Слепой художник

      Снова невнятные голоса, но все та же устрашающая тьма. — Ники! Как ты?! Как ты себя чувствуешь? Скажи что-нибудь! — она… её такой теплый и полный беспокойства голос. — Не теребите его. Из-за остановки сердца парень медленно будет восстанавливаться.       Остановка сердца? Снова? Почему это опять происходит со мной? — Мы волновались! Операция шла дольше, чем вы сказали. — Прекрасно понимаю Ваше волнение. Все оказалось несколько сложнее, чем ожидалось. Я же объяснил… — Ма… — как в бреду шепчу я, — ма… Мама…       Тишина. Все молчат. — Мама? — спрашиваю я чуть твёрже.       А в ответ тишина.       Умоляю, кто-нибудь! Я не могу больше оставаться один в этой темноте! Я скоро сойду с ума! Спасите меня, вытащите из бездны! — Мама… — я стал лихорадочно теребить простыню в поисках её руки.       Страх… Звук равномерного пиликанья участился… — Мам, мне кажется… Или он говорит с тобой? — тихо шепчет Женя.       Ответа не последовало. — Мама, ты тут? Я все ещё ничего не вижу. Я не вижу тебя!       Теплая, знакомая рука сплелась с моей. Эта рука, которая обязательно вытащит меня со дна. — Я тут, Ники. Я рядом, сынок. Я тебя не оставлю… — её голос срывался на всхлипы.       Кажется, она плачет. Почему? Разве она не хотела, чтобы я её так называл? — Мама, я до сих пор ничего не вижу. — Все хорошо. У тебя бинты. Их скоро снимут, — мужской голос. — Папа? — Я тоже тут, — он улыбался. Я услышал это по его голосу.       Мерзкая тяжесть придавливала меня к постели. Будто меня засыпали камнями. — Мне не хорошо… Меня тошнит… — Покиньте палату. Ему надо отдохнуть, — строгий голос медсестры. — Но…       Я тяну руки в их сторону. Не оставляйте меня! Пожалуйста! Я не хочу снова оставаться один на один с этой темнотой, которая затаскивает меня в свои объятия. — Расслабься. Успокойся, — снова прохлада стала наполнять меня. Снова тишина и невесомость окутали периной мое тело.

***

— Ну что? Готов увидеть мир, Ники? Вид, конечно, в палате не то, чтобы шикарный, но… Так, не спи! Проснулись! — рука мамы обняла меня за плечи справа. — Я держу тебя, а то ты падаешь куда-то.       Что? Что происходит? Я все ещё в прострации.       Чувствую, как развязывают бинты у меня на лице. Свет тут же ослепляет меня. Я закрываю глаза, крепко зажмуриваясь. Подношу руки к лицу, чтобы потереть их, но их тут же одергивают за запястья: — Нет. Не трогай. Нельзя! — Ну открой их уже!!! — вопит Женя. — Я хочу узнать цвет! — Не могу, — шепчу я, ещё сильнее зажмуриваясь. — Слишком ярко. Вдруг я снова ослепну. — Ты ещё ничего не видел, чтобы ослепнуть. Да и мы же как-то смотрим. Ну, давай, не бойся, — поддержал папа. — Все нормально. Открывай. Мы занавесили окна. Твои глаза постепенно привыкнут к свету, — голос врача. — Не бойся. Смелее, — и медсестра тоже тут.       Я расслабляюсь. Никаких жмурок. И ещё пару секунд сижу в темноте… Мгновение истины… Открываю глаза…       Яркий свет. Все белое. Постепенно начинаю различать какие-то цвета кроме белого. И глаза уже не жжет так сильно.       Я вижу…       Я вижу папу, медсестру, хирурга, брата… Поворачиваю голову и вижу маму… — Вааааау… — восхищённо восклицает Женя. — Такие вообще бывают?! Или это фотожоп?! — Это гетерохромия. Встречается не часто, — пояснил врач. — Гетеро что? Гетеро — это когда мальчик с девочкой… Ну типа… Да… Ну вы поняли. Но они разные! — В этом и смысл. — Ааааа… Тогда понятно… Но посмотрите: они такие яркие! Точно фотожоп. Зеленый и голубой. Безумие… Это так круто!       Ничего не понимаю. Но… Я всех их вижу. Я вижу их! Я вижу все, что меня окружает.       Несмело поднимаю свои руки к глазам. О, господи… Это мои руки?       Мутная пелена делает всё расплывчатым. Слезы на глазах. Руки начинают трястись.       Утыкаюсь носом в волосы мамы, пытаясь сдержать себя от громких рыданий. — Эй! Ники, что с тобой? Что-то болит? Тебе плохо? — она обнимает меня и гладит по голове. — Ну, ты чего?       Выпутываюсь из её сетей золотых прядок. Смотрю на неё. Хочу вытереть слезы руками, но мне дают платок: — Только не три. Просто промокни. И скажи: что случилось? Больно где-то? — заботливо интересуется медсестра. — Я… — кручу головой, пытаясь увидеть всех сразу, и не могу наглядеться. — Я вижу… О, боже… Я вижу! Я вижу вас всех! — и слезы вырываются из моих глаз, маленькими ручейками скатываясь по моим щекам. — И себя вижу! Ахринеть… У меня такая бледная кожа по сравнению с твоей! — подползаю к Жене и подставляю свою руку к его, улыбаясь, как дурак. — А ладони… Ладони ещё светлее! И пятки!       Женя смеется: — Прикинь, да! Возьми зеркало, — он тянет мне стеклянный круг, окантованный в пластик. — Я чё, зря его из дома тащил? Специально для тебя! Думал, захочешь себя увидеть. Глаза свои, например.       Я смотрю на свое отражение. Бледная кожа, черные волосы, которые не очень уже короткие, но гладкие. Не знаю… Длина ближе ко лбу сантиметров десять-двенадцать. Сзади значительно короче. И с боков вроде тоже не длинные. Не как у девчонки. Ха-ха. Скулы. А щеки где? Немножечко курносый. С ума сойти… Я никогда не знал, как точно выгляжу. Глаза… Они разные! Это нормально? Левый — ярко-голубой, а правый — ядрено-зеленый.       Опускаю зеркало. Челюсть от увиденного отвисла. Смотрю прямо перед собой пару мгновений. — Ник? Зеркало херовое? Ну я притараню другое. Ты это… Только не расстраивайся. — У вас глаза одного цвета. А у меня разного… Это нормально? — смотрю выразительно на хирурга. — Да, вполне. Это называется гетерохромия. Своего рода мутация генов. Ничего особенного. Просто разного цвета глаза. Хотя и встречается довольно редко. Не то, чтобы прям очень редко… Примерно десять человек на тысячу. Но глаза действительно поразительно яркие. Будто линзы носишь. Завтра домой поедешь, а сегодня осмотрим тебя. Сердце твое проверим заодно, раз второй раз оно неожиданно прекращает работу…       На кресле каталке отвезли меня в какой-то кабинет. Там стояла кушетка и компьютер с кучей проводов у стены. А напротив кушетка с ещё более непонятной штукой, от которой тоже отходили провода и какие-то присоски, по типу зажимов. Не знаю, что это такое. Какой-то мужчина, тоже, кажется врач, развязывает футболку мне на спине. И показывает на кушетку возле стены.       Я лег на спину и наблюдаю за его действиями.       Доктор взял какую-то непонятную хрень, от которой отходил провод. Выдавив что-то прозрачное на эту хрень, он повернулся ко мне. — Это больно? Меня током не ударит?       Он почему-то засмеялся. Мама тоже: — Ты как пещерный человек. Эта штука позволяет посмотреть внутренние органы через кожу. Просто просвечивает. Иногда используют рентген или КТ, или МРТ. Но это в особых ситуациях. Эти штуки фотографируют тебя насквозь. — А там что? — я поднимаю голову и смотрю на те присоски напротив. — Там смотрят ритмы твоего сердца. Этот аппарат всякие острые загогулины рисует. Вот. Ты и туда пойдешь, — говорит мне мама.       Тем временем мужчина уже коснулся этой штукой моей груди и размазывал неведомую прозрачную жидкость.       Я опешил. Она очень холодная. Потом меня попросили лечь на левый бок и стали измазывать бок этим гелем. — Откуда ты все это знаешь? Ты была врачом? — Нет! Неужели ты никогда не был у врача? — она тепло смеется. — Только пару раз.       Женщина в белом халате щупала мой живот, слушала дыхание, мерила температуру. — И все? — она больше не смеялась. — Ну да. Если у меня была температура, кровная мать меня запихивала в холодную ванную. Говорила, что лекарства слишком дорогие, можно и так поправиться. — О господи, а после таких сверхгуманных методов Вы удивляетесь, что с ним не так и почему сердце не функционирует нормально, — покачал головой мужчина. — Тут у нас легкая сердечная недостаточность… И… Не уверен… Сейчас проверим. Вставай, — он похлопал меня по животу и дал салфетки стереть эту всю мазню. — Топай туда.       Я резко встал и почувствовал головокружение. — Все хорошо? — Д-да. Просто… Все как крутится. Странно…       Кажется, ноги подкашиваются. Сажусь обратно, чтобы отдышаться. — Вот оно. Это головокружение не ощущалось в связи с тем, что не было зрения. Нечему было вертеться в глазах. А слабость была иногда? — Ну да. — Ну да… — задумчиво подошел он ко мне и взял под локоть.       Я встал, не используя суперскорость, и спокойно побрел к другой прямоугольной плоскости. — А это… — Нет, это не больно, — он стал приклеивать эти присоски к моему телу, а к рукам с ногами — прищепки. — Не двигайся. Дыши ровно. И молчи желательно.       Открываю рот… — Цыц! Даже не думай. Молчи.       Рассматриваю все вокруг. Рассматриваю себя.       Поразительно. Все выглядит немного иначе, нежели я себе представлял. Совсем капельку… — Да. Явно проглядывается аритмия. Но ничего ужасающего нет. Болезнь протекает в легкой форме. В случае боли или сильных головокружений, доводящих до потери сознания, выпишу вам лекарства. А такие случаи могут быть сейчас, ибо его координация сейчас перестраивается. Его мозг начинает работать совсем по-другому. В общем, все ещё дело привычки.

***

      Я уперся носом в стекло машины и наблюдал, как проезжающие мимо автомобили сменяют друг друга. Сколько красок! С ума сойти! Какие высокие здания! Муравейники какие-то. Я оторвался от стекла, которое запотело от моего дыхания. Остались отпечатки ноздрей.       Женя разразился в хохоте: –Свин! Не надо больше так делать, а то следы остаются.       Мама обернулась на нас и улыбнулась: — Почти приехали. — В этих домах тоже живут люди? — спросил я, указывая на разноцветные дома за окном. — Да. Там очень много семей. У них квартиры с одной, двумя, тремя или, может, даже четырьмя комнатами. Но у нас лучше! У нашей семьи целый дом в распоряжении, — объяснил папа.       Больше никто не испытывал дискомфорта при произношении этих слов. Это было приятно. Семья. Я обрёл семью. — Приехали!       Выйдя из машины, я разинул рот. В попытке рассмотреть все и сразу, стал крутиться вокруг своей оси. Я даже не заметил, как большая, мохнатая, бело-серая собака с лаем летела на меня. Останавливаюсь за мгновение до… — Джек?       И он сбивает меня с ног, начиная радостно вылизывать мое лицо. Я начинаю громко смеяться и трепать шерсть на боках собаки. — Ахринеть. Все-таки он умеет смеяться. А то я уже думал, что в прошлый раз мне показалось, — Женя помогает мне встать.       Джек продолжает прыгать вокруг меня. Потом он убежал и вернулся с мячом в зубах.       Родители и Женя оставили меня наедине с собакой. Мы игрались, смеялись до того момента, пока мама не позвала нас в дом. Я насыпал псу целую миску корма, а сам сел за стол. — Он такой красивый! — восхищённо произнёс я, не отрывая взгляда от собаки. — И бешеный. Все-таки кошки лучше, — засмеялся Женька. — Кстати, пойдем вечером прогуляемся? Я тебя познакомлю с кое-кем. — Ладно. А с кем? — Увидишь. — Только не надо бухать, ради всего святого, — строго произнесла мама. — Да, мам. Мы же ангелочки, — парень состроил глазки и сложил руки в позе намасте. — Конечно. Знаю я вас… — Ну, поэту иногда нужно выпить, чтобы творить шедевры! — Поэту? — я удивился. — Да. Есть в компании один парень… Ты его увидишь.       Женя поел быстрей меня, поэтому, как только я зашёл в комнату, в меня тут же полетели шорты. — Собирайся. Сколько можно тебя ждать? — спросил Женя, при этом стоя в одних боксерах. — Это кого ещё ждать нужно? — А я что? А я ничего! Вот, почти переоделся.       Все же мы через некоторое время стоим на первом этаже и обуваемся. Я долго разглядываю шнурки на кедах, пока Женя не толкает меня в плечо: — Эй. Ты чё завис? Пойдем. — А… Да… Идем.       Когда мы вышли на улицу, меня ослепило яркое солнце. — А с кем мы встречаемся? — Да мои друзья. Им по восемнадцать-девятнадцать лет. Они клевые. С ними весело. А вон и они! — Привет! — Здарова, Женька. — Кто это? — Это мой брат. — Брат? Это тот который… — Так, все. Цыц всем. Это Ник. Ник, это Денис, — он указал на парня с каштановыми волосами и серыми глазами. Высоченный. — Это Тёма, и он поэт, которого я упомянул сегодня, — светлые волосы убраны в маленький хвостик. Тоже серые глаза. Они все какие-то жлобы. — А это Даня, — бритый широкоплечий парень с щетиной. Ему будто лет тридцать. — Привет, Ник! — Офигеть… — Что? — Глаза! Ну ничего себе. — Агаааа…       Наперебой восклицали они. Я невольно отвернулся от столь ярого внимания. — Нет, не отворачивайся. — Стесняшка-милашка, — смеются. Денис начинает трепать мои волосы. — Как насчет футбола или волейбола? — Я не умею играть ни в одно, ни в другое, — мало того, я даже понятия не имел об этих играх. Знаю только, что в футболе мяч ногами пинают, а в волейболе — руками. — Не парься — научим. Тёмик тоже не очень хорошо играет. Посмотри на него: ему бы только стишки писать, — смеётся Даня. — Эй!       Все снова смеются. Мы взяли мяч и пошли на поле. Но поле оказалось покрыто не зеленью, а асфальтом. — Будем осторожнее, — Тёмка. — Я к вам, парни, — ко мне и Тёмке подошел Денис. — Вам нужен профи. Вы, зайцы, не справитесь с этими двумя конями, — он указал на Женю и Даню.       Игра началась.       Денис пасанул мне мяч. Мне надо его в дальние ворота загнать? О, господи, эти двое бегут прямо на меня. Лечу как ультразвуковой истребитель по кругу, но приходится развернуться, так как там был Женя. Успеваю оббежать полплощадки, пока парни бежали напрямик. — Нихера ты быстрый! — обалдевает Данила, мимо которого я проскакиваю.       Слева от меня появляется Женька и собирается отобрать мяч. При виде его приближающейся ноги, я поскальзываюсь, перед падением успевая ударить по мячу. — Попал! — кричит Тёмка, подбегая ко мне. — Ахиреть… Я так не играю. Демон какой-то, — Данька в шоке.       Лежу на асфальте и тяжело дышу: — Что-то я… Устал…       Женя помогает мне встать: — Ага, у тебя сейчас сердечко встанет. Оно как бешенное колотится. Отдохни.       Я залез на забор и пытался отдышаться.       Ко мне подсел Тёмка: — Вот это ты показал им! Ты очень быстрый! — Правда? Не предполагал, что умею быстро бегать. Наверное, я просто испугался, когда они побежали за мной, — я рассмеялся.       Мой смех подхватил и Тёмка. Остальные трое гонялись друг за другом, пытаясь отобрать мяч. Они были похожи на маленьких мальчишек. Но тишина на заборе была гнетущей. Её неожиданным образом перебил Тёмка. Нужно было прислушаться, чтобы понять, что он нашептывает: — 

Дай обниму тебя напоследок. Ведь я уеду через двое минут. Вижу в блокноте пару заметок И ухожу на далекий маршрут. Чувствую, как автобус качает. И людей все больше вокруг. Солнце, кажись, все серчает, Лучи раздражают касанием рук. Каждый хочет почувствовать счастье, Но ускользает в момент Оно на фоне контраста. Понимаешь, ты мира пустой элемент. Каждому найдется замена. После боли отвратного чувства, Как изо рта ужасная пена… А в автобусе совсем уже пусто… Обиды рвут изнутри. В пустоту бросаю крики. За окном исчезают давно фонари. Хочется спрятаться в листах книги. Страдания неизбежны, Сердце так и будут драть Когтями острыми небрежно. И руки станут дрожать. Я выйду на остановке И пойму, что та не моя. Нет рядом ни домов, ни парковки, Ни слов, ни криков, ни пения воробья. Пустошь, деревья, поля. Тишина. Ствол, от листьев оголяя, Склонилась черствая, страшна. Присяду я под ней. Кора её со мхом пригреет. Замечу: ночи уж давно темней, И трава не зеленеет. Я — никто и я — нигде. Некуда пойти. Все тонет в нощной темноте. И остается все позади…

      Когда я повернулся, чтобы посмотреть на него, то увидел, как он малюет что-то огрызком карандаша на маленьком листочке. — Ого… Это ты сочинил? — А? Да… Ну… Просто… — Очень круто! А можно ещё послушать? — Я стесняюсь, если честно. Ха-ха… — Тёмка нервно почесал затылок. — Женя сказал, что ты читаешь, когда выпиваешь. — Да, бывает. — О, кстати! Давайте пойдем ко мне! Выпьем! — подбежал Денис. Видимо, он самый амбициозный из всех. Все поддержали эту идею.

***

      Мы подошли к высокому кирпичному зданию. Металлическая серая дверь со скрежетом поприветствовала нас. Мы зашли в лифт. Он ужасно трясся и скрипел. Я вжался в Женю, держа его за руку. — Ты чего? — Страшно… — Ути-пути какая прелесть. Такой милый пугливый мальчик, — опять Денис. — Мне уже семнадцать! — я возмутился. — Выглядишь, дай бог, на пятнадцать, — опять он.       Все снова смеются. — А пьешь тоже как пятнадцатилетка? — уже Даня.       Все уже ржут, как кони. — Я не пью. — Ну, посмотрим… — Я не буду! — Ты только попробуешь, — сказал Женя, выпихивая меня из лифта.       Ещё одна железная дверь, только теперь черная, со скрипом отворилась, приглашая внутрь. — Можете не разуваться. Тут не очень чисто.       Темный пустой коридор. Только одна лампочка свисала с потолка. — У тебя скромненько, — заметил я. — Да, нормально. Привычно. Экономно.       Мы прошли в одну из комнат. В центре стоял низкий деревянный стол. Рядом старый тканевый диван. Напротив дивана, перед столом, пара подушек на полу. Все. Больше ничего.       Тема сразу плюхнулся на пол. Я сел рядом. Остальные заняли место на диване кроме Дениса. Он пришел позже. Его руки были заняты бутылками и тарелками с бутербродами, чипсами и сухариками. Две тарелки из трех я опустошил в момент. — Нифига себе ты жрешь… И при этом все равно худой, — у Тёмы глаза навыкате. — Можно мне такой же метаболизм? — добавил Даня.       Тем временем Денис пошел за новыми бутерами.       Меня уже начали учить играть в карты. — Продул! Все, Ники, твоя бутылка пива, — Даня. — Я не буду. — А ты попробуй, — Женя. — Не…       И тут парни взяли меня за руки. Женька скрутил меня и прижал к себе, сдавив пальцами щеки. — Давай! Пей до дна, — парни кричали наперебой.       Хотел попытаться выплюнуть, но меня начали щипать за локти и колени. По коленям было особенно больно. Видимо, там были ссадины после футбола.       Вся стеклянная бутылка опустела. — Ну как?       Пару секунд я пытался вдуплить, что со мной произошло: — Не понял… — Значит, надо ещё! — Женя уже тянется за следующей бутылкой. — Нет! Не надо. Не хочу. — Ну тогда запей водой, — он дает мне прозрачный стакан.       Беру стакан. Чуйка на подвох не сработала. Залпом… Жжение раздирает горло. Начинаю кашлять. — Это что? Водка?! — Ха-ха! Какой догадливый!       Тема уже в стельку. Привстаёт на колени и поднимает стакан. — Всем тихо! Тёмка зачитает стих! — замахал руками Женя.       Молчание. Тишина. Ждем. — 

Громко плачут облака. Разбивая слезы об асфальт. Хоть и туча далека, Но капли той, как гор хрусталь. Скроет небо дуба крона, Ветви раздвинув, Как зубристая корона. Небесные кристаллы устроят лавину. И ветер одежду с веток сорвет, По стволу ударит и накренит, Жизнь у птиц отберет. Древо лишь корни в глубь устремит. Только бы выжить, Только б вздохнуть. Хрупкому телу Поднять бы изящную грудь. Как быстро кончается жизнь. Властна над ней лишь природа. Ствол треснул. Усмирилась погода. И бедное тело валится вниз, Раздирая нежную кожу. Кора разлетелась. Ствол сбросил одёжу.

      Все завизжали и захлопали в ладоши: — Это потрясающе! Молодец! Так. За это надо выпить.       Очередная бутылка пива уже опустела. Я пытался сконцентрировать взгляд на ней, но получалось что-то не очень. В первый раз попробовал алкоголь и уже вхлам. — Тёмик, давай ещё! — Не-не-не… Это все полное дерьмо. — А мы нальем ещё тебе. И станет не дерьмо, — Денис сел на пол, а я занял его место на диване.       Женя обнял меня за шею: — Слушай внимательно. Сейчас читать опять будет. — Итак, приступим, — Тёмка попытался встать, но получилось не очень. Ему пришлось сесть обратно. —

Полной грудью вдохну запах сосны. Ветер заиграет её листвой. Звуки скрипа слышны, Затем то сменится тишиной. Я упаду в обрыв, Буду долго лететь, И диких эмоций прилив Заставит меня уцелеть. Дубль: «два». Я снова стою, запах вдыхая. Засучу рукава, Коснусь травы, исчезая. И снова меня тянет вверх. Возвращаюсь, да, возвращаюсь. Дубль: «три». У виска револьвер. На осколки всё рассыпаюсь.

      Все опять орут и поднимают бутылки да стаканы. Для меня снова бутылка. — Женя, мне плохо. — Тошнит? — Не знаю. Я странно себя чувствую. — Чего? Плющит? — поинтересовался Денис. — Отведи его в ванную.       Женя встал и потянул меня за руку: — Пойдем.       Все плывет и я прошу: — Помедленнее, пожалуйста.       Выйдя в коридор, мы зашли в ванную. Все в плитке: пол, стены. Ванна с облупленной эмалью. — Раздевайся и залезай.       Я сбросил всю одежду в кучу и залез. Холодная вода побежала ручьями по телу. Волосы намокли. С макушки до пяток мокрый. Воспоминания нахлынули на меня вместе с водой…       Все кажется таким большим. Я тяну руки вверх, чтобы достать до стула. — Малыш, ты уже тут? Пойдем, пока мать не увидела.       Кто это? Роза? Руки аккуратно подтолкнули меня в сторону. — Ну что ты стоишь? Ники? Ники, очнись…       Голос пропал, картинка рассеялась.       Вижу перед собой Женю: — Ты в порядке? Завис так… Напугал. — А… Да… Просто… Просто вспомнился момент из детства. Не знаю… Очень странный момент. — Как себя чувствуешь? Поехали домой. — Ладно.       Он помог мне одеться.       Мы попрощались с парнями и вышли. На улице уже было темно. — Может, пешком пройдемся? Проветримся. — Уверен? Ну ладно.       Когда мы зашли в зеленую зону, сверчки создали необычайную музыку, окружив нас. Фонари вдоль каменистой дороги выстроились, как солдаты, которые, склонившись над пустотой, освещали путь, собирая подле себя мошек. А мошки, в свое время, старательно пытались избежать окружающую их тьму. В попытке разглядеть хоть что-нибудь, я вертелся во все стороны. Очертания домов все же прорезались в кромешной тьме. Деревья оставались неподвижными. Ветра нет. Тишина. Только сверчки… — Красиво… — Даааа… Может, попробуешь нарисовать? — Может быть.       Мы почти дошли до дома.       На качелях на крыльце дома качалась мама. Как только она увидела нас, то тут же вскочила с места: — Вы время видели?! Я волновалась! — Мам, все нормально, — уверял её Женя, подойдя ближе и крепко обняв её.       Я подполз следом.