Слепой художник

      Настал тот день, когда я стану жить в тесной комнатушке с другими, такими же несчастными, никому не нужными мешками мяса и костей. — Ник. У нас есть традиция. Мы можем исполнить одно твоё желание перед тем, как ты будешь жить с нами! — задорный голос Марии Владимировны. — Ну, разумеется, если это в наших силах, — по её угасающему тону было ясно, что дети просят нечто невыполнимое. Например, родителей. Жестоко. Больно. Обидно. — Альбом, карандаши, краски и кисти. — И… это все? — Да. — Ты уверен? Несерьезное желание. Передумать потом не удастся, — она явно испытала удивление. Ну да. Слепой уродец просит предметы для рисования. — Более чем. Мне больше ничего не нужно. — Что ж… Ладно, твоя воля. А сейчас пойдем. Я проведу тебя в твою комнату. И, конечно же, познакомлю с соседями. Женщина придерживала меня за мой костлявый локоть и говорила, когда на ровном полу возникали препятствия в виде порогов и лестниц. Несколько раз я споткнулся, но, к сожалению, не убился.       Мне придется долго заучивать многочисленные ступени и повороты. Я услышал грохот и шепот. Потом бег, который удалялся от нас, как сыпавшиеся камню на мостовой. — Вот хулиганы. Носятся. Уже увидели тебя. Сейчас всем рассказывать будут, а ты только пришел.       Молчу. Не знаю, как реагировать. — Вот и комната твоя. Здесь твоя, так сказать, стая.       Но, помимо этой «стаи», вокруг толпились ещё куча пар ног. А то и не пар. Скрип металла и резины свидетельствовал об инвалидах. Шепот больно вгрызался в мой мозг. Они думают, что говорят достаточно тихо. Но это не так. У меня слишком хороший слух, о чем я часто жалею. — Какой же он худой… — Его глаза… — Какие они страшные. — Кости торчат. Фу. — Кукла.       Желание провалиться сквозь землю было едва преодолимым. — Заходи. Что встал как истукан? — женщина резко дернула меня за плечо. Моя сумка валялась уже на кровати, к которой меня подвела Мария Владимировна. — Расписание тебе озвучат, надеюсь… Краски, карандаши и всю эту требухню принесу завтра… А, и ещё! Поинтересуйся правилами местными… Прошу всех любить и жаловать, Ник. Ну, все, я пошла. У меня есть дела.       Она тут же перестала казаться милой и доброй. В одно мгновение она изменилась, оказавшись на своей территории.       Я слышал удаляющийся цокот каблуков по полу.       В этот момент я представил её в образе той жуткой «руки», разрывающей небо. Но сразу же одернулся. Рука имеет другую роль. А эта толстая женщина фактически спасла меня. По крайней мере, она так считает, так почему и я не могу так считать?       Я сидел на кровати, молчал, не двигался и смотрел в одну точку в черноте.       Чувствую на себе несколько пар глаз, которые с интересом осматривали меня. Потом они начинают приближаться и безо всякого стеснения ощупывать. Даже руки под футболку засовывали, чтобы притронуться к моим ребрам и груди. Я начал вжиматься в стенку. Что в таких ситуациях вообще нужно делать?       Страх сковывал движения, обнимал и свешивал ножки с шеи. Я даже толком не смог отпихнуться от этих прикосновений, которые словно душили меня. — Хватит! — громкий голос парня, словно лавина обрушился на меня и одернул десятки рук сразу. — Посмотрите на него! Он как загнанный и забитый пес. Чего пристали? Уберите свои культяпки! Это ему можно вас трогать, а не наоборот. Он слеп, как крот! А вы-то что?       Он был так близко, что я чувствовал жар, исходящий от него. Кажется, протяни руку, и можно потрогать его, пощупать. — Вставай! — его приказной тон чуть не оглушил меня. Не дожидаясь моей реакции, он резко схватил меня за кисть руки, вытаскивая меня из пучины пальцев-червей, которые все пытались прощупать меня до костей.       Мы, видимо, вышли из комнаты. Я споткнулся о порог. Слишком быстро. Чересчур. Я спотыкаюсь через шаг. Он не говорит ни слова.       Вдалеке звук такой, будто там лестница. Я пытаюсь тормозить. Парень волочит меня за собой, словно тушку пристреленного оленя. Мы по-прежнему приближаемся к лестнице. Несколько человек бегут за нами. — Меня зовут Антон, — неожиданно выпалил он куда-то не в мою сторону и продолжил нестись сломя голову.       Мы останавливаемся прямо у лестницы, и я чуть ли не падаю вниз. Но Антон намертво вцепился в мои руки, отчего я буквально висну в воздухе. — Ну ты и пушинка. Инерция несет тебя вперед слишком сильно, — он заходится в смехе с кашлем, присущим курящим людям, и сильнее сжимает мои запястья. Его и мои пальцы начали холодеть от такой силы. Возможно даже посинели.       Мы начали спускаться вниз. В конце пути мы, кажется, оказались в каком-то большом зале. Всюду раздавалась музыка, которая, хоть и казалась нескладной, исполнялась виртуозами: люди пытались воспроизвести что-то свое, перекрикивая друг друга своими музыкальными инструментами. Флейта явно проигрывала виолончели и скрипке, скрипка проигрывала виолончели, а виолончели, в свое время, — пианино. Только гитара и пианино не могли перекричать друг друга. Те, кто ими управлял, явно знал свое дело в отличии от тех, кто пытался удивить своей игрой на флейте, грустной скрипке и расстроенной печальной виолончели. Я не только слышал музыку, но и видел. Я лицезрел плач струн, наблюдал за мелодией, которая походила на горный ручеёк. Оцепенение в первый раз в жизни показалось таким приятным и сладким. — Эй! Что встал? Заслушался этим дерьмом? Это отстой! У меня кровь из ушей идет. Я бы на гитарке хотел научиться играть, чтобы перекрывать этот шлак. Но это учить надо… А ты хоть что-нибудь умеешь? — Я… Да так… Рисую немного… — Ты?! — его смех на фоне оглушающей тишины чуть не раздавил меня. Мне казалось, что весь мир обращен на меня с жалким видом, выражающий в придачу и сочувствие.       Стены вдруг начали кричать и давить, нависая надо мной, пытаясь вдавить меня все ниже и ниже. Смех утих, но от этого легче не стало. Я боялся сделать шаг куда-либо: словно, сделай я шаг, упаду в какую-нибудь беспросветную мглу. Во мглу презрения и жалости. Те самые чувства, которые были обращены ко мне всю мою жизнь. — Ну что ж, пес… Ники… Нарисуй нам что-нибудь. — У меня нет ничего для этого. — Так ты возьми. На столе, — усмешка с издевкой была очевидна. — Ты знаешь, что я не смогу этого сделать.       Он явно задумался над ответом.       Шорох. — Антон! Ты идиот! Твои шутки не смешны. Над тобой никто не ржет, что ты косой и кривой урод. Что ты к парню пристал, жлобяра, — приближающийся женский голос, который явно умеет запевать оперы… настолько он был мелодичен и певуч. Холодный подол её платья мягко коснулся моих голых щиколоток, заставив меня одернуться. — Лиза, — возможно, она протянула мне руку. Но я не заметил этого. — Ладно. Извини. Извини Антона. На самом деле, он очень неплохой пацан. Но иногда хочет выпендриться. Так что забей на него.       Молчу. Общаться с людьми мне удается плохо. Очень плохо. — Вижу, ты не очень общительный. Истукан. — Извини, — все, что смог выдавить из себя.       Хочется притронуться, чтобы понять, как она выглядит. Когда моя рука была близка к её волосам, я резко одернулся. Что это я… забываюсь. — Я понимаю. Ты слеп. Тебе надо ощущать, чтобы понять что-то… — она взяла мою ладонь и подвела её к прядям, видимо, темных кудрявых волос, рассыпанных, как лозы, на груди и плечах. Я трогал их и вспоминал Розу. Но эти волосы были жесткими и сухими, как солома. Параллельно я стал теребить свои. Они уже начали отрастать и не были такими короткими, как раньше. Мои оказались значительно мягче. Это удивляло. Ещё и темнее. Лиза стала повторять мои действия и тоже трогала кожу и волосы. — Я даже не могла подумать, что это так интересно, — тихий смешок сорвался с её пухлых малиновых губ.       Я не удержался и улыбнулся в ответ.