don't knock twice

Больно. Ядом по телу, глухой пульсацией — боль. Кости ломило, глаза щипало, но главным сосредоточением становилась боль именно в шее. Будто затекла, будто неправильно повернул во сне… А-ха-ха, во сне? Ифань не спал. Так давно не спал. После пробуждения, болезненного, из-за которого заскулил, подавляя стон, согнулся на постели. Сполз с трудом, дыша через раз, еле размыкая веки. Если смотреть в окно, а не в зеркало, то можно сказать, что он так уж и плохо выглядел. А на деле — черные круги вокруг глаз. Взгляд разъезжался, не фокусировался, и вот в такие моменты он видел что-то краем глаза. И почти хохотал, сползая с постели на пыльный пол. Он больше не включал ночник. На свет шли другие, кто хотел касаться. И их касания обжигали, отбирали жизнь, он задыхался из-за них, сухо и надрывно кашляя. Они будто откидывали его, не позволяли вспоминать. Страх притупился. Осталось лишь дикое желание разобраться, наконец, в том, что происходило. «Гости почти не убивают. Они просто возвращают тебя назад. Потому что ты еще не закончил.» Он не знал, сколько времени это длилось, но ему казалось, что эта ночь — самая длинная из всех. С вязкой темнотой, в которой старался не раствориться, не потеряться. Разумом хватался за реальность, но — реальностью ли было это?.. Дети не трогали, лишь тихо плакали. Все громче и отчаянней в дальних уголках дома. Он боялся. «Доведи игру до конца!» Он вспоминал, прикасаясь к тихим детям-призракам. Он вспоминал, бродя по комнатам дома, прячась, собирая крупицы воспоминаний. Они дымками приходили к нему. И он вспоминал. Яркого и беззаботного Чунмена, который был для них обоих старшим братом, к которому всегда можно было прийти за утешением, а он ворчал на них беззлобно и гладил по волосам. Мягкого Яньлэя, что частенько играл один, будто сам с собой, или с кем-то. Себя, который тянулся к обоим из них, смеясь чисто и громко. Вот оно. Собирая крупицы воспоминаний вокруг себя, он, замерев посреди комнаты, осознал. Вот что он должен найти. Наверняка в записках говорилось про это. Но сколько времени осталось? Он уже терял связь с реальностью, почти отключаясь, но все же оставался в доме. Дом держал его, позволяя искать все, что бы ему ни захотелось. Записки, воспоминания… «Эта игра особенно опасна, потому что ее начинают гости. Рано или поздно ты услышишь голос: кто не спрятался?. Через некоторое время он говорит: кто не прячется, тот застыл. Я не виноват. После этого тебя находят, что бы ты ни делал, и все начинается сначала. Кажется, что выиграть невозможно. Ключ: это игра для смелых. На самом деле прячется тот, кто стоит на месте. Пока хоть кто-то в доме прячется, игра будет продолжаться. Любую игру нужно довести до конца. Кто доведет, тот и победитель.» Он искал себя. Кажется, он начал понимать правила игр. Начал понимать правила этого мира, изнаночного, в котором он застрял. Вот только он не понимал, почему. Ему нужно было закончить. Нужно было, пока не умер от истощения. Нужно было, пока еще жив, пока дышал, пока соображал… Себя легче найти в собственных записях, наверное. В том самом дневнике, из которого вырывали страницы дети и раскидывали их по всему дому, как крошки, что должны были привести его к исходному — к правде. А где этот дневник?.. Он вон там, в гостиной, на книжной полке. За другими тяжелыми книгами. Он ведь видел, видел, но подзабыл немного. Он начал забывать то, что происходило в эти дни, но так тщательно цеплялся за те светлые образы в другом доме. В доме, в который он хотел вернуться. Уйти отсюда, сбежать; ведь здесь ему грозила лишь смерть. Вот только… Он ведь не мог отсюда сбежать. Выходить на улицу, толкая дверь, чтобы прогуляться — да; но рассветы он больше не видел. — Давайте сбежим, — он тянул Яньлэя за собой отчаянно, тащил за собой к двери входной, но тот качал головой и, накрыв ладони брата своими, улыбался. Мягко, болезненно сводя брови, и моргая так же тяжело, как он сам. Темные круги под глазами, бледность и болезненность кожи… Видя близнеца в таком состоянии, он в панике хватался за него лишь крепче, неосознанно, вцепляясь изо всех сил, а на самом деле — очень слабо. Он вспоминал. Он читал дневник без них, но в паре шагов от них, и вспоминал то, что разрезало его слабое сердце на кусочки, кромсало его, уничтожая, и он плакал. Плакал, умоляя их двоих убежать с ним, но Яньлэй лишь качал головой. Он был с ним здесь, на изнаночной стороне мира, и Ифань почти понимал, почему. Он умирал. Так же, как и сам Фань. — Вы погибнете, если я не вспомню! — он закричал, вжимая Яньлэя в стену, а тот лишь улыбнулся. — Ты боишься смерти?.. Чунмен в своем доме реагировал примерно так же, как и Яньлэй, улыбаясь, пока играл с Наной. Улыбался, а плечи опущены, у самого — тени под глазами. Тело Яньлэя оставалось здесь, в комнате на втором этаже, тогда как второй частью себя он находился на другой стороне. Вместе с Ифанем. Вот только если Фань мог еще бродить по коридору меж мирами, Яньлэй уже нет. Время почти закончилось. А Ифаню плохо, плохо от нахлынувшей информации, от осознания того, что времени почти не осталось. А он не вспомнил главного — почему он забыл это все. Он не помнил, почему потерял себя и собственное я. Почему их улыбки померкли и смех стих. Почему он позабыл теплые и заботливые руки Чунмена, который всегда относился к ним, будто он их старший брат. Почему тo, как он засыпал в его руках, осталось лишь на страницах дневника. Они были ведь близки. Все трое. И горести вместе, когда родители близнецов разбились, оставив детей одних в большом доме. И радости, когда здоровье обычно мягкого и слабого Яньлэя стабилизировалось и стало лучше. Как он мог забыть о том, насколько сильно у него болело сердце, когда желал поцеловать собственного брата?.. Он смотрел на него как на свое сокровище. На свое солнце, и оберегал так ревностно, ухаживая, когда тот болел. Ифань закрыл дневник и отодвинул его от себя, когда вспомнил, как все поцелуи по итогу дарил Чунмену, а не собственному брату, что смотрел так пристально, наблюдая. Но это было не заменой, нет; Фань любил их. Обоих любил. Ифань сжался в комок боли на диване, содрогаясь от плача в темноте, пока Яньлэй гладил его по спине и прижимал к себе, успокаивая. И теперь Ифань чувствовал себя маленьким и беззащитным, которого старались сберечь. В дневнике так много вырванных страниц… И из конца, где пустые. И из середины. Он будто сам, сам скрывал все от себя когда-то, а теперь… — Так ты боишься смерти, Ифань?.. — Чунмен задал этот вопрос после очередной просьбы Ифаня сбежать, адресованной теперь уже лишь ему. Фань кивнул, сидя у клетки Наны. Не поднимал взгляд опухших глаз туда, где Чунмен сидел на диване. Совсем рядом, в двух шагах. Ему легче давались все ночи, что они проводили вместе. Этих ночей так мало было. Времени оставалось так катастрофически мало… Яньлэй уже не поднимался с постели, не приходил в себя, а Ифань лежал подле него так много часов, гладя по волосам, когда оказывался с другой стороны. — Ты боишься правды, потому не хочешь вспоминать… Верно. Он не желал вспоминать, потому что ему уже казалось это неправильным — то, что он вспоминал. Это больно. Они все запутались в каких-то сетях зависимости друг от друга. — Но побег, к сожалению, ничего не изменит. Ты знаешь, — Чунмен присел рядом, аккуратно взяв дневник Фаня в свои руки. Он потрепанный, корешок чуть порван. Нежно гладил ладонью обложку, не поднимая от нее взгляд. — Если у эскимосов кто-то умирает в городе, люди собираются и говорят об умершем в течение недели. Но по прошествии недели они перестают говорить об этом человеке, — на его губах — улыбка. Отстраненная, но все же теплая. Ее бы подушечками пальцев коснуться, чтобы согреться. — Они больше никогда не говорят о нем, ибо считают, что, если будут постоянно говорить о нем, его дух застрянет в ловушке и не сможет покинуть этот мир. Они сохраняют память о нем на самом дне своего сердца. Это форма уважения и преданности к умершему. Ифань смотрел с непониманием, держа на руках Нану. Та тыкалась носом в сгиб локтя, будто пряталась; щекотно. Рядом сидел Чунмен, что не поднимал взгляд, но улыбался, все еще рисуя подушечками пальцев невидимые глазу узоры на обложке дневника. — О чем ты говоришь?.. — Ифаню страшно. Он говорил тихо. Он говорить даже боялся, убирая Нану в клетку обратно. А Чунмен продолжал, подняв теперь взгляд. — Смерть — это не страшно, Ифань. Намного страшнее, когда тебя забывают, — мягко, стараясь не задеть, но Фаню все равно до глубоких ран больно, ведь он именно забыл о них. А ведь Чунмен улыбался так болезненно и так понимающе в их первую встречу… — Ты же все знаешь. Пожалуйста, скажи мне, что я упускаю? Почему я все забыл?.. — Ифань умолял, хватаясь за руки Чунмена, но тот лишь качал головой. — Каждому свойственно забывать, Но ты… — он смотрел внимательно, в глаза. Он так хотел бы взъерошить эти темные волосы, успокоить Ифаня, но он не мог. Просто не мог. Не мог даже улыбнуться, чтобы успокоить. — Ты должен вспомнить. Тогда ты спасешь себя. Всех нас. — Кто тебе это сказал?.. — тихо, будто боясь разорвать пространство и мирную тишину своим голосом. В комнате горел свет; ночь, глубокая ночь за окном. А во всем доме горел свет, хотя Ифань так упорно желал все выключить, но Чунмен не позволял. — Яньлэй. Больно. Иглами под кожу. Он ведь видел, все видел, что и сам Фань. Видел… Лэйлэй даже не винил, когда утягивал с собой и обнимал, замирая среди призраков. Прятал голову брата в изгибе своей шеи, поглаживая трепетно по спине. А их будто все больше, больше вокруг них. «Главное — верить. Если ты веришь в существование чего-либо, ты сможешь прикоснуться к этому. Прикоснись; если ты знаешь, что перед тобой — призрак, он окажется холодным, а руки пройдут насквозь. Но если ты сам — призрак, то что почувствует живой человек, прикоснувшись к тебе?» Это его, его почерк. Более кривой, на одних из последних страниц. Подняв взгляд на Яньлэя, что сидел совсем рядом на полу у кровати, рядом с ним, пока Фань читал, прикрывая после глаза при воспоминаниях, замер. Почему Яньлэй здесь, с ним рядом?.. Почему они не могут оказаться в одном месте все трое?.. Аккуратно накрыл ладонь брата своей. Теплая. Он ведь все же живой человек. «Их все больше. Теперь они желают прикоснуться ко мне. Холодно, так холодно. Я не могу спать.» Он вспоминал. Если остановиться и не двигаться среди них, то спрячешься, и тебя не найдут. Если уйти в другую комнату, они даже не увидят; но в какой-то момент правила этой игры перестали работать. Не работали и теперь. Я не могу спать. Вот он, ключ. Зацепился за него. Он ведь столько раз пробуждался. Столько раз просыпался в этом доме. С Яньлэем — среди призраков, в месте, которое не должно было существовать. В пустоте и одиночестве — в мире, где его дом давно запущенный. Вон сколько пыли, краска облупленная. Это… Его дом?.. Он не мог ведь жить здесь… Догадка противным червяком закралась в голове, когда, в очередной раз откинув одеяло, оказался в полной пыльной темноте. Он понесся к Чунмену, даже не задав вопрос Яньлэю, ведь тот не смог бы подтвердить. К Чунмену через лес, тарабаня после в дверь. И тот открыл почти сразу, вздрагивая следом. Потому что будто знал, что именно собирался спросить Ифань. Сжался, и теперь казался еще ниже, чем был, пропуская позднего гостя в дом. А у того ни тапочек, ни халата поверх легкой майки и тонких домашних штанов. — Я же призрак, да, Чунмен?.. На чужих тонких губах — улыбка, что согревала. Он протянул руку, чтобы ласково растрепать волосы Ифаня, и тот сам подался навстречу этой руке. Желая опровергнуть. Но рука — холодная. Фаню холодно до мурашек. Он не чувствовал прикосновение. Но ведь он сам касался! Столько раз! Дернулся вперед, пытаясь перехватить за запястья, но не смог. Главное — верить. Но если ты сам призрак, и знаешь это, ты ведь осознаешь, что не сможешь прикоснуться к живому?.. Он вспомнил. Замерев у самого порога, рядом с еще открытой дверью, он вспомнил, как когда-то прибежал к Чунмену и упал к его ногам, разбив колени. Рыдал, прося спасти. А Чунмен приговаривал, что это был всего лишь кошмар, поглаживая успокаивающе по волосам. Всего лишь кошмар. Вот только для Ифаня это было реальностью. Было реальностью то, что он тогда, тогда, неизвестное количество времени назад, писал в своем дневнике, как же ему страшно. Что он не знал, как рассказать двум близким людям о том, что он видел. ЧТО он видел. А в дневнике записи почерком, что скакал по строчкам, съезжая. — Прости нас, что ты застрял здесь… С отчаянием смотрел на Чунмена, что стоял всего лишь в шаге. Его трясло. Так близко к рыданиям; губы тряслись. Как принять то, что ты… мертв?.. Это же обухом по голове до звона в ушах. До задержки дыхания, и собственное сердце не слышно. Не билось. Ифаню страшно. По телу — мурашки холодом, волнами, пока смотрел куда-то в сторону. На лестницу, что вела на второй этаж. Там, наверху — Яньлэй, что больше не поднимался. — Так вот что я должен был вспомнить?.. Слезы по щекам ручьями. Задыхался, вытянув руку к Чунмену, что было подался к нему, чтобы остановить, чтобы не трогал. Но бессмысленно, правда? Он не мог погладить по волосам. Не мог успокоить и обнять, подарив желанное успокоение, и Ифань скулил, оседая на пол, сжимаясь в комочек. Комочек боли и непонимания, почему же. Он помнил. Помнил, как умер. Помнил, как бежал в том доме, своем доме, от них. От тех, кто хотел прикоснуться. Помнил, как оступился на лестнице. — Мы думали, что ты просто ходил во сне, и… Он тогда так долго не спал. — Когда?.. Не нужно уточнять, что именно. Чунмен и сам ведь понимал. Понимал, поджимая губы и сидя рядом, не в силах даже прикоснуться. — Двадцать пятое октября. Сегодня… Двадцать четвертое. И что дальше?.. Что? Он успел? Это он должен был вспомнить? Спросить не у кого. Внутри — пустота, и уже не рыдал, ведь выплакал все. Стер слезы пальцами, усевшись на полу. Он теперь помнил все. Он не мог тогда рассказать им. Он не знал, как. Он не мог спать; ходил по лесу, бродил, возвращаясь к утру и притворяясь, что все хорошо. Но он не мог притворяться долго. Не мог притворяться перед ними обоими, кого так любил. Его ночи обернулись кошмарами. А теперь. Он призрак. Шея болела нещадно. — Я так хочу тебя поцеловать… — шепот совсем рядом, и Чунмен улыбался после своих слов. А брови — сдвинутые. Он так старался не расплакаться здесь, перед замершим Ифанем, что все же отмер, выдавливая тоже улыбку в ответ. Вымученную. — Но ты не можешь сделать этого. Выдох. Ифань поднял голову наверх, смотря в потолок. Комната была залита светом от лампы; не видел лунные пятна, что сквозь окно. Дыхание выравнивалось, пока он обводил взглядом знакомые стены, в которых столько улыбок, в которых столько смеха застряло. Эти стены видели так много. Видели, как они были счастливы. Видели, как отчаянно тянулся Ифань к ним обоим, но отвергая брата и переживая о правильности того, что было. Чунмена любить было можно; и близнецы оба любили его. По-настоящему, без притворств и использований. Их связующее звено меж друг другом, что полностью отдавало им себя на растерзание в ответ. Ифань тогда не мог спать, потеряв сон из-за переживаний, что навалились огромным камнем. Потому стало мерещиться. Он думал, что это всего лишь галлюцинации… Но ведь все это было реальным, верно? Все те существа. С другой стороны. И она забрала его, оставив тенью в доме. — Отпусти меня, пожалуйста. Повернул голову к Чунмену, закрывавшему ладонью рот. Слезы все же текли по его щекам. Он жмурился, желая покачать яростно головой из стороны в сторону, отказываясь отпустить, но он должен был. Фань знал, что должен. Оба знали. — Пожалуйста, Мен. Менни, — ласково и уже со светлой улыбкой. Ифань не желал плакать, хотя тело сотрясалось. — Тогда Яньлэй сможет вернуться. Ведь Ифань знал, почему тот с ним на той, другой стороне. У них связь — сильнейшая, и Ифаня тянуло в дом обратно, туда, где Яньлэй. Того ведь тоже тянуло к нему же. Туда, где граница меж мирами истончилась. Туда, где просто брат застрял, а Ифань… Он просто хотел, чтобы они жили. Этот раз — последний. Не знал, что это значило, но если были и другие разы, попытки вспомнить, то наверняка Яньлэй был с ним рядом, даже не сумев докричаться. До сердца смог достучаться Чунмен, притащивший его из леса в этот дом. Где его же кролик Нана, о котором теперь заботился старший. Фань улыбнулся. Эти дрожавшие руки Чунмена так желали прикоснуться, схватить за руку и оставить вот здесь, рядом с собой, но он не мог. Он осознавал. Осознавал, что так — нельзя. — Но вы все равно помните меня, хорошо? Смерть — это не страшно. Намного страшнее, когда тебя забывают. Ему бы вырвать эти листы последние из дневника о том ужасе, что он пережил. Но, опустив взгляд вниз, Фань лишь подвинул свой дневник к Чунмену. Чтобы тот прочитал когда-нибудь, может быть. Чтобы понял. Чтобы знал, что это не Ифань сам тогда оступился. Он не хотел. Он даже сейчас все еще хотел жить, но понимал, что из-за него же страдали оставшиеся двое. Ведь он не хотел покидать их. Может, потому и застрял. Но что теперь?.. В глазах Мена все еще видел тот солнечный свет, что золотом согревал. — Мы любим тебя. Я люблю тебя, — шептал Чунмен, держа ладонь рядом с рукой Ифаня. Не прикоснуться, хотя пара сантиметров всего лишь. Ладонь Чунмена такая маленькая. Ее бы своей накрыть, защитить. Но защитит другой. Наверное, так правильно. Правильно, когда Ифань вновь оказался на привычной темной стороне. Наверное, Нэверлэнд все же подходил ему идеально — тому, кто не видел разницу меж мирами, попадавшему в неприятности. А вот ему, тому, кто стоял напротив, он не подходил. Яньлэй не должен был быть здесь. Мягкий, всегда все понимавший, заботливый. Это — не его мир. Сюда провалился лишь Ифань, за которым наблюдало теперь существо без лица. Но у него все же было еще чуть-чуть времени, верно? — Так ты вспомнил? — Яньлэй улыбался грустно, протянув руки к Ифаню. Они здесь — на равных; Яньлэй ведь провалился сюда лишь частью себя. Он тепло прикоснулся к щекам брата. У них разница сейчас — в несколько лет. А волосы… К ним осторожно прикоснулся сам Ифань. Может, это из-за того, что Лэйлэй всегда был более восприимчив. Может, из-за того, что он видел. Он пережил больше; к нему тоже наверняка прикасались призраки, отнимали частицу жизни и согревались ею. — Я больше не увижу тебя?.. Ифань качал головой, держа ладони брата в своих. Они так и не сказали ничего друг другу тогда, годы назад; не говорили и сейчас. Уже не время. Теперь — лучше не нужно. — Тебе пора. — Ты проводишь меня? — конечно же, Ифань проводит его. Но лишь коротко кивнул, утягивая за собой за руку. А темнота за спиной сгущалась. Подгоняла. Времени совсем не осталось. — Время пришло, пора отправляться, — выдох перед входной дверью. Раньше он не понимал. Раньше он думал, что дом — его защита; но он оказался лишь тюрьмой. Он помнил ту записку с правилами игры, в которую он и играл теперь. «Есть такая игра — Переселение. Игра на исполнение желаний. Если удалось проснуться за час до рассвета, нужно мысленно объявить себя Жильцом. На рассвете нужно встать перед входной дверью и сказать: время пришло, пора собираться в дорогу. После этих слов дверь должна остаться закрытой. Если не получится — ты больше не Жилец.» Но дверь открылась. Мягко и плавно, и не видно было ни серого неба, которому бы чернее быть, ни скрюченных деревьев. Просто пустота. Видимо, это его ждало. Хорошее это? Плохое?.. Ему важно было выбраться отсюда. Дом больше не держал его. Чувствовал, чувствовал эту легкость внутри, хотя все тело ломило. Времени не осталось. Обернулся, не видя призраков в этом полумраке. Но где-то здесь, здесь — то, чего он боялся. И то, что помогло ему понять и выжить здесь. Призраки этих мест?.. Возможно. Может быть, они перепутали его с Яньлэем, что когда-то играл с ними, потому помогали не остаться здесь так же навечно, как и они сами. — Просто живи, хорошо? — и Фань улыбнулся так ярко, уверенно ступив вперед, в пустоту, утягивая и Яньлэя за собой, а тому горько, но он улыбался тоже, хотя дыхание срывалось. Хорошо.

— Вондэрлэнд или Невэрлэнд? — Конечно же Вондэрдэнд! Это же мир Чудес. Где животные бы разговаривали, где можно выпить микстуру и стать меньше или больше. Где кот Чешир, а как же чаи со Шляпником? — Ха-ха. Вондэрлэнд полон странных вещей. — А я думаю, это здорово, когда случаются какие-то странные вещи. Волшебные вещи. Так что — конечно же Вондэрлэнд!..