Слепой художник

      Я лежал на кровати лицом к стенке. Джек старательно облизывал мне пятки, ожидая моей реакции. Но я даже не пошевелился. Я просто смотрел в одну точку на стене, сдирая болячки на руках и продолжая создавать новые, расчесывая локти до крови снова и снова.       Кроме этой стены ничего не существовало. Даже голоса, которые пытались обратиться ко мне, отражались от неё. Она защищала меня. Она защищала и от незнакомых мне голосов. Этих голосов было двое, но они были поочередными. Один приходил несколько раз. Затем его сменил другой, а предыдущий больше не возвращался.       Стена снова и снова защищала меня. Голоса запрещали мне трогать свои руки, но я продолжал, пока те насильно не начали останавливать это. Они обвязывали руки бинтами, но я сдирал их. Потом они стали закутывать меня в одеяло. Я всегда пытался распутаться. Почему они не давали мне делать то, что я хочу? Мне совсем не больно. Правда.       Потом неожиданно стена сменила цвет с персикового на белый. Но по-прежнему пыталась защитить меня. Да и одеяло уже было не одеялом. То, чем заменили его, стало туго стягивать руки и шею.       Выпутаться из этого уже не представляло возможности.       В какой-то момент стена уже перестала справляться с напуском настойчивых голосов: — Скажи свое имя и возраст. — Не знаю, — вяло и безо всякого интереса отвечал я. — Кто твои родители?       Вовсе замолкаю. Пытаюсь сконцентрировать внимание на лицах, но мне это не удается: глаза раз за разом сами стремятся закрыться. — Ты знаешь, сколько уже здесь находишься? — Где? Где я? — спросил я, понимая, что мне все равно на их ответ. Но я не уверен. — Мы это обсуждали вчера, позавчера и ещё раньше. Ты, Никита, находишься в психиатрической клинике. Твоя проблема заключается в твоем самоповреждении и отвержении социализации. Причина кроется исключительно в насилии со стороны твоих прошлых родителей. — Родителей? — Прошлых родителей, — спокойный мужской голос. — Прошлых… родителей? — Да. И ты даже рассказал вчера кусочек из своих воспоминаний. — Рассказал? — почему я не могу сконцентрироваться и что-то вспомнить? — Да. Тебе напоминает это о чем-нибудь? — грубые морщинистые руки поставили на стол маленького резинового жирафика, а руки изобразили домик. — Откуда Вы знаете?! — паника окутала меня и заставила вжаться в кресло. Я больше не хочу играть! Ведь это не принадлежит мне, верно?! — Ты сам нам все рассказал. Я знаю, что это принесло тебе физические и душевные страдания, но сейчас все хорошо. Больше никто не предложит тебе играть в «жирафика в домике». Ты должен это понимать. Посмотри, это всего лишь игрушка. Снимите с него рубашку.       Звук расстегивающихся ремней и возможность легко дышать и прикасаться ко всему не могла не радовать. Грубые руки протянули мне резиновую игрушку. — Ты можешь поставить его дома в ванной. Это всего лишь маленькая детская игрушка. Она не может причинить тебе боль. Ну же, возьми её в руки.       Я протягиваю ладони, чтобы взять её. Когда мои руки касаются её, воспоминания отступают на второй план, но не уходят. Нажимая на игрушку, она громко пищит, заставляя отдернуть её от себя на расстоянии вытянутых рук и закрыть глаза, отвернувшись. — Посмотри на жирафа: с ним играют дети в ванных и песочнице. Тут нет ничего страшного.       Я оборачиваюсь, но ни на секунду не отпускаю пищалку из рук. Ищу родителей взглядом. Не могу снова сконцентрироваться на лицах, поэтому не сразу узнаю их по общим очертаниям. — Я хочу домой, — смотрю на маму как маленький ребенок. — Скоро поедем, — она кладет руку на мое плечо. — Ты понял, что жирафик — это простая игрушка? И она ничего плохого не может тебе сделать, — спрашивает меня доктор.       Я киваю в ответ на мужской голос. — Хорошо. Если ты пообещаешь дяде доктору, что будешь разговаривать со всеми, — продолжил мужской голос, — заводить новые знакомства и заберёшь жирафика домой, то сможешь вернуться домой.