Make it work

Никак не проходит эта болезненная склонность к надежде. Моя пагубная привычка. Ч. Паланик

      Он сидит, привалившись спиной к каменистой отвесной стене ущелья, и чувствует, как тело покидают последние силы. Мышцы устало и тревожно гудят. На внутреннюю сторону век кто-то будто с хирургической точностью поместил несколько песчинок. Назло. Зная, сколько страданий они принесут еще живому пока человеку. Старался. Так хотел полюбоваться на мучения.              Прохладный грунт вперемешку с каменной крошкой и серой пылью просится в ладонь — пальцы слепо шарят по полу в поисках… Чего?              Джон не размыкает усталых век.              А нет там ничего, под рукой. Нет. Только блеклый, выцветший песок и пыль, поднимающаяся в воздух при малейшем движении. Форма изодрана, из оружия только пара пистолетов — один принадлежит Хью, и Джон не взял бы его даже под страхом смертной казни. Да, в нем еще есть патроны. Как минимум четыре, и это немало. Но оружие самоубийцы вовсе не спешит прыгнуть в руку, к огромной радости Джона. Он даже не хоронит его рядом с сослуживцем. С сослуживцами. Пистолет лежит поодаль, рукоять и ствол в царапинах.              Нет.              В следующее мгновение оглушительные звуки и запахи накатывают удушающей волной. Джону кажется, что в него стреляют, и, хоть думалось, что двигаться он больше не в состоянии, капитан Ватсон заставляет тело повиноваться и падает ничком, лицом прямо в серый от каменной крошки грунт, прикрывая голову руками. Конечно, стреляют. Где-то рядом разрываются авиабомбы. На миг Джон даже радуется, потому что теперь появился хоть какой-то шанс того, что его обнаружат. Было в этой надежде что-то такое… Пожалуй, он будет рад, даже если его найдут не свои ребята, а вражеский патруль. Да, даже в столь безумной мысли есть определенный смысл.              Не погибнуть в неведении.              Больше всего сейчас Джон боится, что их не найдут. Так и не поймут, куда они делись, куда пропали. Почему пропали.              Так что взрывам и пальбе наверху, прямо над его головой, он, безусловно, рад.              Но что-то не так во всей этой ситуации. Что-то неправильно. Неестественно.              Непривычно.              Джон открывает глаза и немного приподнимается на локтях, пытаясь понять, в чем конкретно кроется подвох…              Земля. Она слишком спокойна. От таких громких взрывов каменные стены обязательно должны осыпаться, а земля, у которой Джон Ватсон сейчас ищет защиты и шанса на спасение, ходила бы ходуном. Земля всегда страдает первой. Она принимает на себя почти все вражеские удары — ее в первую очередь начиняют горячей смертью. Земля предоставляет кров, дарует жизнь, смерть и последний приют. Но сейчас земля спокойна. Вот почему это не то, что он подумал.              Достаточно повернуть голову для того, чтобы прикарманить немного безумия. Вниз по отвесу, рядом с головой Джона, сыпется тонкая струйка грунта. Песок и мелкие камни грохочут так, что у капитана неприятно закладывает уши. Так вот что он принял за взрывы.              Джон едва сдерживается от того, чтобы не рассмеяться. Когда песок перестает сыпаться, он осторожно переворачивается на спину и смотрит вверх, где в зубастой расщелине виднеется голубое небо.              Он знает, что с ним. Такое случается с людьми, особенно здесь, в горячих точках. Когда в крови смешивается адреналин, ужас, злость и еще черт его знает что такое, происходит настоящий взрыв сверхновой. У них в части это в шутку называют FRAG, что на местном жаргоне означает «осколочная граната», но никто не решается предположить, когда, где и, — что главное, — с кем это произойдет. Правда, когда разговор заходил о стражах и проводниках, Джон предпочитал проводить аналогию со сверхчувствительным бойком.* И вот теперь это произошло с ним.              Через некоторое время пришлось снова-таки прикрыть глаза — небо с поразительной настойчивостью меняло свой натуральный цвет, становясь из приятно-голубого — до неприличия ярким и вызывающим. Джон и не подозревал, что в палитре существует такой… оттенок. Голубой и синий всегда считались успокаивающими для напряженных нервов и скрипящего в белой горячке мозга. Но, почему-то, не сейчас.              Тьма, прилипшая ко внутренней стороне век, раздражала не меньше. И он понял, что попросту бездумно растрачивает остатки энергии. Те, которые еще плескались где-то там, на дне, в остове грудной клетки, в обрамлении легких, в объятиях тяжело бухающего сердца, ударами которого подгонялась кровь в венах, а Джон чувствовал и это. Будто бы это была не кровь, а густая смола…              Он очнулся в коробке тошнотворно-белоснежных стен и сразу же прикрыл глаза от боли: яркий свет слепил, правда, впоследствии выяснилось, что никакого света в палате не наблюдалось и в помине. Подбежавшая медсестра в полной мере удовлетворила желание капитана — вскоре перед Джоном очутился стакан с водой. Спасительная прохлада омыла нёбо и оставила легкий поцелуй на иссушенных жаждой губах, однако этого оказалось недостаточно. Совсем. Джон выпил еще два. И еще. Первый глоток пятого очень долго держал во рту, прогоняя по всем языковым рецепторам, стараясь убедить себя в том, что все закончилось более-менее благополучно. Он в госпитале. Не ранен. Не свихнулся. И, что самое главное… Здесь. Есть. Вода.              Как оказалось, вода, хоть и была одним из самых влиятельных положительных факторов, на ужасные воспоминания Джона никакой тени не отбросила. Сухость во рту не прошла ни на следующий день, ни через месяц. И, как подозревал Джон, не пройдет никогда. С тех пор, сколько бы воды ни выпил капитан, странное ощущение стало его преследователем, а вскоре — и напарником. Не испытывая и малейшей жажды, Джон чувствовал, что губы его как будто покрыты тонкой сухой коркой.              Выписали его достаточно скоро — буквально спустя несколько дней, — и пришлось возвращаться в строй. В этом было свое счастье. Увидеть наконец-то живых людей (сестры и раненые в госпитале не в счет), товарищей, даже «начальство» слишком уж не бесило, как бывало обычно.              Джон хотел было научиться пользоваться новыми способностями, исследовать свой «сверхчувствительный боек», понять, на что тот способен, но обострение органов чувств исчезло так же внезапно, как и появилось. Только теперь это произошло практически незаметно. Ушла насыщенность цветов, нестерпимая резь в глазах от света, а уши перестало закладывать от слишком громких приказов и шелеста чужого дыхания по ночам.              Через год он снова оказался в госпитале. Вот только на этот раз ранения были серьезными. Левое плечо и правое бедро — Джон уверял себя, что могло быть и хуже. Осколки удалили, страшные раны зашили, на их месте образовались сначала тонкие рубцы, а позже и шрамы. Но на этот раз все стало совершенно по-другому.              Ночью пришли кошмары. Их было трое: один впился в плечо, задевая ключицу, второй же облюбовал стык бедренной и тазовой кости. Третий просто жарко дышал в лицо, опаляя загорелую кожу, отчего капитан Ватсон каждую ночь просыпался в холодном поту, с опротивевшим ощущением сухости на губах. Навязчивые сны, выстрелы, боль, каменный мешок, взрывы, пальба, Афган… Долго ждать не пришлось. К кошмарам почти сразу присоединились и недавние знакомые — обостренные чувства. Ночь не успокаивала, не накрывала защитным барьером, забыться сном без сна стало не просто непозволительной роскошью — Джон мог пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда ему выпадал шанс стать мнимым победителем этой бешеной лотереи, кружащейся вокруг него ужасной каруселью, и просто не видеть снов. Не видеть. Никаких снов.              Последним штрихом стал диагноз психосоматической хромоты и посттравматического стрессового расстройства. Джон подал в отставку.              Он считал, что ему повезло. Он получил сущность стража в, совсем уж грубо выражаясь, обстановке FUBAR, ** и примерно знал, какими должны быть его дальнейшие действия.              Джона перевели в госпиталь для ветеранов, где и познакомили с теперь уже его личным психотерапевтом — Эллой Томпсон.              Да, определенно, ему повезло. Он военный. И только военный знает, что обязательно делать с бойком, особенно — сверхчувствительным. Принцип действий одинаков, иными словами, применим как к оружию, так и к ситуации, в которую попал Джон.              Когда не хотят, чтобы оружие выстрелило в самый неподходящий момент, — в первую очередь спиливают боек.              …Джон открыл глаза. Сегодня ему опять снился город. Безумно, практически до зубовного скрежета хочется в Риджентс-парк. Но стены одиночной палаты остаются все такими же безучастными. Эти несколько часов после пробуждения у него проходят весьма познавательно. Сущность стража никуда не ушла, хотя Джон старался задвинуть ее как можно дальше в себя и, может быть, даже выжечь, как ненужную личность, однако это было не так-то просто. Каждый раз, когда кошмары пили кровь из плеча и ноги, вскоре наступало утро. И приносило с собой обострение чувств. Пусть недолгое и не такое сильное, как в Афганистане, и — особенно — после фатального для него ранения, но все же Джон мог расслышать то, о чем говорят врачи на нижнем этаже, как ворочается мужчина в соседней палате, а кто-то из персонала шелестит страницами медкарт в архиве. Сам он лежал без малейшего движения, стараясь насладиться этим небольшим, но приятным превосходством над многими. Пройдет пара часов до полноценного утра — и он снова станет обычным слепым и глухим человеком. Обычным. Слепым и глухим.              Именно эти считанные часы до восхода солнца он любит больше всего. В них нет ярких цветов, резких запахов и звуков. В них нет унылой тоски по просторам лондонского парка. И, что самое главное, — в них нет кошмаров. А еще эта тишина… Она не безучастно-мертва, как обычно, а наполнена чьим-то дыханием, трепетом ресниц, тревожным шепотом пульса. Джону как будто не хватает именно этого. Чтобы кто-то рядом заполнял эту сосущую тишину.              Тени ползут по стенам и утренние лучи рассыпаются в тонких газовых занавесках солнечной пылью. Вот и рассвет.       Джон все еще не двигается, чувствуя теплые прикосновения световых пятен к волосам и коже на скулах. Уснуть уже не получится в любом случае, впрочем, он и не станет пытаться. С некоторых пор смысла во многих его действиях ни на грош, но у себя в голове страж каждый день разворачивает многоходовой план. Это вошло в привычку еще до начала военной карьеры, а в Афганистане только окрепло и вросло корнями в рыхлую почву. После снов о туманном городе в мысли настойчиво проникает лишь одна-единственная идея.              Надо как-то выбираться.              Два дня назад, после встречи с Себастьяном Мораном, Джон долго пытался разобраться в себе, стараясь понять, чего же он все-таки хочет. В итоге оказалось, что на эти внутриусобные разборки он потратил непозволительно много времени, и они этого времени совершенно не стоили. Джон забирался вглубь, копал слишком далеко, а ответ лежал практически на самой поверхности.              Он не будет связывать свою жизнь с этим проводником.              Только не с ним. Хотя, казалось бы, у них много общего. И, возможно, Себастьян поймет его как никто другой. Но нет, Джон не станет этого делать.              Конечно, можно ждать и до второго пришествия, когда Элла — чего уж греха таить — по наводке начальства лечебницы или, что примечательнее, правительства, принесет ему досье еще какого-нибудь проводника. И совсем не факт, что совместимость их будет удовлетворительной. Но сама мысль о том, что придется хрен знает сколько еще сидеть в этих проклятых стенах, ожидая, когда все сделают за него… Сводит с ума. И — непомерно злит.              Джон садится на кровати и касается босыми ступнями прохладного пола. Облизывает пересохшие за ночь губы. Шероховатость корочки воспринимается уже как данность, и он не придает этому факту какого-либо глубокого значения. Кто-то проходит по коридору, и Ватсон чувствует едва уловимый аромат только что сваренного кофе. Где-то через пару часов народ потянется на процедуры и обследования. Джона ждет физиотерапия, утренний разговор с мисс Томпсон и завтрак в столовой. А пока что он может посвятить все свободное время себе и собственным мыслям.              Он усмехается.              Слишком опасно выделять человеку так много времени на рассуждения.              Это вполне может быть чревато последствиями.              Еще два дня он проводит по обычному расписанию. Сны, утренние раздумья, подъем, физиотерапия, завтрак, прогулка, обед, отдых, полдник, прогулка, ужин, отбой. Подъем, физиотерапия, завтрак, прогулка, обед, отдых, полдник, прогулка, ужин, отбой. Кошмары. Лондон. Риджентс-парк. Подъем… Физиотерапия? Да что вы говорите, как неожиданно!.. Завтрак, прогулка, обед, отдых, полдник…              Распахнутое настежь окно.              Джон через нос втягивает воздух, опираясь локтями о жесткий подоконник, наполняя легкие до предела, и надеется, что сегодня — его последний день в этом госпитале.              Через час после отбоя тень разливается от пола до потолка, как темное вино. Ночь осторожно касается Джона прохладными пальцами, будит мурашки, которые тут же бегут вдоль по позвоночнику; ее таинственный шепот доносится из переплетений коридоров, а стекла даже слегка запотевают от ее дыхания.              Джон снимает тяжелые армейские ботинки на толстой подошве, которые он приобрел еще до службы в Афганистане, и уже босиком проходит мимо кабинета дежурного врача.              Из-под дверной щели пробивается неяркий свет. Скорее всего, там пьют кофе. Джон слышит приглушенный усталый смех. Да, кофе — единственное, что помогает врачу выжить. Конечно, любой настоящий знаток скажет, что этот напиток сродни наркотику, и будет прав. Но ни один нормальный врач не откажется от него, даже здраво оценивая возможный вред организму. У любого предмета есть как минусы, так и плюсы.              У Джона было больше шести месяцев на то, чтобы подробно изучить план реабилитационного центра, в котором он находился. Прямые, — будто начерченные под линейку на акварельной бумаге, — коридоры, углы, корпуса, расположение важных служебных дверей и отсеков. Выходы. Есть и другие, помимо центрального. Конечно — есть. Не станет же дежурный врач бежать через всю территорию центра со множеством корпусов, чтобы просто выйти на свежий воздух и отдохнуть в небольшом скверике с аккуратными лавочками и фигурно подстриженными деревцами.              Служебных выходов много. Но Джона интересует тот, что выводит к трансформаторной будке.              Свернуть направо, где в дымчатой темноте виднеется дверь служебного помещения. Охранник сидит на своем месте — от кружки с чаем поднимается полупрозрачный пар, а кресло повернуто в сторону окошка, которое смотрит прямо в центральный холл.              Но Джону не нужен этот выход. Все, что в данный момент необходимо, — это фонарь. Забирать его силой, вступать с охранником в драку или, тем паче, причинять ни в чем не повинному человеку физический ущерб — нет. Это не действия врача. Да, капитан Ватсон много пережил. Видел кровь, насилие, убийства… Но он не может применять силу, когда в этом нет нужды. Это даже не моральные принципы, а склад ума.              Все эти мысли крутятся в голове Джона в таком количестве, что ему даже приходится прикрыть глаза и, прижавшись спиной к прохладной стене, успокоить сбитое дыхание и учащенный пульс несколькими глубокими вздохами.              Дверь в комнатку охранника слегка приоткрыта, что значительно упрощает задачу, однако Джон все равно совершенно точно знает, что шансы на успех малы.              Через десять минут грузный мужчина лет сорока выходит из служебного помещения. На нем темно-синяя униформа, сбоку к ремню прицеплена кобура с пистолетом, туда же, за пояс, заткнут фонарь. Джон дожидается, когда он подойдет ближе к углу, за которым притаился капитан: тяжелые шаги и стук толстых подметок хорошо слышно, главное — не прогадать.              Джон с размаху налетает на охранника из темноты коридора — они сталкиваются. Мужчина недовольно ворчит, а Джон виновато извиняется, незаметным движением руки пряча добытый фонарь за пояс собственных брюк. Махнув рукой, охранник продолжает свой путь в уборную и только через полчаса осознает, что полуночный встречный совершенно не был обут, а его фонарик странным образом исчез со своего места.              Босые ступни бесшумно ведут своего хозяина к служебному выходу. Дверь здесь незаперта и легко поддается обыкновенному нажатию полированной ручки.              Джон делает шаг и оказывается… Изнутри реабилитационного центра, который так мечтал покинуть последние две недели. Почему-то он чувствует лишь усталость, но миссия еще не выполнена. Слева сыто урчит трансформаторная будка — ток с треском проходит по тяжелым, налитым проводам, и Джон улыбается. Нет, это еще не все. Надо в темноте пересечь открытое пространство и достигнуть сетки-ограждения, натянутой по всему периметру. Там, на калитке, висит замок, который следовало бы…              В ночной тиши раздается приглушенный хлопок, и Джон машинально падает на землю, под защиту густых кустистых зарослей. Побелка на стене, в том месте, где долю какого-то жалкого мгновения назад была его голова, взрывается пыльным фонтаном. Застряв в кирпичной кладке, длинная пуля издает жалобный «звяк» и сминается в круглую металлическую гармошку.              Надо срочно уходить, но Джон продолжает лежать, всем телом вжавшись в пыльный грунт под собой. Он снова слышит выстрелы и взрывы, но на этот раз прекрасно осознает, что это — обострение. Снова. Как после ранения. Как тогда. Виски ломит от оглушительного треска, а Джон понимает, что это — шелест листьев над его головой.              Справа, чуть вдали от главного корпуса, загораются окна. Это услышали выстрел.              И то, что сейчас приводит Джона Ватсона в ужас больше всего на свете, вовсе не сопоставимо с тем фактом, что его несколько сраных секунд назад чуть не убили. Нет.              Сейчас он лежит здесь, на траве, в которой каждый муравей гудит как полноценный паровоз, и не может контролировать свою сущность. А еще — ровно через три минуты его обнаружат. После чего он вряд ли сможет сбежать, так как за ним установят круглосуточный контроль или еще что похуже…              Джон заставляет себя встать и быстрым шагом пересечь не такое уж и большое расстояние до калитки. В ноге стреляет, а в глазах мутится и кровавеет, но ему удается схватиться за железную сетку и, вытащив из-за пояса тяжелый фонарь, сбить замок.