Слепой художник

      Пламенный закат касался своим кровавым светом золотой пшеницы, с которой так ласково играл ветер. Я все это видел… Я видел все виды красных переливов и золотых бликов. Я видел, как ветер играл с колосьями и трепал мои волосы. Я видел все без исключения. Как я понял, что это была пшеница? Она звенела так же, как в детстве. Я слышал этот звон. Может, я наконец-то умер. Может, сама мать природа сжалилась надо мной.       Но огонь яркого неба разрезало черное нечто на две половины. Это нечто было похоже на ладонь с костлявыми пальцами смерти, которая была окутана адским дымом. Эта «ладонь» тянулась ко мне, накрывая собой колосья, отчего они тут же чернели. Но неожиданно вся дымка исчезла от сильного порыва прямо вниз, выдирая колоски с корнем из земли, снося практически все на своем пути. Только я… Только я оставался стоять.       Я чувствовал, что мои волосы беспорядочно треплются. Но ноги были словно прибиты гвоздями. Я не сдвинулся с места. Эта «рука», которая так стремительно приближалась ко мне, неожиданно окаменела, разорвав на мелкие части облака. И резкая боль пронзает грудь в двух местах. Несколько раз. В перерывах между болезненными приступами «рука» рушится. Камни падают, каким-то странным образом не задевая меня. Но я не могу сдвинуться с места. Хотелось бежать, но я просто стоял.       Равномерный писк, с определенной периодичностью, стал оглушать меня. Все стало размываться в моих глазах и быстро превращаться в черноту. Я начал кричать, умолять остановить это… Но никто меня не слышал.       Голоса.       Не совсем точные. Туманные. Голоса, которые говорили обо мне. Они становились все более четкими. Мне осталось понять и смириться с тем, что меня вытащили из объятий костлявого нечта с косой. Да только косы никакой не было. Лица оно тоже не имеет. Оно в буквальном смысле касается нас. Но мы не видим этого независимо от того, слеп ты или же зряч… — Ники, как ты себя чувствуешь? — совершенно незнакомый женский мягкий голос.       Я молчу. Чувствую знакомые теплые руки, которые держат меня за локоть.       Роза. — Это из органов опеки… Они… — Роза… — Все хорошо, Ник.       Я прекрасно понимал, что все плохо. Это слышилось в её голосе и чувствовалось в её прикосновении. — Меня эмансипировали! Здорово, правда? — Потрясающе… — я вложил в это слово все свою беспристрастность. Это определенно означает, что мне прямая дорога в детский дом. — Даня уехал. Я даже не знаю куда. Просто ломанулся. Собрал вещи и «прощай»…       Я молчу. Мне нечего сказать. Дверь в палату открылась и внутрь зашло человека два.       Я напрягся. — Это… Это из органов опеки… Они… — Меня зовут Мария Владимировна. В данный момент ты находишься под опекой нашего заведения, где живут дети, которые остались без родителей. Хотя Роза могла бы взять опеку на себя. Но она отказ… — Эм, я не… Я не могу просто. Ну… Опыт… Деньги… Я…       Я одернул от неё руку: — Не оправдывайся. Кому нужен такой груз, как я. Я понимаю тебя. — Ты не груз! Ник! Прекрати! Тебя возьмет какая-нибудь замечательная семья. Они будут тебя лю… — Никто. Меня. Не. Возьмет. Ты так говоришь, будто я забитая собака в питомнике, которую скоро усыпят.       Молчание, которое разрывает душу на маленькие кусочки. — У тебя случилась остановка сердца из-за кровоизлияния в мозг от сильного удара. Помимо этого, сильные смещёния позвонков. Боль неизбежна. Но сейчас все в порядке. Ты идешь на поправку, — ещё один незнакомый голос. Женский, но серьезный и более грубый. — Скоро мы тебя выпишем. — А где мои родители?       Запах сильного удивления повис в воздухе. Кажется, его можно потрогать рукой. — Они задержаны… Почему ты вообще спрашиваешь? — Они не виноваты в том, что я родился таким ущербным инвалидом… — Работа с психологами однозначно потребуется… — отметила словно для себя женщина. — Не нужны мне никакие психологи! Я хочу домой! — мои резкие движения в момент фиксируются жесткими руками… Знакомое чувство… Жесткие уродливые ладони. Пальцы колбаски. Только теперь их вдвое больше. Они сковывают мои движения по рукам и ногам.       Я начинаю кричать и биться в истерике, пытаясь вырваться из этого плена: — Папа! Умоляю, не надо!       Что-то кольнуло на сгибе локтя. Я уже не мог извиваться, как уродливое нечто, желающее свободы. Все тело парализовало. Возникла немыслимая тяжесть. Затем её сменила блаженная невесомость…