don't knock twice

Мог ли Ифань сказать, что он доверяет Чунмену?.. Наверное, он не смог бы с твердой уверенностью это подтвердить, но кротко и робко — да. Он ведь не злой, совсем нет; у злых людей не бывает дома белых кроликов, и они их не ищут по ночам так остервенело, если они сбегают. Кстати, странно, что он вообще смог убежать… Говорят, незнакомцам проще рассказать что-либо. Но Фань не рассказал о том, что видел. Он вообще ничего не рассказал. Он просто… прибежал к Чунмену посреди ночи. Просто прижался к нему. Он теплый, даже не так — горячий. Пришлось встать, конечно, под нервный смех, с пола и пройти в дом, чтобы укутаться в плед и устроиться на диване, но… Ифань отказался от чая с молоком. Ему не нужен был чай, правда. Просто дом. Просто свет. Просто чье-то присутствие, пока он смотрел в окно, туда, где лес. Туда, где ночь постепенно растворялась, отдавая права на владение свету, солнцу. Когда свет начал литься в окно, Ифань выполз из пледа и прильнул к стеклу, отодвинув шторку. Ему казалось, что он не видел рассвет несколько дней. Недель. Месяцев. Он почти ничего не помнил, но это не пугало. Он просто всегда жил в том доме, даже не выбирался из него. Не встречался раньше с Чунменом. Раньше не было и этих призраков, из-за которых время растворялось, и он жил от пробуждения к пробуждению в очередном кошмаре. Но сейчас… Деревья смотрелись не такими скрюченными, как ночью. И ведь призраки не придут днем, правда же?.. Не придут сюда за ним?.. — Ты оттаял, Ифань? — мягкое такое и согревавшее внутри, и Фань развернулся от окна со взглядом провинившегося щенка, оседая после на пол. Он ни слова не сказал в течение этих нескольких часов. Он спрятался в плед-куколку гусеницей, вот только бабочкой, к сожалению, не вылез из него. Не стал сильнее. Усталость навалилась сверху, придавив к полу. — Ты в порядке? — искреннее беспокойство, когда присел рядом и заглянул в глаза. Чунмен и правда за него… переживал. И от этого становилось тепло. Где-то внутри это тепло разливалось, согревая замерзшие сердце и конечности. Всего лишь случайный знакомый. К которому понесся сразу же в поисках спасения, и он не оттолкнул, а принял ведь. Расплывшись в улыбке, Ифань с облегчением выдохнул лишь тихое «да». Ему больше ничего не мерещилось. Не было галлюцинаций. Возможно, лишь пока, но… И был уверен, что Чунмен — не галлюцинация. Ведь он прикасался к нему и чувствовал его тепло. Но он тоже был теплым. Тот, что со светлыми волосами и его лицом. Никаких плакавших детей. Никаких записок на прикроватном столике. Никаких безголовых и существ в углу, на потолке… Кажется, он реально в порядке. Правда, спать не хотел, не желал, да и… боялся. А если он только проснулся бы? Опять в темноте. Опять один. Наедине с ними. С ними, которых так много, много… — И чем хочешь заняться? Они все еще сидели на полу, под окном. Вернее, сидел-то Ифань, а вот Чунмен, присев на корточки, засверкал своей улыбкой после заданного вопроса. Такие улыбки для того, чтобы на них отвечали, и Фань попытался, честно. Но он так устал. — Вондэрлэнд или Невэрлэнд, Алиса? — При чем здесь это, — эти улыбки Чунмена расслабляли и успокаивали, потому Ифань, сложив руки на собственных коленях, почти прижатых к груди, все же улыбался теперь мягко и слабо тоже в ответ, не отводя взгляд от лица. Простое овальное, обычное даже. Маленькие и тонкие аккуратные губы, небольшой нос. Он весь — обычный человек. — Просто поговорим. У которого все эмоции так легко по лицу прочесть, но иногда Фаню казалось, что он неправильно их трактовал. Всепонимающие улыбки, или испуг в глазах, покрасневших этим утром после того, как Ифань прибежал посреди ночи… Это ведь потому, что не спал, а не потому, что плакал, правда же?.. — Алиса попала в Вондэрлэнд, где столько разных и странных вещей, — пожав плечами и не став спорить, Чунмен поднял взгляд к окну, смотря в небо. А Ифань продолжал наблюдать. Сейчас на лице — только легкая задумчивость. — Животные разговаривали, Шляпник с чаем, еще тот кот… Я думаю, это здорово, когда случаются какие-то странные вещи. Волшебные вещи. — Но ведь в Невэрлэнде тоже есть волшебство, — Фаню не то чтобы хотелось спорить. Он хотел просто поговорить. Когда голоса наполняют светлую тишину, чуть приглушенные, чтобы не разбить хрупкость момента. Когда вот так вот рядом, расслабившись. — Русалки, Капитан Крюк, та маленькая фея… — Ты не знаешь разницу между Вондэрлэндом и Невэрлэндом?.. Солнце светило в окно. Необычно ярко для осеннего дня… Устроив голову на руках и чуть склонив ее набок, Ифань наблюдал за тем, как щурился Чунмен. А в его карих глазах — лучики солнца. Отблески золота, волшебного и завораживавшего. Будто светились магией… Такие глаза после увиденного уже нельзя назвать просто карими. Интересно, сохранили бы они свой солнечный свет даже во мраке?.. — Оба этих мира прекрасны. — Вондэрлэнд — Страна Чудес. А Невэрлэнд — страна, полная смертельных опасностей. Ифань усмехнулся. Тогда здесь он — как в Вондэрлэнде. Где Алиса с каштановыми и короткими волосами, с глазами, полными света. Где белый кролик. Где время замерло будто, хотя оно все еще шло своим чередом. А там, у него дома — это Невэрлэнд. Тоже магия, но слишком мрачная. — Как же тогда туда, в Нэверлэнд, попадали души умерших детей? Даже младенцев… Чунмен пожал плечами, опуская взгляд уже на Ифаня, что следил за ним пристально. И улыбки на тонких губах теперь не было. — Может, они тоже не знали разницу между мирами. Ифаню казалось, что они говорили уже совсем о другом. Не о Вондэрлэнде и Невэрлэнде. О чем-то другом, будто Чунмен знал. Но откуда ему знать?.. Покачав головой, прикрыл глаза, закидывая голову назад и выдыхая шумно, устало. Не спать. — Чувствуй себя как дома. Все комнаты открыты, но убедись, что постучался, прежде чем открыть дверь, — Ифань, разлепив веки, проследил за тем, как поднимался на ноги Чунмен. — И расскажи, что тебя тревожит. Если захочешь, конечно. Он вновь коротко улыбнулся, прежде чем развернуться и выйти из комнаты. Оставил Ифаня наедине с его мыслями, которых так много, что не мог выбрать несколько и обдумать их. Как он мог рассказать?.. О том, что видел неясные тени, плакавших детей. О том, что ему оставляли записки — страницы, вырванные из его же собственного дневника — но написанные не его рукой. О том, что ему нужно было что-то вспомнить… Но он даже не знал, что. Он вспомнил об еще одной записке, что нашел не так давно. «Если не найдешь, потеряешь все. То, что любишь, и то, кто ты сам.» Он даже не знал, что он любил. Это — его первый рассвет, который он помнил… будто что-то изменилось. Что-то по-другому. Да, ощущение, что тело будто не его, лишь усилилось. Днем даже хуже, чем ночью. Но все же… Он не в своем доме. Здесь уютно; здесь в клетке Нана, к которой можно подойти и погладить ее пальцем, пощекотав ушко. Здесь можно ходить, не кутаясь в халат, но в плед, что в разноцветный ромбик. Так похож на его покрывало дома. Здесь можно ходить, не включая свет, не зажигая ночник… На кухне так светло. Белые шкафчики с не облупившейся краской. И пыли на стеклах не было. На столе — корзинка с фруктами. Есть не хотелось, но Ифань с легкой улыбкой провел ладонью по обеденному столу. При том, что Чунмен ходил где-то в других комнатах, он не чувствовал себя в одиночестве. На сердце — легко. Этот дом — живой. Нет, не потому, что его заполонили призраки, как в доме Ифаня. Здесь повсюду чувствовалась рука Чунмена. В подпаленной рукавице, которой нужно снимать чайник с огня. В чашке со сколом, потому что наверняка уронил. В чуть потрепанных книгах с порванными переплетами, потому что владелец зачитывал книги до дыр… Поглаживая корешок одной из них уже на втором этаже, рядом с лестницей, Ифань обернулся на стук двери и расцвел в улыбке. — У тебя, и правда, много книг. А чем ты занимаешься? — увязался вслед за Чунменом, что улыбался чуть растерянно, спускаясь по лестнице и придерживаясь рукой за перила. — Я? Я редактор в одном издательстве. Ну, и иногда мои сказки выпускают, — с легким смущением, будто стесняясь собственных заслуг, тогда как в глазах Фаня — легкое удивление вперемешку с восхищением. — Воа, и правда, твой мир — это Вондэрлэнд. — Не говори глупостей, — Мен лишь усмехнулся, подняв было руку и будто желая взъерошить темные волосы своего гостя, но передумал, одернув себя. И за этим действом молчаливо проследил Фань, склонив голову. Что не так?.. Ах… У него перед глазами воспоминанием здесь, совсем рядом — вновь он сам. Только мелкий совсем, а рядом — мальчик с каштановыми волосами, что трепал по темным волосам. И смотря совсем в сторону от лица Чунмена, затаив дыхание, он наблюдал за тем, как воспоминание-Чунмен вновь трепал его, уже повзрослевшего и перегнавшего в росте, по волосам. Даже при том, что второй мальчик был выше. Воспоминание — вспышкой, из-за которого голова — кругом, а в глазах — темно. Схватился за перила на нижних ступенях и, не отводя взгляд оттуда, где только что видел что-то такое, необъяснимое, а в ушах — звон чистого смеха, осел на ступень. — … Ифань! Вздрогнул, смаргивая туманную дымку. Кажется, его имя произносили не первый раз. Что это было?.. Смотря в глаза обеспокоенного Чунмена, Ифань поймал его руки за запястья аккуратно, и уложил одну из них себе на голову. Чтобы гладил по волосам. И Чунмен будто лишь этого и ждал, зарываясь пальцами как-то неуверенно. Не сразу, а с сомнением, не спеша. И Ифань всем собой чувствовал этот панический вопрос в чужой голове — могу ли я?.. Но на него не отвечал, сглотнув с трудом, опустив, наконец, взгляд вниз, на ноги Чунмена, что стоял подле, не смея дышать. Так… Привычно. Как-то по-особенному привычно, будто это прикосновение теплой ладони к волосам знал годами. — Я ведь уже бывал здесь?.. Да?.. Чунмен не отвечал. Он молчал, поджав губы, когда Фань вновь поднял на него взгляд спокойный, но пристальный. Внимательный. Он пытался прочитать эмоции по лицу Чунмена, которое теперь казалось смутно знакомым, но тот молчал упорно, скрываясь за остекленевшей маской равнодушия. — Чунмен, — позвал по имени осторожно. Впервые по имени, раскалывая этим невозмутимость парня, что вздрогнул, смотря во все глаза на Ифаня, но даже не пытаясь высвободиться из его хватки. — Пожалуйста, помоги мне. У него впервые появилась какая-то зацепка, касавшаяся того, что именно он должен был вспомнить. Может, это все вновь игры тех призраков и не стоило к ним прислушиваться, но что ему терять, если он чувствовал, как его собственная жизнь его отвергала? Ведь он даже спать не мог, вряд ли он протянул бы еще долго, ведь… Все меньше дней до конца. Ему страшно. Теперь ему даже страшнее, чем наедине в темноте с тем монстром с человеческим лицом. Что такого он должен был вспомнить, от чего зависела его жизнь?.. — Ты должен сам вспомнить, я не могу тебе помочь… — шелест шепота едва различимый, но Фань услышал. Услышал, сжимая чужие ладони в своих и смотря беспокойно в глаза напротив. Карие. В них все равно еще был свет. Они блестели. Белым светом звезд блестели, скатывавшимися по щекам. Слезами. — Почему ты уверен, что я должен сделать это сам?.. Улыбка мягкая на тонких губах. Ифань бы согрелся ею, если бы не эти слезы, что уже скатились по щекам вниз, и одна капля — прямо на его руку. — Мне так сказали… И что Ифань мог ответить?.. Он мог лишь сказать, что ему страшно. И ему и правда, правда страшно!.. Он сам был готов разрыдаться прямо здесь, смотря с таким отчаянием в глаза Чунмена. Потому что он не знал, чего ему ждать. Что ему делать. Он хотел жить. Чунмен разорвал их зрительный контакт. Прикрыл глаза на секунды, глубоко вздыхая в спасительной темноте, и поднял взгляд. Куда-то туда, на второй этаж, улыбаясь теперь кому-то другому, а Ифаню — не по себе. Потому что в этой улыбке столько тепла было, что он отпустил чужие руки. Будто не имел права прикасаться к ним. И Мен, часто заморгав, выдохнул шумно, продолжая следом обычное дыхание. Тихое, не сорванное, стирая теперь свободными руками влагу с кожи щек. Ифань не стал больше говорить что-либо. Он, ссутулившись, сидел, опустив взгляд, пока знакомый голос не вывел из прострации. Мягко, привычно. Будто годами делал это раньше, но Ифань даже не сомневался в этом. Он не помнил самого Чунмена, но чувствовал, что знал его. — Я могу тебе кое-что показать. Вдруг ты вспомнишь что-то. Только так я могу помочь. Вставай. И Ифань послушно поднялся, уходя после следом за парнем. Наверх, поднимаясь по ступеням тихо, но половицы все равно отвечали жалобным скрипом. Они подошли к комнате с закрытой дверью. И Чунмен, улыбнувшись коротко, отступил на шаг, позволяя Ифаню сделать все самому. И он хотел было сразу повернуть ручку. Но, вспомнив недавние слова, аккуратно сначала постучал в дверь. Сердце билось так громко в груди. Оглушало. Он ждал. Ждал, когда ответят, наверное. И… Кто-то с другой стороны после промедления все же позволил войти. Скрип двери после поворота ручки. Он открыл ее всего лишь чуть, но дальше толкать — боялся. «Все хорошо», — шепот рядом от Чунмена успокаивал, потому, облизнув губы, все же распахнул дверь уже полностью, сразу же цепляясь взглядом за человека, что смотрел в его сторону. Чуть исподлобья, взглядом провинившегося щенка, делая аккуратный шаг вперед. Но лучше бы он этого не делал. Потому что Ифань отзеркалил этот шаг, отходя назад. И внутри стремительно распускавшимся цветком — ужас. Сердце пропустило удар. Он хотел сбежать, и именно это и сделал. Как еще он должен был повести себя, увидев собственное лицо перед собой?.. Он старше, но это он. И эти волосы, светлые, седые волосы… — Ифань, стой! Только страх в сорвавшемся голосе Чунмена заставил остановиться. Только он заставил оцепенеть. Неужели… Чунмен видел его? Видел?.. Знал его?! Задыхался, приложив ладонь к груди. Больно, больно, с трудом дышал, вцепившись в ткань майки на груди, сминая ее. Держался за перила, только ступив на первые ступени лестницы. А вперед выбежал Чунмен, выставив руки перед собой, будто желал остановить. В глазах столько отчаяния, столько боли, что Фань почти обжигался о них. — Все хорошо. Не бойся. Это не… призрак, — неужели он знал?.. А за спиной — шаги. Чувствовал чей-то взгляд. Ифань чувствовал, замерев, вздрагивая следом после того, как все стихло позади. Ибо на плечах — чьи-то руки. И обнимали так трепетно, будто боялся этот кто-то прикасаться. В груди сердце билось бешено. Голова кругом. Не соображал, даже не понимая, что ему делать. Обернуться? Спросить что-то?.. Чунмен все еще стоял на ступенях перед ним, выставив руки вперед. Так опасно стоять. Он же упасть мог, пораниться. И Ифань моргал часто, смаргивая наваждение. Застонал в бессилии, ибо ничего не понимал. Будто знакомое. Объятье — будто что-то знакомое; чистый звонкий смех — воспоминанием, и вот так же раньше кто-то держался за его плечи, а Ифань катал его, носясь по комнате. Прямо вот здесь, в гостиной. На улице. Наверняка. Он почти наяву видел эту дымку-воспоминание, следил за ней потерянным взглядом. А его все еще обнимали теплые руки. У призраков руки не теплые. — Ты забыл меня, да?.. — тихое и расстроенное — на ухо. И такое знакомое. Это его же пытался задушить этой ночью, его!.. А будто ничего не произошло. Будто он не злился. Остались ли следы на его шее?.. Это не важно, не важно, Господи, что же ему делать. — Как и Чунмена забыл… — знакомый тон голоса. Это что-то совсем близкое, что-то под кожей будто, что-то родное. Он хотел было обернуться, но руки не отпускали. И чужой нос уткнулся в волосы на затылке. Ниже — к шее. Вырваться бы, спастись, ибо тревога ослабляла и так рассыпающееся на осколки тело, но не пускали, а у Ифаня слабость на пару с оцепенением по телу. Неизвестный молчал недолго, дав время просмаковать голос. — Мое имя — Яньлэй. Теперь он давал распробовать на вкус свое имя. На произношение. И Ифань, облизнув губы и все еще со страхом смотря в глаза Чунмена напротив, мысленно повторил его, находя отклик где-то внутри себя. Болезненный. Будто осколок, что глубоко внутри, отозвался болью. И его так просто не вытащить; вытащишь — и кровь потечет. — Ты — мой брат. Я же твой брат, — всколохом в памяти, когда душил собственное отражение. Глаза шире, осознавая. А сердце — птицей загнанной в груди, билось о клетку ребер. Дернулся сильнее, найдя силы, вперед. Чунмен вскрикнул с отчаянием, а вздрогнувший было Ифань чуть не споткнулся на ступенях и не полетел вниз. Холодно. Он чувствовал прикосновения рук Чунмена пару секунд назад. Холодное, будто внутрь холод проник и коснулся органов… Но упасть не дали другие руки. Теплые. Призраки — холодные. Он помнил, как та тень прошла сквозь него. Помнил, как было холодно и больно. А теперь тот, кого считал живым, подарил ему лишь холод прикосновения. Ифань в смятении, ему страшно, живот болел. Тот, что позади него, с его лицом — теплый. Живой. — Прикоснись! — требовательный вскрик, а в глазах — испуг. Чунмен закричал, прося прикоснуться к его рукам, и Ифань, содрогаясь в сомнениях, меж двух огней, все же коснулся чужих рук своими дрожавшими, выдыхая после рвано. Теплые. Ифань запутался. Так запутался. Чужие руки потянули назад, и он, оступившись, все же подался назад, прочь со ступеней, высвобождаясь из плена объятий. И, все же помедлив, опустив голову, перевел с опаской взгляд на Яньлэя, что улыбался светлым солнцем с теплом в глазах. И именно ему, Ифаню. Так улыбался Чунмен всего пару минут назад, когда смотрел наверх. — Ифань, — мягко, протягивая руку вперед и прикасаясь так легко пальцами к коже щеки. Потерянный, Ифань дрожал от холода, хотя тепло пальцев чувствовал. Это уже было когда-то. Щурился, силясь вспомнить. Брат-близнец Яньлэй. Но он теперь старше. У него волосы седые. Скользил по знакомым чертам лица взглядом, будто запоминая, нет — узнавая. Он верил не потому, что ему так сказали, нет; воспоминаниями — как они были здесь в этом доме, когда были лишь детьми. Как играли втроем. Это — дом Чунмена; вспомнил, моргая часто. Сюда он прибегал, чтобы поиграть. Чтобы увидеться. Переведя взгляд в сторону двери открытой комнаты, двинулся туда, к ней. Там — полупрозрачное видение вновь. Видя знакомую обстановку, он вспоминал, что было когда-то. Вот здесь, здесь стояли их кровати. Они с Яньлэем часто ночевали тут, хотя жили так близко от Чунмена. Вот этот стол, за которым он иногда писал в своем дневнике. И теперь он, подойдя ближе к задвинутому стулу, на котором сидел он сам лет восемнадцати — не сомневался в этом — заглядывал за плечо, читая то, что в дневнике. «Я люблю тебя. Но мне нельзя. Его — можно, а тебя — нельзя.» В этой комнате столько воспоминаний. Так тяжело… Голова — кругом. В глазах потемнело. Он не смог обернуться к ним. Жадный вздох — и резко поднялся на постели, судорожно дыша. Жарко. Пот по вискам. Майка липла к телу, а он дышал загнанно, вглядываясь в знакомую темноту собственной комнаты. Быстрое чирканье спички о темный бок коробка — зажег свечу, все еще пытаясь выровнять дыхание, прижимая ладонь к груди, где болело сердце, что билось так оглушительно внутри. Это было не сном. Знал это, уставившись вновь на неизвестное нечто в жухлых листьях. Это — не сон. Он вспоминал то, что было когда-то давно. А на тумбочке — новая записка. «Ты боишься, и поэтому хочешь уснуть назад. А надо проснуться вперед. Времени совсем не осталось…»