Расшифровывая подтекст

Даты. Б.-Г. датирует события рассказа июнем 1902 г. Поскольку точно такую дату дает Ватсон (и действительно, это один из немногих рассказов, где датировка совпадает), у нас нет причин ставить под сомнение дату Б.-Г. Впервые опубликован в октябре 1924 г. Синопсис. Холмс, получив странное письмо от Натана Гарридеба, вскоре узнает, что фамилия Гарридеб стОит значительной суммы денег. В своем письме Натан Гарридеб объясняет, что с ним связался американец, назвавшийся Джоном Гарридебом, и что если они смогут найти третьего мужчину с такой фамилией, то унаследуют 5 миллионов долларов. Холмс только отмечает своеобразие дела, как их навещает Джон Гарридеб, упомянутый в письме Натана. Джон Гарридеб совершенно не в восторге, что Натан подключил детектива, однако не может привести аргументы против помощи Холмса. Любопытный случай, однако Холмс вскоре раскрывает настоящую личность Джона Гарридеба; его план убрать Натана из дома — гениальный ход. К сожалению, решение дела будет стОить одному человеку рассудка, другому — кровопускания, а третьему — тюремного заключения. Подтекст. Для того, что бы полностью понять ускользающий смысл этого рассказа, мы вначале должны рассмотреть его положение в хронологии. Если мы принимаем дату Ватсона, июнь 1902 г., нам нужно только оглянуться назад, чтобы увидеть весь масштаб событий, произошедших до событий рассказа. Вспомним, что Холмс и Ватсон впервые встретились в начале 1881 г. Следующие 20 лет они были заняты прерывистым, но страстным романом, закончившимся женитьбой Ватсона на Мэри Морстен. Мы размышляли уже, что несколько раз Ватсон разъезжается с Мэри и переезжает на Бейкер-стрит. Поэтому есть основания заключить, что физическая связь Холмса и Ватсона продолжается и на протяжении брака доктора (пусть и спорадически). Также мы рассуждали, что под грузом вины за разрушение брака и не желая больше разделять чувства Ватсона, Холмс инсценировал свою смерть в «Последнем деле». Он возвращается через 3 года, но только после того, как узнал об уходе Мэри. Возвращение Холмса дает толчок к возобновлению отношений, поскольку с переездом Ватсона на Бейкер-стрит мы видим медленное выстраивание как эмоциональной, так и физической связи. С течением лет их отношения становятся очень серьезными, Холмс медленно разрушает свои стены и позволяет Ватсону полностью завладеть своим сердцем. Несмотря на это, детектив пока не признался другу в своей вечной любви; на самом деле, ни Холмс, ни Ватсон не проговаривают своих чувств. Однако, в нескольких случаях они подходят опасно близко к этому, и важно отметить, что прошло немногим более 5 лет с событий, описанных в «Дьяволовой ноге» — последнего такого случая. Теперь мы начинаем исследовать подтекст, содержащийся в «Трех Гарридебах», и с удовольствием отметим, что стены Холмса наконец рухнули, что он наконец признается в том, о чем Ватсон и читатели уже какое-то время знали. Как отмечалось выше, «Три Гарридеба» весьма необычны тем, что Ватсон фиксирует дату с предельной точностью. Действительно, эта дата подтверждается различными упоминаниями в рассказе, делая его одним из самых легких для датировки. Ватсон сообщает: «Я очень хорошо помню дату…» И здесь мы совершенно уверены, что это так. Действительно, записывая это спустя 22 года после событий, память Ватсона (и его записи) доказывают это. Мы должны предположить, что Ватсон рассматривает эти события как нечто значительное, и, мы делаем вывод, читатели несомненно поймут, почему. Ватсон, конечно, не показывает реакцию Холмса на свое ранение как причину такой точности, а говорит, что история произошла в том же месяце, когда Холмс отказался от рыцарства, что делает ее удобной для датировки. Хотя мы не верим, что это единственная причина, здесь нас больше интересует заявление доктора, что он не разделял оснований, по которым Холмсу было предложено рыцарство. «Я упоминаю об этом в прошедшем времени, поскольку в моем положении партнера и доверенного лица я был обязан быть особенно осторожным в избегании нескромности». Интересно, не так ли, что в этой истории Ватсон называет себя партнером Холмса, а потом упоминает об избегании нескромности. Мы подозреваем, что Ватсон завуалированно пытался намекнуть на свои отношения с Холмсом, поскольку очевидно, что здесь имеется в виду любовная история. Действительно, эта теория подтверждается словами Ватсона: «Холмс провел несколько дней в постели, что время от времени было его привычкой…» Мы уверены, что Ватсон намеревался сказать: "Мы с Холмсом провели несколько дней в постели", поскольку для чего еще ему упоминать об этой странности? На самом деле, все введение совершенно очаровательно, поскольку Ватсон очень осторожно напоминает читателю об их с Холмсом отношениях. Для изучающих подтекст становится совершенно очевидным, что Ватсон хочет намекнуть читателю о близости между ними: еще один показатель, что «Три Гарридеба» задумывались целиком как любовная история. Ватсон здесь описывает не карьеру Холмса, а, скорее, их взаимоотношения. Это становится повторяющейся темой в рассказе. В какой-то момент Холмс в ответ на вопрос Джона Гарридеба, нужно ли Ватсону знать детали, заявляет: " — Мы обычно работаем вместе». Снова нам напоминают о партнерстве между Холмсом и Ватсоном. Также весьма показательно, что именно Холмс делает замечание об их профессиональном взаимодействии. Этим Холмс тотчас напоминает читателю о своей неискушенности в вопросах любви. Мы не сомневаемся, что Ватсон, думай он, что Холмс это позволит, открыто заявил бы о своих чувствах. Именно Холмс и его нежелание говорить об этом сдерживают язык Ватсона. Доктор знает, как и читатель, что детектив неспособен вербализировать поток эмоций, бурлящий в его груди. Сделав общее заявление об их отношениях, Ватсон переходит к декорациям на сцене. Он говорит: «Были сумерки чудесного весеннего дня, и даже Литл-Райдер-стрит, одно из мелких ответвлений от Эджуэр-роуд, на расстоянии броска камня от недоброй памяти Тайбернского дерева, выглядела золотой и волшебной в косых лучах заходящего солнца». В самом деле, это описание не подходит детективной новелле. Оно гораздо более уместно было бы в романтическом рассказе, и поэтому мы снова должны сделать вывод, что «Три Гарридеба» на самом деле предназначались не для освещения детективного мастерства Холмса, а, скорее, для описания центрального момента в отношениях Холмса и Ватсона. Фактически, весь этот рассказ пронизан романтикой. Это очень хорошо видно, когда они сидят и обсуждают дело. Их беседа начинается с комплимента: " — Бросьте, Ватсон, вы все время совершенствуетесь». Прежде чем перейти к серьезному предупреждению: " — Все это более опасно, чем я ожидал, Ватсон, — сказал он. — Будет честным сказать вам об этом, хотя я знаю, что это станет лишь дополнительной причиной, чтобы вы сунули голову в огонь. Я хорошо знаю моего Ватсона. Но опасность есть, и вам стОит об этом знать.» И наконец окончание с сердечным выражением преданности: " — Ну, эта опасность не первое, что мы делим, Холмс. Надеюсь, и не последнее». Рассматривая вышесказанное, мы сначала должны отметить комплимент Холмса. Очевидно, особенно учитывая, что это дело — одно из поздних и что очень возможно, что Ватсон достиг своего пика и больше не нуждается (или не желает) в комплиментах Холмса, мы должны сделать вывод, что Холмс делает другу комплименты тогда, когда все другие любовники шептали бы слова нежности. Далее, мы должны отметить предупреждение Холмса. Хотя совершенно очевидно, что это заявление должно служить предостережением, нам ничего не остается, как отметить, что Холмс действительно тревожится о безопасности Ватсона. Он, конечно, и не думал, что Ватсон не пойдет с ним, поскольку он действительно знает «своего» Ватсона. Все же он не может позволить другу идти вслепую, поскольку его беспокойство за него гораздо более глубокое из-за риска его потерять. Наконец, рассматривая ответ Ватсона, мы тронуты этим выражением преданности и привызанности. Ватсона очень мало волнует опасность, он желает лишь занимать свое законное место рядом с Холмсом. Холмс признает это, возможно, с улыбкой искреней привязанности, но не позволяет другу так легко отмахнуться от опасности. Ватсон сообщает: «Он взял револьвер из ящика стола и протянул мне». Никогда прежде мы не видели, чтобы Холмс принимал такие меры предосторожности, и, хотя он признает, что человек, за которым они пойдут, весьма опасен, мы начинаем подозревать, что здесь на кону нечто бОльшее. Опять мы можем предположить, что это целиком и полностью желание Ватсона напомнить читателю о связи, разделяемой им с Холмсом, подчеркнув, что события движутся к развязке. С другой стороны, очень возможно, что Холмс, связанный с другом так крепко, ощущает невидимую угрозу, заставляющую его беспокоиться. Холмс, однако, не позволяет этому мрачному настроению затянуться. Действительно, удостоверившись, что Ватсон вооружен, он предлагает: " — Я дам вам час сиесты, Ватсон, а потом, думаю, настанет время для нашего приключения на Райдер-стрит». Не будет безосновательным допустить, что Холмс присоединился к другу в этой так называемой сиесте. Действительно, мы прекрасно можем в точности представить себе, как они провели этот час. Однако по-настоящему история начинается в тот момент, когда Холмс и Ватсон прибывают на Райдер-стрит и прячутся в темной нише в комнате Натана Гарридеба, ожидая появления Натана Гарридеба, он же Убийца Эванс. Они ждут в темноте, пока, наконец, не приходит Эванс, Холмс дожидается, чтобы тот спустился в тайник, и дает сигнал Ватсону. «Холмс коснулся моего запястья, давая сигнал». Это очень важно, поскольку дает понимание того, что произошло. Это краткое томительное прикосновение передает так много и напоминает нам, что Холмс и Ватсон способны общаться без слов. Поэтому, когда Эванс настораживается, осознав их присутствие, Ватсон говорит: «Он тут же выхватил из-за пазухи револьвер и выстрелил два раза». Мы инстинктивно понимаем, что последовавшие события не полностью будут переданы словами. «Я ощутил внезапный ожог, будто к моему бедру прижали раскаленный утюг. Раздался хруст, когда пистолет Холмса обрушился на голову мужчины. Я видел, как он завалился на пол, а по его лицу бежала кровь, пока Холмс обшаривал его в поисках оружия. Потом жилистые руки моего друга обхватили меня, и он отвел меня к креслу.  — Вы не ранены, Ватсон? Ради Бога, скажите, что вы не ранены!» Очень легко представить момент, когда Холмс поворачивается, гордость в его глазах исчезает, когда он обнаруживает Ватсона, истекающего кровью от огнестрельной раны; ужас такой пронзительный, что Холмс ничего не может сделать, кроме как броситься к Ватсону и баюкать его в руках. То, что он вскрикивает, умоляет, взывает к Богу с просьбой сохранить жизнь Ватсону, явно показывает глубину его чувств. Действительно, его слова и действия так проникновенны, что Ватсон говорит: «Это стОило раны — это стОило множества ран — чтобы узнать глубину преданности и любви, прятавшихся за холодной маской. Ясный жесткий взгляд его на мгновение затуманился, твердые губы задрожали. В этот единственный раз я уловил проблеск такого же великого сердца, каким был его великий разум. Все мои годы смиренного и искреннего служения достигли высшей точки в этот момент откровения». Остается гадать, читал ли Холмс через 20 лет после этого момента все выше сказанное и тронуло ли его это так же, как тронула его реакция Ватсона. То, что Ватсон охотно получил бы еще одну рану, только чтобы еще раз испытать такой момент, трогает больше любых слов. И, однако, это откровение, поскольку Ватсон ясно говорит о сердце Холмса и его любви. Холмс может не говорить, но этого явно достаточно для Ватсона: друг любит и больше неспособен скрывать это. Это поворотный момент для Холмса, поскольку с этого дня он прекратит прятаться от Ватсона. Он совершенно раскрылся, доверив выводам и суду друга безопасность своего сердца. Действительно, даже когда доктор говорит ему, что это всего лишь царапина, Холмс, так сильно раскрытый, не прячется за холодной маской, а разрезает «брюки перочинным ножом», чтобы убедиться, что Ватсон в порядке. Действительно, обнаружив, что ничего страшного нет, Холмс, не колеблясь, показывает свое облегчение. " — Вы правы! — воскликнул он с громким вздохом облегчения. — Совершенно поверхностная». Ворота открыты, Холмс больше не может скрываться. В ужасе от перспективы потерять Ватсона, он не прекращает открытых проявлений любви и привязанности. Нет, он делает следующий шаг и открыто заявляет о своей готовности нарушить законы Англии для защиты Ватсона. Повернувшись к арестованному, Холмс заявляет: " — Благодаря Господу, тебе повезло. Если бы ты убил Ватсона, ты бы не вышел из этой комнаты живым». Мысль Холмса убить человека, чтобы отомстить за Ватсона, совершенно потрясающая, однако мы прекрасно видим, что так бы и случилось, поскольку детектив знает, что пропал бы без своего доктора. Ватсон стал для Холмса всем, и хотя очень возможно, что Холмс об этом уже какое-то время знал, здесь он отбрасывает свою последнюю защиту, отдавая в руки друга сердце и душу. Таковы выводы из «Трех Гарридебов», и Ватсон, прислонившись «к руке Холмса», вскоре оказывается на Бейкер-стрит, где, мы не сомневаемся, тот нашел, как продемонстрировать свою привязанность в другой, более примитивной манере; после того, конечно, как увидит легкую рану Ватсона.