Похождения Селины

Давешний подмастерье неуверенно переминался с ноги на ногу, а Катарина Вайнхаузер сверлила его придирчивым взглядом. — Сколько платил тебе бывший хозяин? — Рау-то? Да почти ни черта не платил, жил-то и кормился я у него… Жадная сволочь! А ведь в последние годы я делал за него всю работу! — А у кого можно заказать печатный станок? Набор букв у меня уже есть. Только смотри: чтоб до времени держал язык за зубами! — Есть такой человек, сделает… Только заплатить придется побольше — цеху не понравится, ежели узнают. — Но ты ведь малый не из робких, так? Будешь жить с нами, на первом этаже — возможно, нам понадобится защита. — От кого, госпожа? — От тех, кто будет нам завидовать, Хайнц. — Нам? А отчего вдруг они станут нам завидовать? — Оттого, что мы разбогатеем, друг мой. Очень скоро и очень сильно разбогатеем. — Это на книгах-то? И не мечтайте, цех никогда не примет вас. — О нет, не на книгах. Книга — это редкая и дорогая вещь. Мы же будем печатать и продавать очень простые и дешевые вещи — популярные листки с карикатурами. — У меня как раз есть приятель, который такие рисует! — Великолепно! А еще я хочу попробовать кое-что совсем новое; это пришло мне в голову на днях. И она рассказала ему о своей идее. Подмастерье был шокирован, но спорить не стал. Договорившись с Хайнцем, Катарина отправилась на рыночную площадь, где ежедневно стояли обнищавшие крестьяне, которые искали в городе поденную работу — за гроши, а то и за еду. Катарина выбрала четверых, самых дюжих и выглядевших посмышленее других, и привела к себе, в небольшой дом в центре города, недавно купленный по сходной цене. Они с няней поселились на втором этаже, а на первом поставили печатный станок. Новые работники должны были есть и спать здесь же, в мастерской. Идея Катарины состояла в том, чтобы разбить процесс печати, который до сих пор осуществлял от начала и до конца один и тот же человек, мастер, на несколько простых этапов, с чем справился бы любой. По ее мысли, это не требовало особого навыка и долгого обучения, стоило дешевле и сильно ускоряло дело. Самые главные процессы — изготовление краски и матриц — поручили, разумеется, Хайнцу. Его приятель нарисовал с десяток забавных карикатур на папу и папистов, совместными усилиями к ним были придуманы остроумные подписи, и через пару дней матрицы были готовы. Нанятые работники быстро освоили свои задачи: закрепить лист бумаги; губками, смоченными в чернилах, промокнуть матрицу; опустить на нее лист; дважды сильно дернуть за рычаг, прижимающий бумагу к матрице; вытащить лист и развесить его для просушки. Хайнц руководил процессом и следил за тем, чтобы бумага и чернила не переводились. Голодранцы старались вовсю, боясь поверить своему счастью — еще бы, постоянная работа, с кормежкой и кровом над головой! Впрочем, хозяйка предупредила их, что, возможно, придется и кулаками помахать. Струсивших не оказалось. Скорость печати поразила бывшего подмастерья — приноровившись, работники производили за день в несколько раз больше, чем было под силу одному мастеру! Торговать на рынке отрядили няню. Когда Хайнц узнал, что цена листка будет вдвое ниже обычной, он пришел в ужас. — Мы разоримся, госпожа! Мы могли бы требовать в два раза больше — вы забыли, во что обошлась нам бумага? — Мы разбогатеем, друг мой, — она не забыла наставления Георга, — дешевое покупают охотнее. Покупатели не дадут нам разориться, поверь мне. Когда уже через пару часов няня вернулась с кучей денег, Хайнц только рот открыл. Он уже представил было, как купит шляпу с пером и пройдется мимо дома скряги Рау, но Катарина удивила его еще раз, сказав: — Мы заплатим обещанное работникам, а на остальное закажем еще пять станков. — Но мы же можем… — Деньги должны работать, Хайнц. И самое лучшее им применение — пустить на расширение дела. И еще — скажи работникам, пусть обзаведутся дубинами и будут готовы защищать мастерскую. Завистники не заставят себя долго ждать: могу поспорить, мы наделали шуму. Да, и самое главное — заведи собаку, покрупнее. Пес-то, можно сказать, и спас их. Он вовремя залаял, когда глухой ночью, с факелами и дубинами, к дому явилась ватага учеников и подмастерьев печатников. Но Катарина не зря была щедра к своим людям — защищая ее, они спасали себя от голодной смерти, от убожества и нищеты. Раз в жизни получив шанс на достойное существование, они сражались, как львы. Не ожидавшие такого отпора печатники быстро и позорно отступили. — Они не успокоятся, госпожа, — Хайнц, морщась, потирал ушибленный бок. — Им придется. — Она ожесточенно зыркнула на него своими яростными светлыми глазами. Для Катарины началась сумасшедшая, невероятно интенсивная жизнь, в которой не хватало времени даже дух перевести. Она поднималась еще затемно, а к вечеру валилась с ног от усталости. Весь день она трудилась, не покладая рук: заказывала бумагу и чернила, ибо при такой скорости печати Хайнц не успевал их готовить, занималась расчетами и деньгами, нанимала новых людей. Пришлось нанять также и кухарку — они с няней уже не справлялись с хозяйством. В особенно горячие деньки Катарина не чуралась, засучив рукава, снимать с веревок высохшие листки, сортировать их, а потом сама отправлялась с товаром на рынок. И все это время приходилось преодолевать сопротивление цеха. Они запретили продавать ей бумагу, и Катарине приходилось безбожно переплачивать, да еще и организовывать тайную доставку. Они ловили и колотили ее продавцов, уничтожали товар — спасибо хоть, до нее самой пока не добрались… Все эти укусы изматывали, но вместе с тем, добавляли ей веселой злости. Несмотря ни на что, объем продаж рос, а вместе с ним росли и ее доходы. Своим людям она платила, не скупясь — и те души в ней не чаяли. Однако в глубине души она понимала, что в состоянии войны не удастся прожить долго — цех, с его влиянием в магистрате, найдет способ изгнать ее из города. И она не спала ночами, напряженно раздумывая, как этого избежать.

***

Выход нашелся неожиданно — в виде пожилого благообразного человека, который темным вечером постучался в ее дверь. — Чему обязана столь поздним визитом, господин…? — Лоттер. Мельхиор Лоттер, к вашим услугам. — Катарина Вайнхаузер. Что же привело вас ко мне, господин Лоттер? — Никакая ты не Вайнхаузер. Я справился о тебе у своих знакомых в Ройтлингене. Нет там никаких Вайнхаузеров и не было никогда. Сердце ее бешено застучало. Но голос оставался спокоен, когда, распрямив плечи, она выговорила с ноткой презрения: — Я понятия не имею, в каком кругу вращаются ваши знакомые, господин Лоттер, но здесь я — невеста ганзейского купца Георга Гизе. Он лично представлял меня многим уважаемым жителям Виттенберга. — И отчего же он оставил свою невесту здесь, а сам уехал домой, в Данциг? Девочка, не морочь мне голову. Я не знаю, кто ты. Может, ты беглая мужичка, может, воровка и убийца, а может, вообще — ведьма! Каждое его слово будто вколачивало очередной гвоздь в ее гроб. Если он донесет на нее... Со страшным выражением в светлых глазах, она шагнула на посетителя так стремительно, что тот отшатнулся. Потом крякнул виновато и продолжал: — Только я ведь не пугать тебя пришел… Как-то криво у нас вышло, нехорошо… давай сначала? Она молчала, выжидая. — Я печатник, мастер из Лейпцига. Получил от вашего цеха разрешение и место в Виттенберге, хочу открыть здесь свой филиал. Знаю, что ты воюешь с ними не на шутку, тут только о тебе и говорят. Я все выяснил и должен сказать: твоя хватка восхищает меня, ты — то, что мне нужно. — А чем, по вашему мнению, вы можете заинтересовать меня? Кроме прекращения сплетен, которые ничего под собой не имеют? — Имеют, и тебе это хорошо известно. Но можешь считать, что я забыл об этом. Катарина, у меня есть сын. Я отдам ему свое разрешение работать здесь, а сам останусь в Лейпциге. У него будет законное место в цеху Виттенберга, которое позарез нужно тебе. А у тебя есть готовое, поставленное дело, которое я не прочь приобрести. Вы поженитесь — ведь Гизе уехал от тебя, не так ли? И мы оба получим, что хотим. Она опешила от такого поворота. — Господин Лоттер, вы поставили меня в тупик. Могу я спросить: а что не так с вашим сыном, если вы хотите женить его таким образом — подозревая в невесте мужичку, преступницу или ведьму? По лицу собеседника она поняла, что попала в точку. Он тяжело вздохнул, поискал слова и наконец выдавил: — Мой Ульрих — он не такой, как все, живет в своем мире, понимаешь? Дурачок, горе для родителей, сообразила она. — Отправив его сюда, я буду вынужден нанять управляющего, доверить чужому человеку и пригляд за сыном, и все дела. Работать он может, только ему надо говорить, что делать. Телом он силен, но разумом — будто пятилетнее дитя. Старик потух. Он говорил обо всем этом устало, явно страдая от унижения. Ей стало жаль его. — И вы готовы довериться мне? Вы же совсем меня не знаете. — Я знаю, как ты относишься к своим работникам. Я не первый день живу на свете и, посмотрев в твои глаза, вижу, что ты не станешь обижать моего мальчика. — А не станет ли он обижать меня — вы говорите, он силен… — Ну что ты, Ульрих добряк, он и мухи не обидит. — А если я обману вас? — А зачем тебе? У тебя свой интерес — ты будешь под защитой, будешь действовать по закону и от имени мужа, будешь жить спокойно и богатеть. Богатеть буду и я — ведь твоя мастерская станет филиалом Лоттера, не забыла? Нам выгодно поддерживать друг друга, Катарина. А как же любовь, горестно подумала она. Эта мысль вспыхнула в ее мозгу ровно на одно мгновение. Нет, любовь, похоже, не для таких как я. Она вспомнила мужчин, с которыми ее сводила жизнь, и решила, что брак по расчету, да еще такой, в котором она будет заниматься любимым делом, а не покоряться мужу — это именно то, что ей нужно. И они ударили по рукам.

***

Ульрих действительно оказался безобидным — высокий худой парень с унылым лицом и длинным носом. В работе он был настоящим сокровищем: повторяющиеся, монотонные действия, казалось, совсем не утомляли его. Точные, механические движения сына печатника, словно стрелка часов, задавали темп остальным работникам. Она приготовилась перетерпеть близость с ним, но по ночам Ульрих лишь спокойно посапывал рядом — и как же она была благодарна ему за это! Ешь, говорила она ему, подавая ложку, и он покорно ел. Работай, командовала она, и он не останавливался, пока она не говорила «хватит». И Катарина — невольно, сама того не ожидая — по-своему привязалась к этому большому ребенку, жалела его, старалась порадовать то сладким пирогом, то смешной механической птичкой. Старший Лоттер познакомил ее с разными важными людьми и даже с самим бургомистром. Господин Лукас Кранах был уже в летах, слыл богатейшим горожанином и знаменитым художником. Они сразу понравились друг другу — каждый оценил ум и характер собеседника. Завороженно рассматривала Катарина работы мастера: выделяющиеся на темном фоне обнаженные белые тела, изогнутые с какой-то невероятной змеиной грацией, улыбки, таящиеся в уголках губ, лукавые взгляды, роскошные детали одежды и утвари… Картины Кранаха словно открывали дверь в иной мир… у нее перехватило дыхание. — Ваши работы столь прекрасны, дорогой Лукас, что я забыла, зачем пришла, — рассмеялась она. — А ведь я собиралась просить вас сдать мне в аренду пустующую часть вашей мастерской — мы снова расширяемся. — А что если я попрошу с вас необычную плату, Катарина? — Я уверена, что ничего дурного вы не попросите, — ответила она, но внутренне напряглась. — Разумеется, нет. Я посмотрел на вас в этом свете и вдруг увидел Юдифь — вскоре после ее подвига, с головой Олоферна. Не согласились бы вы позировать мне для этой картины? Она оцепенела, явно почувствовав запах свежей крови и ее теплую липкость на своих руках. Как мог он узнать, откуда?! Поистине, гений прозревает дальше и глубже обычных людей… Она взяла себя в руки и принужденно улыбнулась. — Если такова ваша цена, я не смею спорить. Вот только… надеюсь, Юдифь не будет нагой? — О нет, не беспокойтесь, дорогая Катарина, я не намерен испытывать вашу стыдливость! Наденьте свой самый роскошный наряд. А голове Олоферна я придам мои собственные черты — в знак того, что я поистине потерял голову от вашей красоты. И старый любезник со значением поцеловал ей руку. Таким образом, исполнив уговор, она получила новое помещение. Мастерская Лоттера-младшего процветала. Другие печатники по-прежнему ненавидели ее, но поделать ничего не могли — регламент цеха служил ей надежной защитой. Самым известным и публикуемым автором по-прежнему был Мартин Лютер: листовки с его памфлетами и проповедями разлетались как горячие пирожки. Катарина и сама с восхищением читала сочинения Лютера, в которых он на чем свет стоит поносил церковников и самого папу. До сих пор со знаменитым богословом договаривался ее свекор — и Лютер бесперебойно снабжал мастерскую своими новыми произведениями. Однако с недавних пор повсюду ходили слухи о том, что Лютер дерзнул перевести на немецкий язык Слово Божье, чтобы проклятые попы не искажали его смысл для простых людей, и чтобы всякий мог напрямую узреть свет Господень от источника его. Катарина хорошо понимала: тот, кто получит этот заказ, навек прославит свое имя и разбогатеет так, как ни один печатник доселе. Лоттер-старший же, как на грех, был занят неотложными делами в Лейпциге. Мы должны сами договориться с Лютером, решила она. Памятуя нападки великого человека на роскошь, она надела глухое черное платье, похожее на монашеский наряд, водрузила на голову низкий чепец, прикрывающий волосы, и отправилась к нему, трепеща от волнения.

***

Крупное, строгое, значительное лицо. Мощная фигура. Сила, ум, воля — вот чем веяло от него. Катарина опустила глаза и сказала: — Я жена печатника Лоттера-младшего, досточтимый господин Лютер. Мы уже два года имеем честь печатать ваши произведения. — А почему Лоттер присылает ко мне свою жену? Похоже, он невысокого мнения о женщинах. Так она и предполагала, прочитав некоторые его сочинения. Ну что ж, думай, что хочешь, только делай, как надо мне. — Мой супруг болен, господин Лютер. И ему вряд ли станет лучше, по правде говоря. Он послал меня к вам переговорить о первом издании Святой Книги на немецком языке. — Ко мне обращались уже многие печатники — например, всеми уважаемый мастер Рау. Почему я должен поручить это ответственное дело твоему мужу? Он болен, а ты… что же, мне вести переговоры с женщиной?! — «У мужчины широкая грудь и узкие бедра, а разумения больше, нежели у женщины, ибо у женщин, наоборот, грудь узка, а бедра широки, и потому женщинам надлежит сидеть дома, не возбуждаться, заниматься хозяйством, рожать и взращивать детей», — Катарина процитировала по памяти высказывание собеседника, изложенное в одном из его сочинений. — Как верно прозрели вы своим гениальным умом саму суть положения вещей! Мне, грешнице, Господь не дал еще ребенка, так что я, по мере сил, помогаю моему мужу распространять вашу мудрость и в этом вижу свое скромное предназначение. Эти смиренные слова, казалось, нашли отклик в душе знаменитого богослова. Почудились ли ему лукавые огоньки в глазах женщины? Он пригляделся к ней повнимательнее: ладная фигурка в темном платье, нежная шея над снежно-белым воротником… — Ты читала мои сочинения? — Все читали их, господин Лютер, все только о них и говорят. — И что понравилось тебе более всего? — Мне понравилось, как вы написали о призвании. О том, что не обязательно непременно идти в монастырь или вообще молиться, чтобы быть угодным Богу. О том, что это Господь вложил в нас тот или иной талант, и следуя ему, трудясь на совесть, мы выполняем Его волю, следуем Его призванию. Я и сама всегда так думала, простите меня за дерзость, господин Лютер. Возможно ли, что она умнее, чем ему сперва показалось? Но он все же не дал уговорить себя так быстро: — И чем же вы лучше остальных печатников? — Тем, что только мы сможем уговорить иллюстрировать вашу Библию самого Лукаса Кранаха, — выложила она решающий козырь. Какой очаровательный блеф, невольно восхитился он. Ей невдомек, что мы с Лукасом давние друзья, и он давным-давно пообещал мне иллюстрировать мой труд. — Кажется, ходили слухи, что Кранах пишет свой новый шедевр, Юдифь, с жены какого-то печатника. Уж не с тебя ли? — Точно так, господин Лютер. Надеюсь, я не нарушила этим правила приличия и скромности. Я полагаю, Юдифь, как библейская фигура… — Юдифь — лишь метафора, — важно перебил богослов. — Эта картина олицетворяет триумф Реформации над папизмом, чья голова непременно будет отсечена от оздоровляющейся веры истинного христианства. Ну надо же, подумала Катарина, а мне лицемерный развратник говорил совсем иное. Вот и верь после этого мужчинам, даже великим художникам! Она с жаром воскликнула: — О, я жизнь готова положить на то, чтобы ваши мысли достигли возможно большего числа людей! — И добавила с кажущейся небрежностью: — Кроме того, мы сможем обеспечить куда более многочисленные тиражи — мы печатаем намного быстрее, чем мастер Рау, с вашего позволения. Неловко говорить с таким величайшим гением, как вы, о гонорарах, но они, по нашим расчетам, превысят предыдущие раз в десять за страницу текста… Она подняла на него чистые глаза и с удовлетворением увидела, как у величайшего гения изумленно приоткрывается рот. Итак, вопрос был решен, Катарина, с ликующим сердцем, откланялась и, чуть ли не пританцовывая, направилась в свою мастерскую.

***

Успех был невероятным. Неслыханный тираж в пять тысяч экземпляров разошелся за две недели, и его постоянно допечатывали. Казалось, что каждый горожанин, крестьянин, даже каждая женщина — все хотели иметь собственный экземпляр новой Библии. Книгу перечитывали от корки до корки, учили наизусть, дарили друг другу, рассылали знакомым и родственникам. Поток денег обогатил их всех — и Лоттеров, и Хайнца, и работников, которых теперь было уже несколько дюжин. О Лоттерах стало известно во всем христианском мире — об отце и сыне, разумеется. А жена ремесленника… кого она может интересовать?

***

Тоска навалилась неожиданно — в тот момент, когда жизнь, казалось, наконец наладилась, деньги текли рекой, муж не докучал, а любимые книги заполняли время. Возможно, она вползла в душу со смертью Клитемнестры: та просто осела на пол, схватившись за сердце, и через мгновение была мертва. Оставшись без единственного по-настоящему близкого человека, Катарина стала ощущать несвойственное ей уныние. И это все? — спрашивала она себя, покупая очередной отрез парчи на платье. — Для этого родилась я на свет? Выпустить первую немецкую Библию — сделать большего не может ни один печатник. Я достигла своего потолка. Впереди лишь все та же работа, все тот же бедный Ульрих… сначала я потолстею, потом покроюсь морщинами, а потом умру. Наши книги будут жить дольше меня — но все увидят на них клеймо Лоттеров, а мое имя останется неизвестным. Никто не узнает, что жила на свете Селина — женщина без счастья, без любви… А ведь я еще так молода. И вдруг, посреди толпы на рыночной площади, она почувствовала на себе чей-то особенный взгляд.