Слепой художник

— Как спалось? Мне пришлось выгуливать Джека сегодня утром, –возмущенный Женин голос хоть как-то разряжал обстановку.       Пока Ангелина и Артур беседовали в дверях с врачом, я с Женькой пытался облизать свои локти. –О, черт, как ты это сделал?! — парень засмеялся, когда я смог лизнуть изгиб руки изнутри. — Обалдеть! Ой…       Судя по его «ой», на нас пялились те, кто стоял напротив. А я всё продолжал изгибать руку и тянуться к ней, пока Женя не одернул меня.       Неловко молчание. — У Вас…очень…взрослые мальчики, — грубый голос хирурга прервал неловкое молчание. — Знаете, моя мама говорила, что мужчины взрослеют после сорока пяти, — серьёзно произнесла Ангелина. — Психологи так писали. Она, кстати, должна через неделю приехать… — Мама? — я поднял голову на голос женщины. — Ну, бабушка, — объяснил Женя. — Она клевая. Пирожки херачит ваще отпад. — И я с ней познакомлюсь? — Конечно! Ты её заценишь. — Так, все! Идет подготовка к операции. Выйдите все из палаты. Сейчас поставим капельницу, — медсестра вытолкала Женю из помещения. — Ложись и расслабься.       После того, как воткнули эту трубку, меня переложили на койку-каталку.       Пялясь в предполагаемый потолок, я почувствовал движение. В коридоре Ангелина взяла меня за руку, поцеловала в лоб и успокаивающе прошептала: — Все будет хорошо. Мы будем ждать тебя здесь. Операция долгая… Семь часов. Но мы будем ждать тебя тут. Все будет замечательно… — её рука соскользнула с моей, и голос стал удаляться. — Все. Приехали.       На меня надели маску и сделали какой-то укол. Вот теперь я стал чувствовать страх, потому что я перестал контролировать свое тело. — Успокойся. Все хорошо. Больно не будет. Сейчас ты уснешь… — мужской голос стал размываться, пока не обратился в пустоту…

***

      Касаюсь ногами холодного камня. Слышу, как проезжают мимо меня машины. И вдруг чернота обретает безумные цвета. Розовые трамваи, синие машины, салатовая трава…       Цвета чрезвычайно ядовитые и безумно яркие. Аж глаза режут. Звуки становятся все громче. Они уже практически оглушают меня.       Я падаю на колени и кричу, пытаясь заглушить ужасный звук, как бы это не выглядело со стороны глупо.       Но неожиданно все резко смолкло. Исчезло.       Я уже стою в белом коридоре. Он темный, и только бледные лампы позволяют понять, что стены белые, как снег.       Встаю и делаю несколько шагов вперед. Затем ускоряюсь. В далекой темноте вырисовываются очертания двери. Бегу к ней. Дыхание сбивается. Тяну ручку двери на себя…       И ослепляющий белый свет бьёт в глаза, заставляя зажмуриться. Делаю несколько шагов назад. Это же не тот «белый свет в конце туннеля»?       Знакомые голоса. Те мерзкие голоса, которые вызывают дрожь в коленях: — Никита, пойдем. Тебе пора. — Мама? Папа? Что вы тут делаете? Куда? — кричу я, лихорадочно осматриваясь по сторонам. — Тебе пора! Немедленно пошли! — голоса становятся все более строгими и злыми. — Я не пойду. Вы мне больше никто! У меня есть родители! Настоящие! Они любят меня! И заботятся обо мне! — ЭТО ЛОЖЬ! Заткнись! Ты жалок… — резкая боль в груди отпихивает меня куда-то назад. — Нет! Мы — семья! — как гром среди ясного неба, это слово сотрясло мой внутренний мир. Семья. Вот оно… Это слово, которое так усердно скрывалось и замалчивалось…       Я бежал прочь. Назад. В самую темноту. Крики оборвались. Я уже не чувствовал пола. Я не чувствовал ничего…