце при этом колотится на разрыв. Зачем столь нагло лгать, не могла понять она сама. Во сне её язык вообще жил своей собственной жизнью и нёс дикую околёсицу.       Со всех сторон напал шквал монстров, оскорблённых её самоуверенностью. Они начали одолевать, грозились разорвать на части. И они резко замерли, когда тихий зловещий смех послышался где-то совсем рядом. От него всё тело Дженнифер сковало ужасом. Монстры вокруг припадали к земле в глубоком поклоне. Не ей, а тому, кто к ней приближался. Она его не видела, но он точно видел её. Это можно было понять по окружающей атмосфере; в ней присутствовало нечто, лишающее присутствия духа, и ни к чему хорошему это не вело. Когда из черноты меж деревьев появились два кроваво-алых глаза с прорезями зрачков, то Дженнифер поняла — все те страшные твари, что бегали по берегу озера в Самхейн, все те, с которыми она до этого сражалась… Всё это детский лепет по сравнению с НИМ.       — К-король змей?.. — она постаралась сдвинуться с места, но ноги не слушались. Страшная норма для кошмарного сна.       — Никогда не падай духом, птенчик, разжигай своё пламя. От его голоса у неё живот поджался к лёгким, она заткнула уши, затрясла головой и…        — ТИЛИ-ТИЛИ-ТИЛИ-ДОН! ТИЛИ-ТИЛИ-ТИЛИ-ДОН! Что за странный перезвон. То будильник наш звенит, Просыпаться нам велит. Прогоню остатки сна Одеяло в сторону. Нам гимнастика нужна Помогает здорово!              — Лимончик, заткнись! — страдальчески промычала Дженнифер в подушку. Ох, уж этот подарок Корнелии, да за что…        — Мы проснулись, потянулись. С боку на бок повернулись, И обратно потянулись. И ещё один разок, С боку на бок повернулись, И обратно потянулись.              — Дженни, заткни его, ради Мерлина! — послышались недовольные крики со всех сторон. Одна Миллисента громко сопела и не слышала будильника. Наверно, протопай мимо неё тролль, она бы тоже не проснулась. Дженнифер выползла из кровати с отчётливым ощущением, что по телу проехался трактор, а вместо головы у неё камень. Тяжёлый, туго соображающий камень.