Make it work

I will gently violate your mind,

Before I tuck you in.

Put on the blindfold.

Mz.Hyde — Halestorm

      Губы Джима кривятся в усмешке.              Себастьян совершенно не помнит, в какой именно момент их продолжительного знакомства начал разбираться в тонкостях мимики своего босса. Как так получилось, что любая лишняя тень на лице Джима может рассказать ему то, что обычным людям, наблюдающим за изменениями маски Мориарти, не узнать никогда. Даже не заподозрить.              Ни. За. Что.              Джим нажимает кончиками пальцев на свои глаза, прикрытые веками, и на мгновение перед взглядом Себастьяна проносится сумасшедший вихрь ярких пульсирующих пятен, которые видит сейчас его босс.              Если бы только можно было.              Если бы только.              Если бы.              — Итак, — голос Джима ленивой змейкой вживается под кожу и будто забивается в вены, прекращая приток крови к конечностям. — Как обстоят дела у наших дорогих друзей?              Наверное, где-то в глубине души Себастьян завидует Джону Ватсону, с которым познакомился по указке Джима. Завидует Шерлоку Холмсу, которого Джон встретил практически сразу после того, как избежал снайперской пули в лоб. Хотя… Это нельзя в полной мере назвать завистью. Какая-то… глупая и совершенно нездоровая по происхождению своему ревность. Причем, не к одному конкретному человеку, а одновременно ко всем и сразу. Всех сразу ко всем сразу. Проклятие.              — Иногда я чувствую достаточно сильные панические атаки, когда нахожусь рядом с ними. Джона преследуют воспоминания из Афганистана. Возможно, я смог бы увидеть больше, если бы всё-таки связался с ним…              — Волшебно, — голос Джима угрожающе вибрирует. Зрачки его едва заметно сужаются, практически полностью обнажая потемневшую сетчатку. В воздухе разливается острый запах алкоголя и вишневых косточек, щекочет ноздри и безжалостно впивается в носоглотку, от чего очень сильно хочется сглотнуть слюну или хорошенько прокашляться. Себастьян выбирает сглотнуть. — Но теперь, — речь Джима достаточно часто становится дисгармоничной, однако Моран каждый раз улавливает всё новые мотивы. Причем, сразу на нескольких уровнях. — Но теперь Джон Ватсон интересует меня в меньшей степени. И я… Предпочел бы, чтобы ты остался без каких-либо связей. Ты должен быть более чем стерильно чист в этом отношении. Сам перекрой все эмоциональные каналы — мне без разницы, как. Ты достал всю необходимую информацию через рукопожатие с нашим маленьким бунтарем, и… Благодаря вам обоим я внезапно вышел на кого-то намного более интересного.              Самым кончиком языка он проходится по верхнему ряду зубов, с особой задумчивостью поглаживая белоснежные клыки. Себастьян лишь мгновение наблюдает за этой провокацией, практически сразу останавливаясь на слегка приоткрытых губах, а потом резко сбрасывает взгляд в сторону и вверх, до того, как Джим напрямую посмотрит ему в глаза и испепелит все внутри.              Моран чувствует, как медленно расползаются губы Джима в уже знакомой кривой ухмылке.              Невозможно не начать разбираться в теме одаренности стражей и проводников, когда это становится твоей, хоть и временной, но работой. Да еще и ты проводник, ко всему прочему — черта-с-два ты не начнешь в этом шарить, как бы бешено ни не хотелось. Особенно, если твой дар, как проводника — определять способности других одаренных.              Ни с кем рядом Себастьяну не хотелось лезть на стену так сильно, как с Джимом. Джон пах зноем, оружием, и, хоть был военным, волн опасности от него практически не исходило. Нет, разумеется, Моран видел и чувствовалего силу, но она была другой. Являясь огромной, она скрывалась глубоко внутри Джона, свернувшись ядовитой змеей или, скорее, сжавшись в жесткую гармошку, готовую распрямиться в любой момент. Исключительность внутренней и физической силы Джона является в том, что гармошка находится под постоянным контролем: не в правилах Ватсона калечить людей направо и налево, оставляя за собой кровавые следы, и в сумасшедшем упоении хохотать над трупами.              Джим Мориарти предпочитает не носить свою силу внутри. Она концентрируется вокруг него невидимым электрическим коконом, но не полностью — острые концы нитей задевают находящихся слишком близко людей, безжалостно полосуют по груди и лицу, как кожаные ремни кнута. Если протянуть руку и попробовать дотронуться до плеча Джима — мышцы просто-напросто парализует, а запястье сведет судорогой. Иногда Джим позволяет Себастьяну касаться себя, но это не более чем игра в провокацию, да, к тому же, он не видит особого смысла в том, чтобы выводить из строя своего лучшего подчиненного. Сила Джима очень непостоянна. Моран слишком часто ощущает ее воздействие: как магнитное поле — вся его суть, все клетки и внутренности вдруг превращаются в дешевый железный сервиз, который стремится в эпицентр притяжения. И только силой и принуждением Себастьян удерживает свое тело на месте. Упирается всеми ногами и руками, потому что в эпицентре этого смертельного магнитного поля Мориарти его разорвет, выпотрошит, пережует и расплавит. Даже не потому, что он стал своеобразным нарушителем границы, жалким беженцем, нет. Он уничтожит его просто так. Забавы ради.              Мориарти — нестабильный маятник Ньютона с радиоактивными шариками вместо обычных металлических. Радиоактивный распад — совершенно непредсказуемая, безжалостная вещь, которая происходит с вероятностью в пятьдесят процентов, и каждый новый удар округлой стороной шарика по собрату может стать последним — как для тебя, так и для маятника.              Себастьян переводит взгляд обратно на Джима и тут же натыкается на его дьявольские, безразлично суженые зрачки, которые мгновенно вцепляются в него и не дают отвернуться. Моран выжидающе и даже с вызовом смотрит на темные терракотовые дюны пустыни сетчатки глаз Джима.              Страх стать жертвой радиоактивного распада достаточно давно исчез. Сначала вырабатывающийся с бешеной скоростью адреналин стучал в виски и не давал спать по ночам, но сейчас… Себастьян привык настолько, что даже коснуться босса не представляется такой заоблачной и недоступной мечтой, как все годы до этого. Джим заражал своим безумством, и Моран до сих пор не понял, хорошо это для него или плохо… Каждый новый всплеск сумасшествия Джима доставлял Себастьяну почти физическое удовольствие, как настоящему наркоману, и чем больше была доза — тем пагубней ощущалась абстиненция.              Лезть на стенку хотелось не от страха. Не от ненависти. Не от чувства несправедливости и не от желания лучшей жизни. На стенку хотелось лезть от безысходности. От понимания той шаткой конструкции, которую они вместе из себя представляли. Их отношения напоминали известную всем игру «Дженга», и Себастьян наслаждался своей больной привязанностью как профессиональный мазохист. Очень глупый, но профессиональный. Он вручил все свои полномочия Джиму и теперь наблюдал за тем, как тот, болтая ногами под столом, воодушевленно вытаскивает из башни деревянные брусочки единолично. И Себастьян отлично понимает, что победителем в этой партии станет отнюдь не он сам.              — Мне продолжать наблюдение?              — Нет, — Джим протягивает руку и задумчиво водит кончиком пальца по груди Морана. Проводник внутри Себастьяна беснуется что есть сил, но выглядеть спокойным внешне — намного важнее сиюминутных желаний. — Все, что я хотел узнать — узнал. Все, что я хотел, чтобы ты сделал — ты сделал. Наблюдать за ними не имеет смысла. Дразнить — да. А просто наблюдать слишком скучно, — Мориарти надувает щеки как капризный ребенок в супермаркете. Позерство. Это его все. Настолько, что уже и не скажешь, что он притворяется. Потому что это — настоящий Джим. — Можно было бы подразнить, чтобы они нашли нас чуточку быстрее, что пока достаточно бессмысленно, не находишь?              Палец Джима наконец отрывается от тонкой рубашки Морана, и тот видит на его кончике слабое серебристое свечение. Джим изучающе смотрит на это интересное явление и задумчиво цокает языком. Под пристальным наблюдением двух пар глаз вымученный свет пропадает, и Себастьян так сильно сжимает челюсти, что желваки на лбу выступают намного четче обычного.              Джим презрительно хмыкает, продолжая разглядывать свою ладонь, и не обращает внимания на реакцию подчиненного. Или делает вид, что не обращает. Он складывает только что светившиеся пальцы и, вскинув взгляд на Себастьяна, приставляет «пистолет» к его подбородку, с силой надавливая, заставляя запрокинуть голову. Моран с легкостью подчиняется.              — Я не просил всей этой… пошлости с клятвами о вечной верности или смерти — в противном от верности случае, тут уж как повезет. Мне это не нужно, — голос Джима вибрирует, наверное, сейчас он похож на какого-нибудь серийного убийцу, у которого в общественном транспорте потребовали уступить место. — Если есть повод — я просто застрелю. Если нет — можно подумать о помиловании, хотя… Все равно, скорее всего, застрелю, так или иначе. И ты… Я, почему-то, догадываюсь, о чем ты думаешь. Не то, чтобы меня заботили твои желания, нет. Но на самом деле я поражен…              Себастьян не имеет возможности видеть его взгляд — возбужденно блестящий, темный. Вместо этого Морану приходится следить за потолком, который в любой неподходящий момент может убежать, и даже немного противостоять напору пальцев Джима на подбородок.              — Я поражен изощренностью, а вернее извращенностью твоих желаний. Пожалуй, я даже в чем-то тебя уважаю. Ты отлично держишь себя в руках, полковник. Образец для подражания. Хладнокровный снайпер, идеальный подчиненный и — наверняка — превосходный любовник. Каждый раз, когда ты убиваешь ради меня, я испытываю непередаваемый восторг. Каждый раз, когда ты смотришь мне в спину вот так, я чувствую себя твоим хозяином, и это… Так приятно, — дьявольский шепот в ухо заглушает стук крови. Джим вьется вокруг, словно змей-искуситель, и на мгновение даже собственнически прикусывает тонкую кожу под кадыком Себастьяна, продолжая неистово давить ему на подбородок сложенными в пистолет пальцами, будто хочет свернуть тому шею. — Ты столько лет беспрекословно выполняешь мои распоряжения. Неужели тебя ни разу не посещала мысль о вознаграждении за верность?..              Джим еще раз кусает, но теперь в основание шеи, намного легче. Дразнит. Играется. Выжидает. Себастьян слегка прикрывает глаза от удовольствия, представляя, какое приятное серебристое сияние рассеивается сейчас по его подбородку и в местах укусов.              — Ну, так что? — уже знакомый, до скрипа в зубах интимный шепот. Смазанный поцелуй в ухо, опять укус. Дрожь. — Извращения в плане совместимости? Не видел ничего прекраснее этого холодного света… Два проводника — такого я еще не пробовал… что скажешь?              Напор пальцев на подбородок ослабевает, и Себастьян наконец может посмотреть на Джима. Тот выжидающе сверкает глазами, закусывая нижнюю губу. «Кокон безумия» странным образом не вредит Морану, а вот магнитное притяжение становится совершенно невыносимым. Джим притягивается к нему первым, прильнув всем телом, как вторая кожа, закинув руки на плечи Себастьяну и, прищурившись, по-змеиному смотрит в глаза.       Внутри у Морана всё донельзя неприятно ворочается, будто Джим не просто стоит рядом, а копается в его внутренностях, заинтересованно разглядывая жизненно важные (и не очень) органы, делает своей голове какие-то пометки на будущее или проводит измерения. В этом они с Холмсом слишком похожи. Правда, Шерлок использует для своих целей трупы из морга, а вот Джим предпочитаеь резать и исследовать наживую, причём, без применения обезболивающих средств для жертвы...       — Я убиваю не ради вас, — слова даются с трудом, проходя через барьер из сомкнутых зубов как сквозь сито. — Я убиваю ради себя. Если бы ваши люди, ворвавшиеся ко мне в номер с завидным разнообразием огнестрельного оружия несколько лет назад, предложили мне убивать ради вас, а не ради того, чтобы остаться в живых, я, возможно, был бы давно мертв. Смотреть в спину — моя привилегия как снайпера. Такая уж грязная с нравственной точки зрения работа. Беспрекословно выполняю ваши распоряжения? Да, выполняю. Ведь если у вас появляется хоть малейший повод — вы хватаетесь за свою «Бетти».              — Тебе понравилось? — Джим, сощурившись, криво ухмыляется и отступает. Расширившиеся было зрачки снова сужаются в едва видимые, жестокие щелочки.              — Актерская игра на высшем уровне, сэр, — Себастьян шутливо отдает честь. Где-то под ребрами бесится его личный, вконец осатаневший морской еж. Тело готово машинально потянуться следом за Джимом, снова впасть в этот фантастический бред, но теперь уже по-настоящему: дать искусать себя полностью, самому оставить парочку темно-бордовых засосов, так подходящих к вишневой атласной рубашке Джима, — но Себастьян не дает желаниям одержать над собой верх.              Потому что он слишком хорошо знает своего босса.              — И что же, хочешь сказать, ты знал о том, что я с тобой сделаю после того, что могло бы случиться, не имей ты такую идеальную служебную выдержку?              — Да, я определенно догадывался.              — Ты сделал правильный выбор, полковник Моран. А что до наших двух лучших подружек - я всё-таки решил их слегка поторопить. Мир появился из Большого Взрыва, и погибнет в нём же.              Джим озорно подмигивает ему и выходит из пустой комнаты, хлопнув дверью.              Ни черта не правильный. Ни-чер-та.              Лучше бы он сдался, поддался искушению. Лучше бы впился в его губы в ответ, лучше бы покрывал его шею и грудь поцелуями, лучше бы дал понять, насколько он боготворит Джима и как сильно хочет стать частью его гениальности, граничащей с крышесносным сумасшествием…              И лучше бы Джим после всего случившегося взял с прикроватной тумбочки ствол, затолкал бы его Себастьяну поглубже в глотку и, возбужденно облизывая губы, спустил курок.