Слепой художник

      Дома я рвал все свои рисунки, которые богатые глупцы называли картинами. Рвал бумагу и ломал кисти с карандашами. Я был обессилен от ярости и обиды. Мне казалось, что я готов крушить и ломать всё, что попадётся на моём пути. Но не делал этого. Как только я подходил к чему-то, что не касалось творчества, это необъятное желание пропадало. Упав в самом углу на гору кусков цветной и белой бумаги, слезы водопадом стекали из моих незрячих глаз. За что так больно? Почему мне не повезло в этой жизни? Как так вышло? Неужели такова моя судьба?       Встав с кучи хлама, я медленно, по стенке, пошел на улицу. Судя по запаху дыма и парфюма, я догадался, что передо мной стоит Данила. — Не реви. Вот, возьми лучше это, — он берет мою руку и сует между пальцев сигарету. — Не буду. И вообще не реву я… — Будешь. Кури.       Делаю затяжку, отчего захожусь в рваном кашле: — Фу! Как это может нравиться? — Потом поймешь, если будешь курить. Что теперь делать будешь? Мать в бешенстве. Как я понял, она пошла бухать. — А отец? — Ему, откровенно говоря, похуй. Она его заебала. Сидит на диване и читает свою сраную газету. Хотя он не обойдет это поступок стороной. Сам понимаешь, — Даня никогда не жалел своего красноречия в сторону родителей. — Погода плачет вместе с тобой, — я слышу, как он незло усмехается. — Ники! А ну подойди ко мне! — крик отца. — Вот это поворот событий! С чего вдруг этот овощ тебя позвал? Не дай Бог…       Я молча развернулся и пошел в гостиную. — Ники, эх, парень…       По голосу понимаю, что он совсем близко. Не могу определить, где точно. Звук доносится где-то слева, но я не уверен. — Иди сюда. Ты меня слышишь?       Я иду на голос, вытянув руки перед собой. Он смеется надо мной? Но его голос звучит абсолютно доброжелательно. Это так странно. Может, он хочет узнать, дойду ли я до него целым? Или для него это очередное развлечение?       Я дохожу до дивана, как мне кажется. — Молодец. Садись.       Моему удивлению не было предела. На ощупь натыкаюсь на его колено и сажусь рядом. Мне невероятно неловко и страшно от того, что сейчас будет. А я чувствую, что всё это хорошим не закончится. — Мамаша твоя рассказала, что произошло в галерее. Ты сорвал несколько сделок. Ты в курсе?       Я молчу. Смотрю прямо перед собой, сидя на краю мягкого бархатистого дивана, который буквально проглатывает меня внутрь. Отец должен был уже утонуть в нем. Тогда это спасло бы меня от чего-то страшного. — Тебя надо наказать. Ты это понимаешь?       Я молчу. Страх сковывает мои движения. Слышу удар двери. Данила вернулся. — И как мы тебя наказывать будем?       Я молчу. Меня поглощает напряжение. Хочется убежать, скрыться, пропасть. — Оставь ты его в покое уже. Вы его вечно ни за что наказываете… — голос Данилы обеспокоенный. Видимо, он тоже чувствует, что это всё хорошим не закончится. — Сейчас и тебя накажем за то, Данила, что суешь свой кривой нос везде, — его голос напоминает спокойного удава, ползущего кого-то придушить. Этот кто-то — я. Данила не отвечает. Отец обращается ко мне. — Ты будешь голодать весь день и сидеть у себя в комнате, — он резким движением сковывает мое запястье жирными короткими пальцами и тащит за собой. Слишком быстро. Я спотыкаюсь. Но все же наказание чересчур доброе. Это тоже странно… — Оу, ты думаешь, что на этом всё? — отвечает словно на мои мысли отец, сжимая руку сильнее, — Не переживай, моё наказание будет гораздо веселей чем то, что придумала твоя мать.       По телу поползли мурашки и начало трясти от страха. Тот голос, которым было оглашено указание, не внушал ничего хорошего. Какое наказание? Как? Почему? За эмоции тоже наказывают? Это разве справедливо?       Хотя, о чём это я? Разве в моей жизни было хоть что-то справедливое?       Мы оказываемся в моей комнате. Слышу щелчок замка и за ним — звон металлической пряжки на кожаном ремне. — Раздевайся, — одно его слово сковало меня, как кандалы. Его голос злой, удушающий, мерзкий. — Пора тебя серьезно наказывать. Нам денег не хватает, а ты делать ничего не хочешь. На пиво папке своему не можешь денег дать. Будешь, значит, так отрабатывать свои косяки…       Я прижимаюсь к стене и ползу вдоль неё. Страх черной веревкой связывает и парализует тело. — Ты что, ещё и глухой?! — дикий животный вопль, наполненный голодной медвежьей слюной. — Раздевайся, я сказал! Я сейчас быстро отполирую твой зад всем, чем только пожелаю.       Не могу даже закричать. Никто не услышит, даже если смогу вскрикнуть. Закрадываются мысли, что, даже если бы я докричался, меня никто бы не спас. Вместо этого только выдавливаю из себя что-то похожее на загнанный птичий свист.       Страх овладел мной. — Не хочешь сам, тогда я тебя раздену. И будет хуже. Намного хуже, — слышу тяжелое приближение.       Понимайте, как хотите эту ситуацию. Но я её понимал по-всякому. От этого недочеловека можно ждать всё, что душеньке не угодно.       Позвоночником упираюсь в подоконник и вскакиваю на него. Туша со звериным воплем и полуспущенными штанами предельно близка. Слышу, как кто-то пытается открыть дверь.       Грохот.       Жирные грубые лапища держат меня за щиколотки и тащит вниз. Падаю, ударяясь виском о угол рядом стоящего стола. Звон в голове как от десяти колоколов, словно я в каком-то огромном соборе.       Лапищи продолжают тащить меня за ноги на кровать. Не могу сопротивляться. Тело не слушается. Начинаю биться в конвульсиях. Слышу, как открывается дверь. И звуки исчезают. Но все как всегда черным-черно.