Похождения Селины

Это был он, ее рыцарь, снова в черном. Они пристально смотрели друг на друга издалека, и уже поздно было делать вид, что она не узнала его. Селина почувствовала знакомый толчок в сердце и поняла — сейчас опять меняется ее жизнь, меняется навсегда. Она подала ему знак, надеясь, что он поймет, и стремительно пошла прочь с площади, подальше от людских глаз. Сердце ее колотилось как бешеное. Она в руках этого человека. Выдаст ли он ее? Обвинит ли в краже, в присвоении чужого имени, в колдовстве? Задыхаясь, она дожидалась его в узком закоулке, куда выходили лишь глухие стены домов. Ей достаточно было посмотреть ему в глаза, чтобы понять — нет, не выдаст. В его взгляде было что-то, чего она не ждала. Он смотрел… с теплотой. Она уже позабыла, как это бывает. Медленно подошел ближе. Какой же он высокий. Почти не изменился. Надо же, а ведь она была уверена, что забыла его лицо. Не то чтобы она думала о нем все эти годы — ну уж нет. Но иногда ей приходило в голову: а что если бы она не удрала от него тогда? Теперь не узнаешь… — Зачем ты удрала тогда? — Его слова прозвучали как отражение ее мыслей, и Селине стало зябко. Она криво улыбнулась и пожала плечами. Обиделась, что ты, взяв мою девственность, заговорил о другой? Как глупо это прозвучало бы. — Я искал тебя тогда, долго искал. Но ты как сквозь землю провалилась. Оба чувствовали неловкость и не могли найти верного тона. С одной стороны, близкие знакомые, куда уж ближе-то. С другой — совсем чужие люди, столько лет прошло. — Я тогда… взяла часть твоих монет. Я могу вернуть их — с процентами, если пожелаешь. — Если бы ты попросила — я отдал бы тебе их все, Селина… — Катарина. Я теперь Катарина Лоттер, жена печатника. — Я знаю. Она вскинулась. — Нет, не бойся, я не наводил о тебе справок. Точнее, это не понадобилось. Мне рассказали о тебе, когда я купил лютеровскую Библию. Ты знаменита в этих краях, — он улыбнулся. — Я знал, что ты особенная. — Что ты делаешь здесь? — Я искал тебя. Ее ладони вспотели. Пришлось вдохнуть и выдохнуть два раза, но вышло все равно пискляво: — Зачем? — Нам нужно поговорить об этом спокойно. И не здесь. Это слишком серьезное и важное дело. — Нас не должны видеть вместе, Виттенберг только кажется большим городом… Где ты остановился? — В «Трех соснах». — Оставайся там и жди меня к вечеру. Она решилась выйти из дома лишь глухой ночью. Открыв сундук, куда зачем-то складывала наряды для разных ролей, вынула из него костюм мальчишки — как знала, что когда-нибудь понадобится! Неужели я, втайне от себя самой, давно готовилась к побегу?! Мысль показалась ей столь дикой, что она хихикнула. Куда только подевалась черная меланхолия, снедавшая ее все последнее время?

***

Заспанный хозяин гостиницы, разбуженный среди ночи нахальным юнцом, толковавшим про какое-то срочное письмо для рыцаря, резонно предложил передать его утром. Настырный парень, однако, непременно желал вручить письмо самому получателю и в конце концов, повинуясь ленивому кивку, резво побежал по лестнице вверх. То-то влетит дураку, если рыцарь уже спит, подумал хозяин. Но рыцарь и не думал спать. — Вот это да, тебя не узнать! Я думал, ты уже не придешь… — Ты же не ожидал, что я явлюсь к тебе как жена печатника? Ну, так что там за дело? — Речь пойдет о женщине… О женщине, с которой вы похожи, как две капли воды. Да что же это такое?! С тех пор он не встретил больше ни одной женщины? Я опять вынуждена слушать об этой его великой любви, будь она проклята?! — Обещай мне, что не откажешь, пока не выслушаешь до конца и как следует все не обдумаешь. — Обещаю, — процедила она сквозь зубы. — Мне придется начать с самого начала… Это долгий рассказ, садись. Они расположились у стола, он налил ей вина, и Селина невольно вспомнила их первую встречу. Потом одернула себя — что за глупости лезут ей в голову? Она уже не та неискушенная юная дурочка, отчаявшаяся из-за неразделенной любви. Она опытная женщина, добродетельная жена, уважаемый член могущественного цеха… Ах, кого я обманываю? Она с усилием вслушалась в его слова. — …Мы, в общем-то, один народ, фризы, и нами всегда правили вожди. Потом наши властители, из рода Цирксена, взяли себе титул графов, а соседи, из Йеверланда, оставили древний титул, «вождь», нынче это редкость. Так вот, вождь Эдо Вимкен из Йеверланда имел сына-наследника Кристофора и дочь Марию. Вот на эту Марию ты и похожа. — И это по ней ты вздыхаешь уже который год, — отчего-то разозлилась Селина. — Ну при чем тут это, — смутился рыцарь. И продолжал: — Сына, ясное дело, готовили к управлению государством — Йеверланд невелик, но это абсолютно независимый край. Ну, а дочь — к удачному замужеству. Однако, достигнув восемнадцати лет, Кристофор умер, жена вождя скончалась еще раньше, а сам Эдо был уже слишком стар, чтоб жениться снова. Понимаешь, к чему я клоню? — Наследницей осталась твоя прекрасная Мария, — ядовито сказала Селина. Для этого она пришла сюда среди ночи, переодетая мальчишкой — выслушивать про эту бабу? — Да. Но женщина на троне — это ненадежно. Тем более, Мария, она… Она никогда не интересовалась государственными делами. Накричать на кухарку, тщательно выбрать платье — этим ее способности к управлению и ограничивались. Эдо понимал, что после его смерти будет много охотников забрать то, что плохо лежит. И вот Вимкен заключил договор со своим соседом, моим сюзереном, графом Этцардом… — Помню, ты рассказывал мне о нем тогда. — Да, я любил старика, да и он относился ко мне как к сыну, а не как к вассалу… Так вот, Этцард обещал, что один из его сыновей, Энно или Йохан, женится на Марии, и тогда два государства станут одним. Йеверланд будет защищен более крупным соседом, и Мария не останется в обиде. Когда вождь умер, граф стал опекуном Марии, а меня назначил дростом — управляющим Йевера, ее столицы. Потом умер и граф, и пришло время исполнять договор. — А сыновья старика так же обожали красавицу, как и ты? — По его лицу она поняла, что попала в больное место. — После смерти отца они подумали, что совсем необязательно жениться на сироте, чтобы завладеть ее землями, ведь можно просто отобрать их. Одно время я думал — они еще молоды, перебесятся… но они будто два бешеных пса! Селина, они губят некогда процветающий край! Разоряют деревни, бесчинствуют, и нет на них управы! Города стонут от их поборов, люди бегут в другие края. Энно и Йохан обрушились на Йеверланд подобно чуме… — А что же твоя любезная Мария, как же она позволила это? — Она все надеялась, что они исполнят договор, который подписал их отец. Однажды они явились к замку, и она, надев лучшее платье, вышла встречать их, в полной уверенности, что сейчас последует сватовство. Я тоже был там и подозревал, что они приготовили какую-нибудь гнусность, но представить такое… — Рассказывай, — ей отчего-то стало жаль наивную высокородную дуру. — Они приехали с ватагой своих прихлебателей. Приблизившись к Марии, братья спешились, отвесили шутовские, преувеличенные поклоны. Оба были вусмерть пьяны, и я понял, что дело плохо. Но что я мог сделать, я, их вассал! — вскричал Бойнг с мукой. — Они приехали позабавиться, — проронила Селина. — О да… Сначала они просто насмехались над ней, ее отцом, ее родом… А когда она напомнила им о договоре, Энно толкнул ее к брату со словами «вот и женись на ней»! Йохан подхватил эту мерзкую игру, и толкнул ее в сторону Энно, приговаривая «женись на ней сам»! Они толкали бедняжку друг к другу, пока та не упала в холодную грязь в своем праздничном платье… А я стоял и смотрел на это! — Да, не повезло тебе — быть вассалом таких гадов… — Вдоволь поиздевавшись, они ускакали, а я поднял ее и отнес в замок. С тех пор она больше не вставала — то ли простудилась, выйдя в легком платье на холодный ветер, то ли разум ее помутился от унижения. А только она пролежала в горячке три дня и умерла. — О… я сочувствую тебе, — Селина и впрямь жалела его, от прежней досады не осталось и следа. — Но об этом никто не знает. При ней неотлучно была лишь горничная, это я устроил ее к Марии. Вход в ее покои охранял мой человек, и он послал за мной сразу же, посреди ночи. А за день до этого — понимаешь, всего за день до этого! — мой младший брат вернулся с ярмарки в Виттенберге и рассказал мне, что видел там женщину, похожую на Марию как две капли воды. Я сразу понял, что это ты. Вернее, мой разум надеялся, что это ты, а мое сердце знало это точно. Я решил, что мне послан знак, что это случай спасти разоренный край от погибели. Я велел тем двоим сказать слугам и челяди, что госпожа заболела заразной лихорадкой и будет пока оставаться у себя. Мы вынесли ее тело по подземному ходу и похоронили в саду, под кустами роз. Горничная съедает ее еду, мой человек стоит у дверей и никого не впускает к ней. Это надежные люди, я доверяю им абсолютно. По правде говоря, визитеров у Марии в последнее время и не было. А сам я сразу отправился за тобой — и мне повезло в первый же день. — Ты… собираешься выдать меня за нее?! — изумилась Селина. — Ты же актриса! Я видел — ты можешь сыграть кого угодно. — Ты хочешь, чтобы я заставила одного из братьев жениться на мне? — Я хочу, чтоб ты правила Йеверландом, как наследница Эдо Вимкена, Селина. Я хочу спасти эту страну от негодяев, разоряющих ее. — А почему ты сам не захватишь власть? — Я лишь дрост и вассал братьев Цирксена. Я не имею никаких родовых прав на эту землю, меня никто не поддержит. А тебя — да, ты законная наследница. Все твои вассалы стонут: они уже распробовали угощение братьев. Если ты покажешь, что намерена возглавить сопротивление и не отказываешься от своих прав, тебе будет на кого опереться. И я встану на твою сторону, помогу во всем. — Но ты утратишь дворянскую честь, если перебежишь от сюзерена. — Я утратил честь, когда смотрел, как два мерзавца унижают законную наследницу государства. Больше я не намерен служить им, мне все равно, как это называется. Если меня не будут уважать другие — переживу; главное, сам я снова начну себя уважать. — Бойнг, у меня здесь наконец-то налаженная жизнь, покой, богатство, процветающее дело… Кроме того, я отвечаю за благополучие более сотни людей! — А я предлагаю тебе куда более масштабное дело — отвечать за благополучие нескольких тысяч людей. Навести порядок в разоренной стране, дать отпор тем, кто покушается на нее, править и судить, строить и торговать… Возможно, воевать. Покоя я не обещаю, Селина. Счастья и благополучия не обещаю тоже — только попытку… и свою жизнь. — Но у меня ничего не получится! Я не знаю, как править страной, я не училась этому! — Ты умна и находчива, ты умеешь рисковать и виртуозно лжешь, а самое главное — ты знаешь, как завоевать доверие людей. А уж они сделают для тебя все, каждый на своем месте. В волнении она поднялась, прошлась по комнате, встала лицом к окну. Мысли неслись вскачь, чувствам не было названий. Он долго смотрел на ее хрупкую спину и вдруг спросил: — Ты… счастлива? Ответом было молчание. Она не шевелилась. — Селина…? — Госпожа фон Йевер, я бы попросила… — холодно и с долей высокомерия произнесла она, и к нему повернулась Мария, законная наследница Эдо Вимкена. Бойнг фон Олдерсум почтительно отвесил ей низкий поклон.

***

— Сколько туда добираться? — Ты хорошо ездишь верхом? — Не очень. — Тогда поедем на моей лошади, за неделю успеем. — А они продержатся так долго, твои люди? — Они сделают все для этого. — Тогда в путь! — А ты не хочешь… ну, собрать вещи, попрощаться? — У меня не должно быть никаких вещей, которые могут связать меня с Виттенбергом. Отныне все мои вещи — это вещи Марии. Единственное по-настоящему ценное — кольцо императора — всегда было с ней, висело на шее на прочной цепочке. Она промолчала об этом, а ему пояснила: — Прощаться мне не с кем: мой муж Ульрих любит свою железную птичку куда больше меня, мой помощник Хайнц вполне готов заменить меня в деле, а моя единственная подруга умерла. Когда я исчезну, они увидят, что деньги, драгоценности, дорогие наряды — все на месте, и не заподозрят, что я сбежала. Ну какая женщина в здравом уме оставит по собственной воле золотые побрякушки? Они решат, что со мной случилось несчастье. Поищут, посокрушаются, да и забудут. Она храбрилась, и он невольно восхитился силе ее духа. Хозяин гостиницы понял, что поступил правильно, разрешив пареньку разбудить рыцаря: письмо-то, видать, было важное, если тот собрался в дорогу прямо посреди ночи. У городских ворот никто не обратил внимания, что рыцарь, только вчера въехавший, выезжает со слугой. Подумаешь, нанял мальчишку — подумали бы стражники, если бы вспомнили об этом. Но они не вспомнили.

***

Они решили, что купят ей лошадь по дороге, а сейчас она сидела, прижавшись к нему сзади, обхватив руками широкую спину. Чувство было странным — она очень давно не была так близко к мужчине; кроткий Ульрих не в счет. Селина подумала, что Бойнг фон Олдерсум уже во второй раз вот так круто меняет ее жизнь. Вспомнила, как вечность назад взлетела в седло, приняв молчаливо протянутую руку. А ведь тогда он спасал ведьму, вдруг дошло до нее. И она припомнила, как добрейший Лукас Кранах, ее поклонник, будучи бургомистром, приговорил к смерти ведьму и троих ее сыновей. Несчастные мучились на высоких деревянных дыбах, а великий художник запечатлел сие поучительное действо на своей гравюре. Гравюра прекрасно продавалась, а в ушах Селины еще долго раздавались вопли казнимых. Она прижалась щекой к спине рыцаря и почувствовала, как тот напрягся. — Интересно, каково это — быть высокорожденной, — проговорила она. Спина расслабилась. — Я наблюдал за тобой на рынке. Ты раскланивалась с каждым встречным, как это делают горожанки. Аристократка кланяется редко: она нечасто видит тех, перед кем ей следует склонять голову; все кланяются ей. Поэтому она привыкла ходить прямо и не вертеть головой — все, кому нужно ее внимание, сами найдут способ попасться ей на глаза. — Интересно… я учту. Что еще? — Ты сама берешь все, что тебе нужно. Если уронила что-то, поднимаешь сама. Аристократка же с рождения привыкла, что ей подают все необходимое. Она выросла под устремленными на нее внимательными взглядами: слуги знают о том, что ей нужно, раньше, чем она сама, и спешат подать, приподнять, опустить, повернуть, закрыть или раскрыть. Если они не угадали, она приказывает вслух, но ей никогда не придет в голову взять самой. Если тебе понадобился кубок, который стоит перед тобой на столе, ты звонишь в колокольчик. Но не оттого, что ты зла и ленива, а потому, что не знаешь, как иначе. — Не очень-то веселая у них жизнь, как я погляжу. — Ты привыкнешь. Кстати, я полагаю, как жена печатника, ты грамотна? — Могу поспорить, я прочла не меньше книг, чем твоя аристократка, — обиделась она. И продолжала торжествующе: — И латинских, между прочим, тоже! — Вот это да! Ты посрамишь ученостью нас всех! Но не очень-то напирай на это поначалу — Мария не любила читать, да и письма всегда диктовала. — Это хорошо, не придется подделывать ее почерк. — Ты уже сейчас продумываешь все, на ход опережая меня, — восхитился он. Она покраснела от удовольствия — хорошо, что он не видел этого.

***

Путешествие было даже приятным. Они разговаривали, не переставая. Бойнг объяснял Селине устройство ее страны, рисовал словесные портреты придворных и слуг, давал им остроумные характеристики. Она мигом схватывала все — названия общин и имена старост, историю и особенности городов, родословное древо Вимкенов и подробности жизни бедной Марии. Чем больше она узнавала о привычках своего нового «я», тем больше недоумевала — отчего такой умный и хороший человек любил и, видимо, любит до сих пор такую пустышку? Но она не касалась этой темы — еще не время. Когда рыцарь в черном и его мальчишка-слуга прибыли на место своей последней перед Йевером ночевки, уже стемнело. Удивительно, подумал трактирщик: добрый господин разрешил пареньку ночевать с собой в одной комнате, а не отправил на сеновал. Селина же знала — Бойнг, как всегда, уступит кровать ей, а сам будет спать на полу, завернувшись в плащ. Но в этот раз она никак не могла уснуть, нервничала перед окончанием их путешествия: а вдруг всем уже известно, что Мария мертва? Тогда она просто вернется в Виттенберг, придумает что-нибудь — похищение, чудесное спасение… Хуже, если ее разоблачат потом. Чудовищная казнь… ее пробрал озноб, думать об этом не хотелось. А ведь это последняя ночь, когда они вот так — только вдвоем и свободны от всего… — Ты любил ее, да? — Как сказать… — Он тоже не спал. — Когда был юнцом — влюбился как дурак, да. Я был не ровня ей — старик Вимкен был вроде графа, моего сюзерена, ему принадлежало целое государство, хоть и небольшое. А у моего отца — только Олдерсум, селение у моря с маленькой крепостью. Я и мечтать-то о ней не должен был… но мечтал. Когда мы с тобой повстречались, я, наверное, сказал ей не более дюжины слов — «с добрым утром», да «великолепная погода». А она, скорее всего, вообще не отличала меня от других людей Эдцарда. — Не может быть, ведь ты красавчик! Он рассмеялся: — Не все разделяют это мнение! — А что было потом? — А потом была ты. Она замерла. Он молчал, и она не выдержала: — Ну, я-то не имела особого значения, не так ли? Бродячая комедиантка, с которой ты переспал, вообразив, что она — почти что твоя Прекрасная Дама! Она и сама не знала, какую глубокую рану оставила в ней эта обида. — Я долго искал тебя тогда — не мог понять, что я сделал не так, чем обидел тебя. Не знаю, как ты умудрилась не оставить следов, я прочесал всю округу. Ведь мне показалось, что тебе… было не так уж плохо со мной. Теперь молчала она. Мстительно, злобно. — Я вернулся домой, и уже сам не знал, о которой из вас думаю больше. Сначала ты напомнила мне ее, а потом — потом она все время напоминала мне тебя. А потом меня назначили дростом Йевера, мы стали видеться чаще, и я хорошо узнал ее. — И — совсем потерял голову? — Да нет, наоборот, — усмехнулся он. — Мария оказалась неумной, спесивой и капризной особой. С ней не о чем было говорить — она не интересовалась делами города, а бесконечно беседовать о нарядах не мог я. Когда Энно с братом начали свои набеги, я пытался вразумить ее, уговаривал объявить себя правительницей и взять власть в свои руки, но она твердила лишь одно — один из них обязан жениться на ней, обязан, обязан, обязан… И знать больше ничего не хотела. Мне было жаль ее, когда я нес ее в замок, в беспамятстве, всю измазанную грязью… И я поклялся себе, что не дам этим безумным псам попирать ее права. Потом она умерла, а я услышал о тебе. И подумал — это мой шанс сделать все правильно, шанс спасти страну. И увидеть тебя еще раз. Она все молчала, потрясенная услышанным, и тогда он, усевшись на своем плаще и глядя на нее, спросил сдавленным голосом: — Почему ты сбежала от меня тогда? — Потому, что была чертовски несчастна и зла на себя… нет, дело не в тебе… то есть, не только в тебе. Видишь ли, я была по-девчоночьи влюблена в одного комедианта. Бегала за ним, как дура, покрасила собаку зачем-то… — Ты покрасила собаку, чтоб понравиться мужчине?! — Ну да, не смейся! Но она уже хохотала сама. — Ему предсказали, что он влюбится в ту, на руках у которой будет зеленый пес. Идиот верил в эту чушь — что мне оставалось делать?! — Ну, разумеется, красить собаку — что же еще!!! Ей уже давно ни с кем не было так хорошо. Просто смеяться — это так здорово. — Ну вот, в итоге пес удрал к бывшей хозяйке, ты сам видел, а мое сердце было разбито. — Так вот в какой тяжелый момент я попался тебе! А я-то, дурак, думал, что приглянулся такой удивительной девушке! — Вот еще! Нет, ну и приглянулся тоже, конечно, иначе я бы... Оба опять неловко замолчали. — А потом, я думала, что это я приглянулась тебе, что ты влюбился в меня во время представления… А оказалось, ты просто хотел переспать с той, что похожа на твою настоящую возлюбленную. Она отмахнулась от его протестующего жеста. — Мне стало обидно, что сама я никому не нужна и ничего не стою, так что я переоделась мальчишкой, отрезала косу, обокрала тебя и ушла в монастырь. — Ты была монахиней?! — Откровенно говоря, я была монахом. Точнее, послушником. В Маульбронне, слышал? — Что-о-о?! И она рассказала ему все, всю свою жизнь. Про доктора Фауста, Миху и убийство ключника. Про Уве-Солдата и Шарля. И пока она рассказывала, будто старая кожа слезала с нее и осыпалась прахом. Она изображала в лицах все, что с нею происходило, плакала от боли и унижения, рычала от ярости — делала все то, что не позволяла себе делать тогда. Избавлялась от липкости крови на руках и льда в сердце. Бойнг фон Олдерсум сидел теперь рядом с ней, слушал, качал головой, обнимал ее, гладил по голове и вытирал слезы. На этот раз она плакала по-настоящему — некрасиво, шмыгая носом и подвывая. Потом пришла очередь Франкфурта, и она, не выгораживая себя, как на духу рассказала, сколь некрасиво обошлась с купцом Гизе. Она умолчала только о том, кем оказался Шарль — потому, что это была не только ее тайна. И наконец, она добралась до Виттенберга и сделки с Мельхиором Лоттером. — Ну вот, теперь ты знаешь, какой женщине ты предложил Йеверский престол. Еще не поздно передумать — я могу отправиться назад, а ты останешься верным вассалом и дростом Йевера. — Теперь я как никогда уверен, что нашел правильную женщину, — прошептал он. — Я предлагаю тебе не только престол… Я предлагаю тебе себя — мою жизнь. А сердце мое уже давно принадлежит только тебе… В темноте ей не было видно его глаз. Тыльной стороной ладони он погладил ее щеку, еще мокрую от слез. Селина затаила дыхание. Что-то в ней отозвалось на это прикосновение, что-то давно забытое, казалось, навек утраченное в те минуты, когда голова ее билась о серебряный кувшин. Она несмело потянулась за его рукой, желая продлить ласку, чтобы уловить тот слабый сигнал, который посылало ее тело. И он правильно понял ее — на этот раз правильно.

***

— Я никому не отдам тебя, никому! — судорожно, как в бреду, повторяла она, обнимая его изо всех сил. — Да кому я нужен, — счастливо смеялся Бойнг, сам удивляясь, как же он до сих пор жил без этой женщины. Без этой сумасшедшей, неистовой, ненасытной женщины с узким белым телом, которой все было мало. — Как же я жила все это время без любви? — отозвалась она на его мысли. Он даже не удивился этому совпадению — так и должно быть, когда люди созданы друг для друга. — Селина, ты не сможешь наверстать все эти годы за одну ночь! — Но я, по крайней мере, попробую! М-м? М-м-м?! — Когда она начинала пробовать, отказать ей было невозможно. Он уже успел понять, что не умеет ей отказывать.