Тишину не перекричать

Пока Манабу не было, Казуки натопил в доме так, что пришлось даже проветривать. Манабу мысленно проклинал его на все лады и был готов высказать лично, что думает о летней жаре в холодное время года, однако дождаться своего гостя не смог. Тот опять исчез в неизвестном направлении, и в конце концов Манабу отправился в постель. Сон долго не шел. Лежа на животе и уткнувшись лицом в подушку, Манабу прислушивался к шуму ветра за окном и ночным шорохам. Пару раз ему чудилось, что он слышит шаги, но потом они стихали, и странные звуки Манабу посчитал шуткой разыгравшегося воображения. Через некоторое время он наконец провалился в дрему. Когда вернулся Казуки, Манабу не слышал. Не слышал он и как тот вошел в комнату, только почувствовал, что с него стянули одеяло, а теплые ладони Казуки опустились на его голые ягодицы. Без ласк и прелюдий он надавил и вошел глубоко, до основания, прижимаясь к Манабу, придавливая к постели всем своим весом, и на несколько секунд замер. Оттого ли, что Манабу толком не проснулся и мысленно пребывал в какой-то другой реальности, а может, по иным причинам он вдруг почувствовал укол невыносимой тоски. Сейчас ему было хорошо, и подарить подобное мог только настоящий живой человек рядом, но никак не фантазии наедине с собой, которыми Манабу утешался уже несколько лет. Даже если б Казуки просто целомудренно обнимал его, Манабу все равно возбудился бы. Чувствуя чуть болезненное и одновременно такое приятное, нужное давление внизу, не имея возможности ни раздвинуть плотно сведенные ноги, ни лечь удобнее, Манабу хотел стонать в голос и при этом не мог сделать даже полноценного вдоха. Казуки словно издевался над ним, двигался медленно, едва покачивая бедрами, и по-прежнему прижимался к его спине своей грудью. Манабу понимал, что так еще долго не кончит, но мысленно просил время остановиться. И если это сон – пусть не заканчивается. Просунув руку под его живот, Казуки лишь несильно сжал член Манабу, и тот моментально сдался, спустил до последней капли, стиснув зубы и не издав ни звука, пропуская через свое тело сладкую судорогу. А после этого замер, чутко прислушиваясь к сбившемуся дыханию Казуки. Тот кончил следом за ним, но откатиться в сторону не спешил, а оставался в прежнем положении и легко целовал голые плечи Манабу. – Я скоро уеду, – еле слышно произнес Казуки. – Я почти закончил и теперь могу ехать. Делая вид, что толком не проснулся, Манабу не открывал глаз. Он не хотел ничего знать, куда приятнее было прислушиваться к своему телу: чувствовать, как опадает член Казуки внутри него, как расслабляются собственные растянутые мышцы, наслаждаться приятными импульсами в теле, от которых бежали мурашки. И ощущать, как тело Казуки тоже подрагивает от отголосков недавнего оргазма. – Мне будет не хватать этого всего, Манабу, – Казуки словно мысли его повторял. – Мне будет не хватать тебя. Поехали со мной, а? Что тебе здесь?.. Он снова не ответил, вообще никак не показал, что услышал. Больше всего Манабу хотелось продлить физический контакт, не дать Казуки выскользнуть из его тела, не позволить отстраниться, плевать, что тот был тяжелым и очень горячим. – У меня таких, как ты, еще не было. Таких вообще не бывает... Голос Казуки доносился через пелену. Манабу позволил себе расслабиться и уснул уже по-настоящему, так и не сказав ни слова. ~ Из-за духоты, что Казуки устроил накануне, утром у Манабу трещала голова, во рту пересохло и невыносимо хотелось пить. Рассвет только пробивался через щели в ставнях, когда он скинул с себя тяжелую руку Казуки, не особо заботясь о его сне, и отправился на кухню. Одеваться было лень, Манабу просто завернулся в плед. Только выпив две кружки воды, усевшись на табурет и прижавшись голой спиной к холодной стене, он почувствовал некоторое облегчение. Хотелось умыться, но чтобы встать, нужны были силы. Закрыв глаза, Манабу пообещал себе посидеть еще чуть-чуть, а потом уже начать просыпаться всерьез. – Что так рано-то? – пробубнил со стороны двери Казуки, и, с трудом подавив вздох, Манабу повернул голову в его сторону. Натянув одни лишь штаны, Казуки, лохматый и заспанный, стоял перед ним и недовольно щурился. – От жары дурно, – честно ответил Манабу, отворачиваясь. – Скажи спасибо, что я вообще не сварился. – То-то ты голый спишь, – хмыкнул Казуки, усаживаясь за стол. – А я думал, ты меня ждал такой прекрасный. – Ага, как же, – пробормотал Манабу. Он в жизни не признался бы даже себе, что подсознательно действительно ждал. – Расскажи-ка лучше, зачем ты пытаешься меня убить. – Я не пытаюсь, я просто люблю, когда тепло. – Ты, видимо, где-то в южных странах родился, если для тебя такая жара – всего лишь тепло. – Вот и нет, – Казуки отвечал совершенно серьезно. – Кстати, я родился недалеко отсюда. Но, знаешь ли, детство в приюте – так себе радость, я мерз все зимы, какие помню, и сейчас, когда больше не нужно беречь дрова, я стараюсь, чтобы ничего не напоминало о тех временах. Прежде чем открыть глаза снова, Манабу шумно выдохнул через нос, а после повернулся на табурете и сложил перед собой руки на столе. Казуки сидел напротив и смотрел на него цепко, внимательно. В рассветных сумерках его кожа казалась серой, а глаза – бездонными. – Мои отец и мать умерли одновременно. Погибли, – негромко произнес Казуки. – Мне еще не было и десяти лет, но я сразу понял, что, если не начну действовать, меня ждет плохой конец. Сердце Манабу сжало холодной лапой, но он, не дрогнув, продолжал смотреть на Казуки, и тот точно так же, не моргая, глядел в ответ. – Я знал, что в столице есть пансионат для мальчиков – не простой пансионат. Он находится при главном храме. Что там у меня есть шанс пережить детство и не околеть до того момента, как стану взрослым. – Слышал о нем. О пансионате, – медленно кивнул Манабу. – Но туда берут только благородных. В смысле, осиротевших детей из благородных семей. – Которым, однако, нечем платить, – добавил Казуки. – Ты ошибаешься, они берут не только благородных. А я сумел быть убедительным – меня взяли. Как именно убеждал Казуки смотрителей храмового пансионата, Манабу едва ли интересовало. После смерти своих родителей он не попал в приют, за ним было кому приглядеть, оттого и назвать свое детство окончательно потерянным он не мог. – Нам приходилось много работать – например, в богадельне, как я тебе уже говорил, и в прачечных, и на постоялых дворах. Порядки были очень строгими, ни минуты свободного времени: или работаешь, или учишься. Но зато нас не били и следили, чтобы мы не поубивали друг друга. – Почти как в тюрьме, – заметил Манабу. – Да, так и есть, – невозмутимо согласился Казуки. – Но все же в семнадцать лет я вышел оттуда живым и непокалеченным. Это дорого стоит. Они немного помолчали: Казуки, должно быть, ждал от Манабу какого-то ответа, а Манабу – потому что не знал, что сказать. – А когда ты потерял родителей? – нарушил неудобное молчание Казуки. – Сколько тебе было лет? – Я не в настроении рассказывать о себе, – поморщился Манабу. – Но вижу, что поговорить хочешь ты. Валяй, у меня есть еще немного времени. Усмехнувшись, Казуки покачал головой, а потом подпер подбородок одной рукой. С Манабу он не сводил взгляда, и, как ни странно, от этого было неловко. Хотелось ерзать на стуле и прикрывать голые плечи сползшим пледом. – Не хочу я говорить, – вздохнул Казуки. – Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Жертон. После минувшей ночи Манабу не сомневался, что его гость еще поднимет тему отъезда, однако приготовить правильные убедительные ответы не успел. – Отличные новости, – с деланной невозмутимостью кивнул Манабу. – И что я, по-твоему, буду делать в Жертоне? – То же, что и здесь. Можешь работать в школе, в Жертоне их полно. – Не вижу причин менять шило на мыло, в школе я и так работаю. И мне не нравится столица, там шумно и небезопасно. В ответ Казуки даже не фыркнул, а хрюкнул от возмущения и воззрился на Манабу так, словно у него вдруг выросли ослиные уши. – Манабу, ты смеешься? – на его лице отражалось неподдельное изумление. – У вас тут каждый день по трупу! Я столько покойников за всю жизнь не видел, сколько имел счастье наблюдать за последние десять дней! Ты серьезно считаешь, что в Жертоне жить опаснее? – Так не всегда было, – с досадой возразил Манабу и потер кончиками пальцев переносицу. – То, что ты видишь в Атории сейчас, это... Это нечто из ряда вон выходящее. Я сам не понимаю, что происходит... – Так-то уж и не понимаешь? – насмешливо спросил Казуки. – По всему селу только о том и говорят, что вернулся сын покойного ландграфа и вершит суд... – Людям лишь бы языками чесать, – недовольно перебил его Манабу. – Какой сын? Какой суд? Юный ландграф давно мертв. А если бы и нет, в чем перед ним провинились трактирщик или старая лавочница? Или дурочка Мара, которую нашли вчера? Люди глупости болтают. – Девчонка точно ни при чем, – уверенно заявил Казуки. – Ее порешил кто-то другой. Не тот, кто всех остальных. – Да что ты говоришь, – ехидно вставил Манабу. – Да! Это же очевидно. Прежде убивали только пожилых, убивали ночью, а перед этим пытали. А Маре просто шею в лесу свернули. – Просто-напросто, – передразнил Манабу. – Не так-то легко сломать шею взрослому человеку. Мара наверняка сопротивлялась. Быть может, кричала. – Не знаю, никогда не ломал людям шеи. Но девчонка и правда отличается от остальных покойников. Или у тебя есть своя версия случившегося? – Да какая еще версия? – возмутился Манабу. – Я не ищейка королевская – версии строить да преступников ловить... – И все же? – упрямо не отступал Казуки. – Ты ведь думаешь что-то обо всем этом. – У нас просто появился сумасшедший, – для пущей убедительности своих слов Манабу развел руками. – Полагаю, какой-то старик крышей поехал. Может, это и правда месть, да только не за убийство ландграфа двадцатилетней давности, а за какие-нибудь мелкие проступки. Трактирщик выпить в долг не дал, Мёрл по пьяной дури гадость сказал. Или еще что-нибудь подобное. Неужто ты всерьез считаешь, что все покойные двадцать лет назад собрались вместе, пошли да убили ландграфа? А теперь их кто-то за это наказывает? В тишине утренней кухни, среди чашек и поварешек, вопрос прозвучал так абсурдно и даже глупо, что ответ на него мог быть только отрицательным. Манабу и Казуки сидели друг напротив друга как игроки в шахматы, только между ними была не черно-белая доска, а странный, им обоим не нужный спор. – Может, ты и прав, – в конце концов уступил Казуки и уставился в столешницу перед собой. – Красивая история получилась, но и правда – слишком фантастически звучит. – А я о чем, – припечатал Манабу. – Наши местные как будто романов приключенческих перечитали, честное слово. Я бы так и подумал, если бы не знал наверняка, что в селе ни у кого книг не водится. – Тут, скорее, дело немного в другом, – задумчиво произнес Казуки, и его взгляд застыл в одной точке, пока подушечками пальцев он выбивал неслышный, одному ему известный ритм. – Местные селяне не понимают, что со временем все проходит. Как любые недалекие люди, воспитанные на страшных сказках, а также священном писании, они верят, что за любое преступление должно быть наказание. Смерть графской семьи так потрясла их, что даже через двадцать лет они готовы любые непонятные события связать с той старой историей. Никак не ожидавший от Казуки подобной тирады Манабу от удивления приоткрыл рот. Когда тот замолчал, он хотел сперва сыронизировать, но быстро передумал. – А ты считаешь иначе? – вслух спросил он. – Думаешь, наказывать за преступления не обязательно? – Наказывать надо, – горячо произнес Казуки. – Но делать это сразу, а не когда все травой поросло. Знаешь, как говорил мой покойный отец? Молчание не перекричать. Переставший вообще что-либо понимать Манабу посчитал, что сейчас не время острить или умничать, тем более, когда Казуки кабы не впервые за все время говорил серьезно. – Не совсем понимаю, о чем ты, – прокашлявшись, произнес он. – По закону за убийство полагается смертная казнь, даже если преступление раскроется через полвека. Время здесь не важно. – Время всегда важно, – упрямо мотнул головой Казуки. – Даже больше тебе скажу: только оно и имеет значение. – Ладно, пускай, – не стал спорить Манабу, выпрямляя спину и поправляя свой плед. – Но к чему тут цитата о молчании? – К тому, что вокруг смерти графа и его близких десятки лет была тишина. Даже если на минуту представить, что наконец подоспело возмездие, тишину уже ничего не нарушит. Убийцы прожили полжизни, они были немолоды, им все равно оставалось немного. Плита на могиле графа поросла мхом. Слишком поздно – ничего не изменится, и мстителю легче не станет. От человека, у которого вместо мимики одни дурашливые кривлянья, а из талантов – умение рисовать обеими руками и недурно сосать член, Манабу никак не ожидал таких серьезных, глубоких размышлений. Он мог бы подискутировать с Казуки, мог бы завязать долгий, интересный спор, учитывая, что хоть сам и был не согласен, но позицию собеседника принимал как заслуживающую уважения. Однако пускаться в такие дебри не решился. – Как учитель, могу сказать только то, что твой отец явно читал книги, – сдержанно улыбнулся он, и Казуки вернул ему такую же холодную улыбку. – Конечно. Книги в нашем доме водились. То ли уловив настроение Манабу, то ли тоже не желая продолжать отвлеченный разговор, Казуки неожиданно беззаботно тряхнул головой, поднял руки, потянувшись всем телом, и зевнул, даже не потрудившись прикрыть ладонью рот. – И все же, если будут еще покойники, в деревеньке вашей грянет гром, – заметил он слишком жизнерадостно для подобного заявления. – Поэтому позволь напомнить об осторожности, – вкрадчиво отчеканил Манабу. – Я не буду спрашивать, где тебя носит по ночам, это не мое дело. Но если кто-то повстречает тебя на темной улице, слухи пойдут ох какие нехорошие. Закинув свои голые, безупречные – как не мог не отметить Манабу – руки за голову, Казуки снисходительно улыбнулся: – Все же волнуешься за меня, Манабу? – Нет. Просто предупреждаю, как оно может получиться, – сухо ответил тот. – Или все-таки ревнуешь?.. – Не мечтай. – Если я скажу, что по ночам рисую? – Рисуешь что? Темноту? – Нет. Залитые лунным светом горы. Я ведь не только грифелем работаю, намного больше мне нравятся масляные краски. "Поганое лживое трепло!" – чуть не сорвалось с языка Манабу, но выдержка, закаленная годами работы в школе, не подвела. Его собеседник врал, Манабу даже не сомневался в этом. Не посчитав нужным делать вид, что верит, и послушно кивать, словно ребенок, Манабу спокойно произнес: – Я знаю, как пахнут масляные краски, Казуки. Еще я знаю, как долго сохнет холст. Если бы ты писал картину, вонь стояла бы на весь дом. Поймав себя на том, что ковыряет ногтем доску стола, Манабу тут же опустил руку, сжав ладонь в кулак. – А если я храню картину не в доме? – то ли с издевкой, то ли просто с насмешкой в голосе – Манабу не понял точно – спросил Казуки. – Именно по той причине, которую ты назвал. Чтобы мы не одурели от запаха. – А руки? – не стал отвечать Манабу, чтобы не дать увести себя от темы. – У художников, работающих с краской, все пальцы изгвазданы. – Может, мне не нравится ходить как портовому грузчику, и я слежу за руками? Ты слышал о таком великом изобретении человечества, как перчатки? Обсуждать вопрос дальше не имело смысла. Казуки собирался юлить до бесконечности, а у Манабу не было цели уличить его в чем бы то ни было. Даже если Казуки подцепил кого-то в Атории и спал с ним или с ней, его это мало беспокоило – умом он понимал, что вскоре тот вовсе уедет, а значит, и вникать в подробности личной жизни Казуки совершенно ни к чему. И вместо тысячи слов, что крутились в голове Манабу, он лишь повторил то, о чем уже говорил раньше: – Если тебя заметят ночью вне дома пусть и с холстом в руках, в байку о рисовании не поверят, и проблем ты не оберешься. Учитывая обстановку, возможен даже самосуд. И тогда вряд ли хоть кто-то тебе успеет помочь. – Спасибо за твое беспокойство, друг Манабу, – Казуки заговорил неожиданно игриво – он явно не горел желанием слушать нотации и вдруг накрыл своей ладонью его руку. – Кстати, сколько, говоришь, у тебя времени осталось? У меня есть одна неплохая идея. Он подмигнул, и даже такая мелочь в его исполнении казалась крайне бесстыдным жестом. Уже не в первый раз Манабу от души желал остаться равнодушным и выплюнуть Казуки в лицо, чтобы тот оставил свои непристойные заигрывания для столичных подружек. Но снова не смог. – Времени мало. Сегодня ты будешь снизу, – только и бросил он, поднимаясь и невозмутимо направляясь в свою комнату, а Казуки негромко рассмеялся за его спиной. – Для тебя, Манабу, я хоть на голову встану. Уверен, со своей изобретательностью ты придумаешь, что делать дальше. – Сейчас договоришься у меня, – прошипел Манабу. Разобрал ли Казуки его слова или нет, он не знал, но уже через секунду услышал шаги за своей спиной. ~ В итоге из дома Манабу выходил слишком поздно, в школу он снова опаздывал, да еще и Казуки увязался за ним следом. – Хочу прогуляться, – заявил он. – Ты не против, если я тоже пойду? – Мне все равно, – ответил Манабу, торопливо одеваясь и злясь, потому что спешить он не любил. – И тебе не будет неловко ходить со мной? – весело подначивал его Казуки. – Все и так уже в курсе, что я пустил тебя жить к себе. То, что мы общаемся, очевидно. – И всё-ё же. Каково это, идти по родной Атории под руку со своим любовником? Униматься Казуки не собирался, он с трудом сдерживал смех, а раздражение Манабу только росло. – Какое отвратительное слово, – пробормотал он, натягивая обувь. – Отвратительное слово? Какое? Атория? – Закрой рот, – посоветовал Манабу и толкнул входную дверь. Как ни странно, но теперь Казуки послушался, и по улице они шли в молчании. Его спутник усиленно крутил головой по сторонам, будто оказался здесь впервые, сам же Манабу смотрел под ноги и старался думать о предстоящем занятии. Было холодно, но солнечно, ноздри приятно щекотал запах дыма из печных труб и утренней осенней свежести. – Там что-то происходит, – вдруг остановился Казуки, а Манабу по инерции сделал еще несколько шагов. – Где? – не понял он, но тут же сообразил, о чем говорил его спутник. Невдалеке раздавались странные звуки: то ли окрики, то ли всхлипы. Додумать, что это может быть, Манабу не успел. – Туда, – махнул рукой Казуки и поспешил в указанном направлении. Лишь на секунду замешкавшись, Манабу последовал за ним. Когда они миновали пару дворов, Манабу понял, что именно слышал: кто-то дрался неподалеку. И ускорил шаг, когда понял, что один из голосов принадлежит Юуто. – Вот придурок. Что опять стряслось... – выдохнул Манабу, обгоняя Казуки, когда за поворотом им открылась уже ожидаемая сцена. Возле дома покойной горничной прямо на улице сцепились Руи и Юуто. Потасовка была в самом разгаре, оба валялись на земле, душа друг друга в захвате, и уже не ругались – на это не хватало сил. – А ну хватит! – гаркнул Манабу и, вспомнив, что он не в школе, добавил пару слов покрепче, однако его никто не услышал. Манабу не был самоубийцей, чтобы лезть в середину драки и разнимать двоих ненормальных – с этой ролью прекрасно справился Казуки. Он так смело ринулся в бой, что Манабу даже не успел его остановить, и уже через несколько секунд оттаскивал за шиворот Руи от Юуто. Опомнившись, Манабу бросился вперед и дернул за рукав друга, который едва ли не рычал, пытаясь снова кинуться на своего соперника. – Как говорит вежливый Манабу: "А ну хватит!" – предложил Казуки, задорное выражение лица которого указывало на то, что ситуация его исключительно забавляет. – Совсем спятил? Что ты устроил? – рявкнул на друга Манабу. Зная характер Юуто, он ни на секунду не сомневался, кто именно был зачинщиком. Из носа Юуто текла кровь – на губы, на подбородок, но он даже не замечал ее. – Он знает! – Юуто сплюнул красным на мерзлую землю. – Клянусь, эта гнида что-то знает! – Проваливай к темному, мразь! – взвился Руи и снова было бросился на врага, но Казуки удержал его. – Чтоб ты сдох! – Да в чем дело?! – уже всерьез возмутился Манабу. На несколько мгновений повисла тишина. Будто два разъяренных быка, Юуто и Руи смотрели друг на друга, а потом Руи, заметно расслабившись, дернул рукой, вырывая ее из крепкого захвата Казуки. – Ты, Манабу, у нас учитель, вот и научи своего приятеля, – процедил он сквозь зубы. – Научи не рыпаться, а то будет следующим... – Слышал?! Слышал это?! – моментально подскочил Юуто, снова задергавшись, – Манабу с трудом удавалось его держать. – Говорю тебе, это его рук дело! Все покойники! Это он! Губы Руи тронула некрасивая, недобрая усмешка, он глядел исподлобья. А рядом стоял Казуки, который, как заметил Манабу, вдруг просиял, будто от радости. С искренним воодушевлением он переводил взгляд с Юуто на Руи, и казалось, что происходящее нравится ему все больше и больше. – Никого я не убивал, идиот, – уже куда спокойнее выдохнул Руи. – Мой тебе совет – не лезь в эту срань, иначе худо будет. – Может, все же объясните, о чем вы? – крайне доброжелательно поинтересовался Казуки. – А то очень интересно, но ничего не понятно. – Мара! – ткнул пальцем Юуто в сторону Руи. – Это не она, – пошутил Казуки, но услышал его один лишь Манабу. Глаза Руи зло прищурились, только сейчас Манабу заметил, что под одним из них кожа заметно порозовела: похоже, за разбитый нос Руи получил сдачи и завтра будет щеголять синюшным отеком на пол-лица. – Мару я тоже не трогал, – куда тише произнес Руи. – Ты свидетель, Манабу, – обернулся к нему Юуто. – Ты тоже слышал, как они ругались. Мара говорила что-то о каре, о наказании. Ты сам обратил на это внимание, вспомни! А теперь она мертва, а этот упырь что-то знает, но молчит. – Я ничего не знаю, – Руи чеканил едва ли не по слогам. – И никого я не убивал, что бы ни взбрело в твою пустую башку. А теперь проваливай отсюда. Придешь еще раз, я не буду таким добрым. Резко развернувшись, Руи направился в дом своей матери, и Юуто хотел рвануть за ним, но Казуки преградил дорогу. – Мне кажется, с тебя хватит на сегодня, – заметил он. Юуто остановился и демонстративно еще раз сплюнул теперь уже Руи вслед. Тот вряд ли успел заметить это и с силой захлопнул за собой дверь. – Что, бес тебя забери, вы устроили? – напустился на друга Манабу, едва Руи скрылся из виду. – А ничего такого! Я просто хотел задать мудаку пару вопросов! – И как, задал? – спросил Казуки. – Нет! Он первый на меня кинулся, что бы ты там ни думал, – угрюмо уставился на Манабу Юуто. – А знаешь, о чем это говорит? Это говорит о том, что козел что-то скрывает. – Какие вопросы ты собирался ему задавать? – устало спросил Манабу, которому, несмотря на ранний час, казалось, что он пережил бесконечно долгий утомительный день. – Хотел спросить, о чем они шушукались с Марой. В последнее время я часто замечал их за этим занятием. Девчонка кипятилась и бросалась громкими словам, а Руи-слизень на нее все цыкал и цыкал... – И что с того? – перебил Манабу. – Ну были у него какие-то дела с Марой, мало ли. – Но ведь Мара мертва, – всплеснул руками Юуто с таким видом, будто его ответ все объяснял. – Я сразу подумал, что там, где побывал вонючий Руи, дело нечисто, и то, как он отреагировал, только подтверждает... Ну... Подтверждает это, все это. – Если ты его в глаза назвал "вонючим Руи", возможно, он взбеленился вовсе не потому, что кого-то убил, – со всей серьезностью заметил Казуки, за что получил от Манабу гневный взгляд. – Юу, прежде чем идти бить морды, ты бы подумал, как Руи может быть причастен к убийствам, если его мать тоже убили, – попытался воззвать к разуму Манабу. – Потому и знает, – не сдавался Юуто. – Мамаша покойная ему что-то рассказывала, какой-то секрет. А Мара что-то знала от своего отца, от Мёрла. – А почему бы и нет? Ведь похоже на правду, – вмешался Казуки. – Только Мара пустоголовая, орала на каждом перекрестке что-то о ландграфе и о том, что пришло время платить по счетам, – я сам слышал, а Руи куда хитрее, он говорил девчонке заткнуться и не маячить, да та не слушала... – Вот! Вот! – ободренный поддержкой Казуки, Юуто поднял вверх указательный палец. – Именно об этом я и подумал! И пришел сюда прижать засранца к стенке! – Вы оба чокнутые, – с тяжким вздохом сделал вывод Манабу. – Если я сейчас распишу красивыми словами теорию, будто по ночам из лесу выходит леший да убивает местных, прозвучит такая сказка не менее невероятно, чем ваша якобы идея. – Однако если Руи в последнее время часто общался с Марой, он может что-то знать. Чем та занималась и кому стала неугодной, – неожиданно здраво заметил Казуки. Юуто уже сделал глубокий вдох, чтобы начать горячо соглашаться, но Манабу опередил его: – Какое вам обоим дело до Мары? Вы за всю жизнь с ней хоть парой фраз перекинулись? Ладно еще я – я хотя бы ее учил... Ну, пытался учить. А вас почему вдруг так взволновала ее судьба? – Меня вообще ничего не волнует, – Казуки убрал руки за спину и вскинул голову, лукаво глядя на Манабу. – У меня в Атории другая любовь. – Это ж какая? – сразу забыл и о Руи, и об убийствах Юуто. – О, я бы рассказал, да Манабу не понравится, – продолжал ухмыляться Казуки. – Потому скажу только, что покорён на веки вечные. Даже не почувствовав страха из-за того, что с Казуки и правда станется разболтать о них, Манабу показал ему сжатый кулак, пока Юуто глядел в другую сторону. Казуки почему-то не испугался и улыбнулся еще шире. – Только не говори, что ты запал на Иминию, – вспомнив о подсыхающей крови, Юуто принялся вытирать нос рукавом. К счастью Манабу, ответить Казуки ничего не успел. Тишину сельского утра опять разорвали чьи-то крики, и все трое, не сговариваясь, замерли и прислушались. – Это на площади, – первым определил Юуто. – Кто-то опять дерется? – сразу оживился Казуки. – Нет, – Манабу нахмурился. – Там явно толпа... Повернув в нужном направлении, он едва ли не бегом поспешил на площадь, а Казуки и прихрамывающий, ругающийся под нос Юуто – следом.