don't knock twice

Пробуждение. Резкое, открыв глаза и уставившись взглядом в потолок. По нему светлые и темные пятна; это тени от окна. Луна, заглядывавшая в окно, оставила узоры на любование. Не мог двинуться. Вздох слабый. Сердце билось гулко, бешено, разгоняя кровь и заставляя проснуться. Ох, смог двинуть хотя бы пальцем. Рукой. Всем телом, наконец, даже уже не успев испугаться. Соображал с трудом. Усталый выдох, спрятав ноги в тапочки и прикрыв лицо руками. Он снова не мог спать. Да, один-два часа спасали, но тело уже ощущалось как постороннее. Сердце и мозг работали вразнобой. Стянув вниз невидимую пленку с лица, уставился вперед, в темноту, сквозь пальцы. Он уже не понимал, где реальность, где сон. И, вспоминая того парня Чунмена, Алису, он желал думать, что хотя бы он не приснился. Почему? Потому что устал уже в одиночестве. Сводило с ума. «Прикоснись к нам без страха. Открой глаза. Не бойся видеть. Не бойся смотреть. Это не смерть, а просто новое время. Смерти нет.» Впереди — непонятное нечто в жухлых листьях. Низкое. Ноги тонкие, бледные. Явственно видел их, но даже взгляд не отводил. Снова, ему снова привиделось. Снова. Оно не двигалось, нет; даже не смотрело на него, нет. Потому что глаз не было. Головы не было. Дрожь мелкая по телу от осознания. — Уйди, уйди прочь. Ты всего лишь галлюцинация, всего лишь… Но оно все еще стояло. Всего лишь в двух шагах. Будто ждало, когда же к нему подойдут. Ждало. И Ифань, поднявшись на слабые ноги, подошел ближе, не решаясь сделать еще шаг. Оно же его… не тронет?.. Нет. Не тронуло. Растворилось в темноте, и даже свет не понадобился, чтобы спугнуть (хотя помог бы он?). А в руках — новая записка. Новый вырванный лист. «Есть такая игра — Переселение. Игра на исполнение желаний. Если удастся проснуться за час до рассвета, нужно мысленно объявить себя Жильцом. На рассвете нужно встать перед входной дверью и сказать: Время пришло, пора собираться в дорогу. После этих слов дверь должна остаться закрытой. Если не получится — ты больше не Жилец.» Сглотнул. Времени на часах — почти четыре часа утра. Рассвет позже, в конце концов, осень ведь… Относилась ли эта записка к нему? В прошлый раз не помогло. Медленно отшагнув назад, с трудом сжал в слабых непослушных пальцах коробок со спичками. Чирк. Пламя чуть развеяло темноту, начав ее пожирать. Свет свечи… так лучше. А за спиной — детский плач. К которому развернулся сразу же. Туда, в угол. Чтобы осветить темный угол, не дать скрыться. — Выключи свет… Но оно скрылось, конечно же. От света, от прикосновения — они скрывались, оставляя лишь клочки бумаги, исписанные разными почерками. Быстрый и отрывистый. Размашистый. Крупный. Мелкий… Ифань поднял новый листок. Это как сбор головоломки. Нужно ли было ему сохранять прошлые листы?.. Ведь это все что-то говорило ему. И в голове — всколохи чего-то знакомого. Но он не мог вспомнить. Его будто умоляли — вспомни, но он не мог. Правда — не понимал, что ему нужно найти. «Это тебе не снится! На самом деле вот это и есть твой настоящий дом!» Вот… такой? Его дом? Полный призраков? Он знал, что вон там, в углу, на потолке — новый призрак. С человеческим лицом. Наблюдал за ним, но так страшно поднять голову и встретиться с ним взглядом. До тошноты. Будто внутренности переворачивались лишь от мысли о том, чтобы заглянуть в его глаза. За мгновение до того, как он решался взглянуть этому паучьему страху в лицо, он передумывал. Голову не поднимал. Дышал тяжело, обрывочно, облизывая пересохшие губы. А за ним наблюдали, наблюдали, наблюдали, как он находил новые листы. Будто кусочки из дневника, который вели разные люди. «Все меньше дней до конца.» А оно наблюдало, пока Ифань стоял к нему спиной. И чувствовал, насколько она беззащитна. Насколько слаба. Ее так хотелось прикрыть чем-нибудь. Тихий смех разбитым хрустальным колокольчиком. — Прячешься. Оно совсем рядом; на ухо прошелестело, проходя сквозь и замораживая тем дыхание. Он даже не успел обернуться. Он даже не успел отойти на шаг в сторону. А теперь не мог дышать, хватаясь за горло и замерев посреди комнаты в темноте. Как же в темноте страшно… Они ведь придут, придут, они уже здесь, их так много. Оно там, в углу комнаты, оно вот здесь, в двух шагах. Они уже не просто смотрят, они хотят прикасаться. Они не ждут, они уже трогают его, и оно тоже, оно… «Ты меня еще не забыл? Хотя бы иногда ты видишь меня во сне?» Чья-то рука — поверх его собственной ладони. И плевать, что не мог дышать, хотя уже горели легкие. Что слезы на глазах. Больно, больно, больно! А оно касалось. Касалось своими теплыми пальцами, аккуратно отнимая пальцы Ифаня от кожи. Вздох. Резкий, шумный. Больно, голова кругом. Развернулся на пятках, вглядываясь в лицо того, кого так боялся. А глаза — шире. От ужаса. От страха. И злость — волной по телу, подгоняемая решимостью. — Что ты здесь делаешь? Кто ты? Кто? — выкрик в собственное лицо. Будто на собственное отражение смотрел. Это он? Он старше. У него волосы светлые. У него взгляд уставший. А на губах — улыбка. Почему? Почему? Почему? Почему? Оно за ним пришло? Нет, нет? Нет! Впился пальцами с вскриком в его шею, напав первым. Повалив на пол. Он первый, он сможет, он одержит победу, если нужно, над своим вторым я, что издевалось над ним. Калечило. Он выживет, выживет. Задушить его нужно? Ошалело смотрел вниз, на того, кто дергался, морщась, и пытался что-то сказать, но не отталкивал, нет; нет? — Это… же… я… твой… брат… Брат? У него не было брата! — И… Ифань… Не произноси это имя. Надавил сильнее на шею, на кадык, слушая сиплые вздохи, слабые. Он не говорил больше; нет, нет? Дышать так тяжело, так больно. Чаще, кислорода не хватало. Замер, смотря в лицо, столь похожее на его собственное. Замер, всматриваясь, и отнял пальцы от чужой бледной шеи. Она… теплая. Не холодная. Она теплая. Мог прикоснуться к ней. Это… Это не призрак. Он теплый, он теплый; призраки бывают теплыми? Ифаню холодно до костей. Ему в спину — взгляд внимательный, и тот, кто лежал на полу, под ним, смотрел спокойно куда-то туда, ему за спину. Он точно видел того, кто прятался в углу комнаты. Видел же. Видел? Фань дрожал. Содрогался всем телом. Крупная дрожь по рукам, по телу, по ногам; все еще не отрывая дикий взгляд от лица, даже боясь моргать, все же сорвался с места и, спотыкаясь, побежал. Побежал по лестнице, подворачивая ногу. — Они уже знают, где ты. Что-то детское, где-то со стороны, заставившее застыть. Это же он сам. Снова он сам. Только ему тут лет пятнадцать. Пятнадцать же?.. И он смотрел внимательно, прижимая к груди какую-то толстую тетрадь. Это тот самый дневник. Тот самый. Чувствовал это. И рядом криком — отбери! Задрожал, обернувшись. Но рядом — никого. А дневник… Он нужен ему. Нужен зачем-то. Вот только мальчишка убежал прочь, в другую комнату. Если за ним увязаться… Это всего лишь мимолетное видение. Это… Воспоминание, не призрак. Ибо мальчишка, даже не переставляя книги, что-то прятал. Он не касался их. Это всего лишь полупрозрачное воспоминание… А вот руки костлявые, уже не скованные белой тканью и ремешками, реальные. Очень реальные. Почти чувствовал их холод. Чувствовал. Прочь, прочь. Прочь из дома, дернув поначалу дверь, но та не поддалась. Это он — жилец этого дома. Это его дом. Он обязан его выпустить. Обязан!.. Дверь поддалась после третьего толчка. Он выбежал на улицу босиком. Холодно, так холодно… Ветер ласкал кожу, взъерошивая волосы. Где же эта тропка, где? Он в панике бегал взглядом, пытаясь вспомнить. В той стороне, да, вроде бы, возможно? Да, да, она там, там, нужно просто бежать туда, бежать… Падая по пути и спотыкаясь, конечно. Нога ведь подвернута, боль тянувшаяся. Он чувствовал, как саднили ноги. Чувствовал, какой твердой была земля. Как темно, как холодно, как дыхания не хватало, как легкие еще горели… А взглядов чужих — не было. Это важно. Это главное. Все то, что было в доме, пугало его. В лесу же страшно не было. Как долго он бежал? Он не знал. Но он нашел, нашел этот дом. Второй дом. Где кресло-качалка на крыльце и разноцветный плед, где фонарь светил так ровно и ярко. Он стучал. Он так долго стучал и просил о помощи… Наверное, Чунмен спал. Наверное, не стоило нестись сюда, сломя голову. Но Ифань принесся. Он уткнулся парню лбом куда-то в живот, обнимая и прижимаясь, когда ноги не выдержали и подкосились, а Чунмен ахнул, даже не зная, что сказать. Но говорил Ифань. — Пожалуйста, спаси меня, спаси меня, спаси меня… Бормотал, бормотал, умолял, цепляясь за чужую одежду пальцами, а Чунмен смотрел так внимательно, склонив голову. С такой болью и пониманием; взгляд уносился куда-то в прошлое, становясь стеклянным. Он вспоминал, так и не решаясь прикоснуться. А Ифань цеплялся за толстовку и шептал: — Спаси меня.