Слепой художник

      На улице ни души. Весь парк пуст. Даже птицы не поют. Так странно. Беспокойство пробиралось в душу маленькими шагами. — Ники? Вот ты где!       Оборачиваюсь на голос, походивший на скрежет метала о метал. Отец? Но… Нет. Не может быть… Он спрятал свои толстые, как колбаски, руки за спиной. — Иди сюда, обними папку. Неужели не скучал?       Колени предательски затряслись. Не могу пошевелиться: пятки приклеились к каменистой дорожке. Холод чувствовался стопами, пробираясь до самого сердца. Я опустил взгляд на свои ноги. Я босой. Тоже слишком странно. С чего бы мне выходить в парк из дома босиком?       Тем временем мерзкое существо приближалось стремительно прямо ко мне. Хотелось бежать, но я не мог: я словно прирос к земле. — Ну что, сынок? Как ты без меня поживаешь? Хорошо? НАШЕЛ ПАПКЕ ЗАМЕНУ?! — последнее предложение он проорал мне прямо в лицо.       Вытащив из-за спины пистолет, он направил его на меня. Все. Это конец… Какого черта здесь вообще происходит?! Помогите! — Нет, не делай этого! — ору я, подсознательно зная, что это не поможет. — Скажи, что любишь меня! — приказывая, заявил мужчина.       Я молчу, пытаясь оторвать стопы от камней. Безуспешно. Мне словно приклеили к земле. — А ну быстро сказал, что любишь своего папочку!       Истерика заставляет онеметь полностью, начать трястись в лёгкой судороге. — Или тебе напомнить, как сильно любит тебя твой папочка? — он начал расстегивать ремень штанов, переходя к ширинке.       Твою мать… — Господи, прекрати! — я падаю на колени перед ним, слезно умоляя остановиться. — Я люблю тебя, папочка, только не делай этого! — Ты думаешь слов достаточно?! Ты должен ублажать меня так, как не делала этого твоя блядская мать! — он хватает меня за волосы, больно потянув меня прямо к себе.       Слезы градом скатываются по моим щекам. Меня мутит. Бессилие и беспомощность — вот что я чувствую. Я жалок и слаб. — Что застыл?! Открывай свой поганый рот, мерзкое отродье! — орёт он, тыча моим лицом прямо себе между ног.       Я молчу, не делая ни малейшего движения. — Ты ахринел, что ли?! Я тебе что сказал делать?!       Я еле поднимаю взгляд на его надменную рожу и как можно твёрже произношу: — Нет. — Что ты сказал? — Я сказал нет. Я устал терпеть это унижение, — я не знаю, откуда взялась во мне такая храбрость, но я был рад, что сказал эти слова, глядя в его надменные глаза. — Ах ты маленькая шваль… — он бьет меня по лицу ладонью с такой силой, что звук удара разносится эхом по парку, неприятно отдаваясь в ушах.       Но по-прежнему тут никого нет. Кроме нас двоих.       Я уже не в силах испытывать эмоции. Не в силах чувствовать боль.       Я проклят. Эти демоны никогда не отпустят меня. Они только глубже затянут меня на дно. — Пора кончать с тобой. Ты не оставляешь мне другого выхода: я выебу твой труп, — он направляет пистолет прямо мне в сердце и нажимает на курок. Чувствую, как пуля проламывает мне грудную клетку, раздирая сердце.       Адски больно. Так больно, что невозможно терпеть. Потом боль уходит на другой план, оставляя место безразличию.       Я падаю спиной на камни, при этом не испытывая уже никакой боли. Вижу только пасмурное небо. Оно никуда не торопится и зовет меня к себе… И снова эта дьявольская тьма лишает меня зрения…       Открываю глаза и вижу перед собой потолок спальни. Чувствую едва выносимую боль в груди. Она заставляет меня сесть и свернуться калачиком. А говорят, что люди просыпаются за секунду до смерти… А может… я правда умер?!       Я поворачиваюсь, чтобы увидеть Женю. Но его нет. Вскакиваю, все ещё держась одной ладонью за грудную клетку. Не удается разогнуться до конца. Я умер! Но тогда, где я?       Я быстро слез с кровати и забился в угол, пороняв с мольберта листы, кисти и краски. В этот момент в комнату входит Женя. — Ты чего? — ошарашенно спрашивает он. — Не подходи! Ты кто такой? — Все? Крыша уехала? Или ты опять ослеп? Я — Женя, алло, — он медленно подходит ко мне, смотря на меня с широко раскрытыми глазами. — Ты врешь! Я знаю, что я умер! А он жив! Значит ты не Женя! Потому что я — это я. — Таак… Понятно. Ты только успокойся, ладно? Не ори. — Как я могу быть спокоен, когда мёртв?!       Он уже стоит прямо передо мной. — ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! — хочу оббежать его, но я сам загнал себя в угол.       Женя хватает меня, а я ору во все горло, сопротивляясь. Он пытается повалить меня на кровать, но, вцепившись зубами ему в плечо, заставляю закричать и его. — Ты совсем?! Ник! Успокойся! Ты вообще какой-то конченый!       Забегает якобы мама. В ней я тоже не был уверен: — Что происходит?! Женя, что ты делаешь?! Отпусти его! — Я не могу! Он бешеный! — Я сказала отпусти! — она хватает его за руки и пытается оттащить от меня.       Я уже сам не понимаю кто есть кто, и что вообще здесь происходит. — Ладно, я отпущу его, но ты поймешь, что я сделал это зря, — он смотрит на неё с укором и отпускает меня. Я падаю с кровати на пол и снова бегу в угол. Сжимаюсь там в комок, как можно ближе поджимая под себя колени. Боль в груди не утихает. Я тяжело дышу. — Ник, что с тобой? — она подходит ко мне. Я тем временем вдавливаюсь в стену с удвоенной силой. Поглоти меня, давай же. — Я же сказал: ему снится что-то такое, отчего он сходит с ума! Он вообще не вкуривает, что происходит! Он сказал, что умер, а я — это не я. И, видимо, ты — это тоже не ты для него. Может его это… Ну… К мозгоправу? — Чего? — «мама» с непониманием смотрит на «Женю» пару секунд. Потом переводит взгляд на меня. — Вы что, поехавшие что ли, да? — Не я! Он! — взмахивает руками парень, тяча в мою сторону.       Тем временем я делаю рывок между ними и пытаюсь добежать до двери. — Черт! Лови его! — они побежали за мной.       Я уже слетел по лестнице. Пытаюсь открыть дверь на улицу. «Папа» стоит рядом и ошарашенно наблюдает за происходящим. — АРТУР, ЛОВИ ЕГО!       Мужчина срывается с места и вцепляется в меня руками. Дверь так и не поддалась. — Фух, Господи… Сумасшедший дом. Может кто-то объяснит мне, что происходит. Я спустился попить воды. Никого не трогал. А тут вопли и беготня. — Я ещё сама не очень понимаю, милый. Пойдем на кухню.       Я уже не сопротивляюсь и начинаю скулить от боли, жмурясь. Меня сажают на стул, но я не в состоянии сидеть ровно, поэтому кладу лицо на колени. «Женя» держит меня за плечи и пытается объяснить то, чего сам не понимает: — Короче, я просто пошел отлить. Возвращаюсь в комнату, а этот очумелый стоит в углу с обезумевшим видом. Орет: «Не подходи! Ты — это не ты! Я умер!» ну или что-то такое. Я подошел к нему, а он деру дал. Ну я его и поймал. Вот! — Ник, мы не понимаем, что с тобой происходит. Подними голову, посмотри на нас, — женщина обхватывает мои щеки ладонями.       Я смотрю на неё. Страх не покидает меня. — Тебе что, больно? — она продолжает смотреть мне в глаза.       Я не подаю вида. Стараюсь не реагировать на её слова. — Если ты чувствуешь боль, то, значит, ты живой. Логично же? Что тебе такое бездумное приснилось?       Я только качаю головой. — Успокойся, пожалуйста. Где болит? Женя, отпусти его. — Опять? Ты уверена? — Да, уверена.       Я складываю руки на груди и снова прячу лицо в коленях.       Слышу шуршание. — Поднимись.       Не поднимаюсь. — Поднимись. Это обезболивающее.       В меня насильно в шесть рук заталкивают чертову таблетку. Понемногу прихожу в себя. — Ночка удалась, — почесал затылок сидевший передо мной Женя. — Уже семь утра. Не вижу даже особо смысла ложиться спать.       Я смотрел сперва прямо перед собой, но после его слов перевел взгляд на него. Я нервно то чесал локти, то перебирал пальцы. — Что у нас на столь ранний завтрак? — азартно поинтересовался папа. — Яичница с помидорами подойдет? — мама уже пыхтела над плитой. — Конечно пойдет! — он присел за стол и посмотрел на меня. — Оставь свои руки в покое. Успокойся. — Вы теперь меня обратно… В тот Дом отправите? — Чего? Вот так удумал. Вот это повод, конечно, из-за плохого сна отправлять обратно в этот зверинец, — папа усмехнулся. Когда мама поставила тарелки на стол, то он тут же занялся процессом поедания.       Я пялился на блюдо. В горло ни кусочка не лезло. Вроде как всегда вкусно пахло, но чувство тошноты не дает мне взять даже вилку в руки. Так ужасно я себя давно чувствовал. Нет, не просто ужасно, а запредельно стыдно.       Я продолжал чесать локти, пытаясь избавиться от этих чувств. — Ник, я тебя по рукам бить буду. Перестань. Возьми вилку и ешь, — мама постаралась вложить в эти слова максимум строгости, но звучала жалость.       Все-таки я взял вилку и начал медленно есть, борясь с мерзким желанием вернуть еду обратно. — Ник, извини, но… я спрошу? — Женя посмотрел на меня абсолютно спокойно, несмотря на начало его речи. — Тебя насиловали в детстве? Ну там… Отец, к примеру…       Я аж подавился. Какого черта? Я посмотрел на него, выпучив глаза. Потом взглянул на родителей. Тем временем те переводили взгляд с Жени на меня.       Молчание. Полное неловкости молчание. — Мы типа семья. Все друг другу помогают, поддерживают… все дела, — его энтузиазм стал угасать с того момента, как он почувствовал себя виновником этой неловкости. — Ник, — добавила мама, пытаясь избежать неизбежного, накрывая своей ладонью мой кулак, — несмотря ни на что, мы всегда тебя поддержим, правда.       Я одернул руку и спрятал её под стол. — Я не голоден, спасибо, — чувство неполноценности, стеснения и злости заставило меня встать и уйти в комнату. Все, что я так стремительно пытаюсь скрыть, пытаются выкопать и вытрясти. Что бы то ни было ничего и никогда не спрятать навечно. Как бы ты этого не хотел.       Я сел на табуретку перед мольбертом, скрестив ноги в позе лотоса, чтобы они не падали, взял карандаш и ластик. Хотелось нарисовать что-то запредельно мерзкое, но стыд не давал этого сделать.       Все же я начал ваять наброски. Решил, что размытая акварель не позволит разглядеть детали.       Легонько нажимая на карандаш, позволил линиям броситься в пляс, сплетая их между собой. Непобедимое чувство злобы заставило воссоздать мне на листе бумаги мой детский неминуемый ужас. Очертания уродливого обрюзгшего огромного тела, надвигающегося на маленького мальчика лет пяти. Красками я стараюсь предать максимум размытости рисунку, чтобы нельзя было разглядеть самых мерзких деталей. Только веревка в руке гадкого тела отчетливо виднелась.       Я не заметил, как они вошли. Или просто не хотел замечать. Я просто смотрел на детские воспоминания. Хотелось думать, что они не мои. Может, правда, они не мои? Может, я украл их у другого мальчишки?       Это огромное тело подплывало к мальчику и ласково шептало: «Хочешь, поиграем в интересную игру?». Он протягивает плюшевого маленького жирафа, руками изображая домик. «Но, папа, жирафик не сможет залезть в домик!» — отвечает ему ребёнок.       Фу! Как мерзко и пошло. Ребенок в первые собирался играть в эту игру. Он совсем не знал о жирафах в домах.       «Мама, я плохо себя чувствую. Мне не нравятся папины игры!» — на что та даже не оборачивается.       Нет, это не мои воспоминания. Это чьи-то чужие. Я не хотел их забирать. Да и как я это сделаю? Откуда они узнали, что я украл чьи-то воспоминания?       Я взрослый. Я другой. Там тот, кто не видит. А я все вижу. Я вижу свои руки, вижу все, что меня окружает. Нет, то был не я.       Я сижу на табурете и рисую чью-то незнакомую мне память. Ему было больно, а мне не больно. Мне хорошо. Я чувствую покой и умиротворение. Ему было грустно и не смешно, а я веселый. Я умею смеяться. Он умер, а я живу. Дышу. Он чувствовал только бессилие, слабость и усталость, а я чувствую бодрость и силу. Я хочу жить в отличие от него. Он предпочел быть убитым. Он сам убил себя рукой того чудовища. Он сказал, что устал быть несчастным, а я никогда не устану быть счастливым.       Память того мальчика держала меня. Казалось, только я открою рот, как она выльется в слезах наружу, прямо на тех людей в комнате. Так и случилось…