Штормовое бедствие

Шорх… хорх… шорх… Дятел умело счищает чешую с рыбы, придерживая ее за жабры. А когда ее кожа становится абсолютно чиста и невинна, слышится два громких удара. Бах. Бах! Нож прорезает рыбу, разрубает ее кости и оставляет зазубрины на доске. Рыбья голова и хвост отделяются от вспоротого и вычищенного от кишок тела. Дятел бросает рыбу в таз с водой и достает вторую хвостатую. Она извивается, ее чешуя все еще на месте и блестит в солнечных лучах, которые проникают через люк на кухоньку. Бам! Крупная рыбина от удара по темечку замирает, оглушенная. Дятел укладывает ее тушу на доску, и в его здоровенных ручищах с большим тесаком рыба становится вдруг маленькой и беззащитной. Шорх, шорх, шорх. И она, еще живая, лишается своей защиты, дергает периодически хвостом, но не может вырваться. Дятел держит крепко, его пальцы грубые, все полосатые — в шрамах от острой чешуи и от ножа. Он вспарывает рыбе брюхо, кишки выкидывает, а пузыри оставляет. Дятел любит ими лакомиться, хорошенько подкоптив. А еще: — Смотри, как повезло, икра есть, — говорит и показывает Чимину найденное. — Хватит тебе на пару икрянников, Мартышка. А пока бери отходы и тащи отсюда, попахивать начинает. Диктует Дятел и, счистив ножом с доски и стола ненужные остатки, подпинывает Чимину ведро с помоями. Там сейчас в основном все от рыбы. Нет другого мусора, зато есть головы. Обычно они их не выкидывают, а варят уху, но, когда стоят у суши, Дятел оставляет больше кусков на выброс, потому что на самом деле ничего не выбрасывается. Чимин дочищает последнюю картошку и, отложив нож, поднимается с табуретки. От ведра исходит резкий, металлический запах свежей крови, соли и сладковатые нотки гнили. Ведро почти полное. Розоватая вода со дна просачивается сквозь щели между рыбьими головами. Чимин морщится — ручка ведра скользкая от рыбьей слизи, приходится вытереть руки о грязную, вонючую тряпку, которую давно пора стирать. Чимин чешет язык о верхний ряд зубов, будто пытаясь счистить о них противные запах и привкус. Но они исчезнут, только когда ведро будет опустошено и вымыто. Чимин поднимается на палубу, яркое солнце слепит и жалит кожу. Запах усиливается, к нему примешивается аромат их корабля — мокрой древесины, смолы и дегтя. Чимин к нему давно привык, а вот запах суши теперь кажется чужеродным. Мерзким, удушливым, вонючим. Чимин спешит к борту, трап поднят, так что к ручке ведра привязывается веревка, и Чимин спускает его вниз. Не торопится, чтобы не перевернуть, и видит, как люди в старом и рваном тряпье тут же оживают. Они подскакивают со своих мест на берегу и бросаются на пристань. Каждый из них хочет урвать себе хоть немного. Для Чимина и команды — это отходы, для других — пропитание. Чимин не смеет осуждать. Смотря на них сверху, несчастных, исхудалых, безумных от голода, он испытывает жалость. Жалость и сочувствие. Потому что он знает, каково это — он был в их шкуре. Руки, держащие веревку, начинают подрагивать, а Чимин прикусывает губу, наблюдая, как люди, пихаясь, сталкивают друг друга в воду. Часть из них выплывет, а часть утонут. У них не хватит сил грести. А некоторые и вовсе не умеют плавать. Прям как он когда-то… Чимин плохо помнит раннее детство. Не помнит родную маму, только отца. Чимину было пять, и последнее воспоминание о нем сохранилось довольно отчетливо. Папа с впалыми щеками и очень горячими ладонями нес его на руках. Прижимал к такому же обжигающему телу. Была ночь, когда они пришли к чужому дому, и отец долго стучал, пока ему не открыли.  Отец передал Чимина в другие руки, гораздо меньше его, с грубоватой кожей, но изящные — женские, и больше Чимин папу никогда не видел. Он знает, что родителей унесла болезнь, но не знает какая, да это и не важно. Потому что с тех пор о нем взяли заботу тетя с дядей. У Чимина руки, заляпанные чешуей. Он, маленький, тащит переполненное ведро к базару. — Быстрее, Чимин, а то чайки растащат! — смешливо говорит тетя, идущая следом. Птицы действительно кружат над головой, кричат и хлопают крыльями. А Чимин, стиснув зубы, перебирает маленькими ногами, стараясь не запнуться. Тетя тоже нагружена, но свежей выпотрошенной рыбой в плетеной корзине за спиной, которую они сегодня продадут. А у Чимина отходы — подаяние нищим. Дяди с ними нет, он в море, как обычно рыбачит с утра до вечера, чтобы прокормить их семью. Большую по нынешним меркам. Два взрослых и целых три ребенка. Чимин и его крошечные братик с сестренкой. Мальчику два, а девочке всего год. Они тоже с ними, у тети на руках. Ей тяжело с такой поклажей, и Чимин помогает, чем может. Когда они достигают рынка, Чимин следит, чтобы нуждающиеся расхватали рыбные хвосты и внутренности, а после спешит к прилавку. На нем стоит корзина с рыбой, а под ним постелен коврик. Чимин ныряет к малышам и, обняв их, тихонечко покачивает, чтобы не кричали и не мешали торговать. — Доён, свежий улов? — Конечно! — Давай пару штук, а то этих троглодитов не прокормишь, — сокрушается мужской голос. — Любовь наплодила голодных ртов, теперь не знаю, куда девать, хоть морю отдавай на воспитание. Тетя мычит неопределенно в ответ, отдавая рыбу. А потом отклоняется от прилавка и заглядывает вниз. — В порядке, котята? — Да, — отвечает Чимин, позволяя сестренке сосать его палец. — Ну и замечательно. А ты лишнего не слушай, Чимин, не для твоих это ушей, — грозит она ему, но Чимин не может в одночасье стать глухим. Он уже многое знает и понимает. Например, что такое голодные рты — они обуза. И что такое смерть — она забирает навсегда. И что такое воспитание моря… Оно такое же, как смерть, воспитывает жестоко, так, что никто не возвращается. Тем более дети. А иногда и взрослые. Однажды домой не вернулся его дядя.

***

Тетя входит в дом. Грязная, уставшая, осунувшаяся. В ее руках обрезки рыбы и запах сладковато-гнилистый. Подпорченный. — Сегодня будем ужинать, — говорит она глухо, устало, избегая смотреть на Чимина. И он тоже уводит свой взгляд. У них будет уха из рыбьих голов, не так уж и плохо. Чимин подскакивает чистить вялый, сморщенный картофель с ростками, который удалось выпросить на рынке, а после обмывает рыбу и разводит огонь. Тетя, обессиленная, ложится к малышам, и они прижимаются к ней, греясь. Малышка оттягивает ткань от груди, пытаясь присосаться, но тетя потеряла молоко, и Чимин слышит тихое, голодное хныканье. Голодный рот — вспоминает Чимин, но думает не о сестре, а о себе. Потому что он чужой, навязанный ребенок. Он нахлебник. Чимин кормит малышей, пока тетя спит, а сам ложится голодным. Живот бурчит и больно тянет, мешает спать, но Чимин не позволяет себе поддаваться.

***

Пальцы мертвой хваткой держат веревку, ведро валяется на причале, пустое и опрокинутое. Выскобленное дочиста пальцами и ногтями. Люди расходятся так же быстро, как и собрались, прячут добычу под одежду. На старых досках остаются только пятна крови, слизи и запах. Все тот же. Чимин смотрит широко открытыми глазами вниз, но видит не причал, а прошлое. Такое же пустое ведро в их лачуге. Оно стоит ненужное уже пару лет, с того момента, как дядя пропал без вести. Может, заплыл далеко и его унесло коварным течением в открытый океан, может, напало морское чудище, а может, и люди. Забрали лодку и рыбу, а дядю убили. Никто не знает. Но с тех пор их жизнь превратилась в выживание. Чимин помнит тетин взгляд, полный стыда и обреченности. Знает, что, не имея рыбы, она торговала своим телом, пытаясь их прокормить. Пытаясь прокормить его. Никчемного мальчишку, который был слишком большим, чтобы много есть, но слишком мал, чтобы эту еду добывать. Лишний, голодный, рот. Плод любви — дитя нищеты и голода.

***

Сестра плачет голодная, Чимин пытается ее успокоить, но ей теперь недостаточно пальца. Чимин ждет тетю, и она приходит. Приносит поесть и пытается себя обделить, чтобы накормить их всех. Но это неправильно. — Я должен уйти. На воспитание к морю, вы со мной не справляетесь, — говорит Чимин и двигает к ней свою порцию. Смотрит со стыдом и болью. А она в ответ со страхом. Ее глаза темные, потухшие, голодные и усталые. Она вскидывает руку, хочет то ли ударить за такие слова, то ли утешить. А в итоге просто накрывает его маленькую ладошку своей. Ее губы дрожат, но она так ничего и не произносит. Молчит, а потом отпускает и забирает тарелку. Медленно ест, больше не смотря на Чимина.

***

Чимин помнит горячие от лихорадки ладони отца, помнит теплые тетины. Сейчас они холодные и тонкие, совсем не изящные — костлявые. Она держит ими Чимина за руку, ведет к каменистому берегу. Там его ждет маленькая лодочка из белого пенопласта. С бортами, припаянными расплавленным пластиком и такими же намертво приставшими закрытыми бутылками. Этого добра навалом. Вода отвратительно грязная, и волны не шелестяще набегают на берег, а хрустят тоннами мусора. Тетя помогает ему забраться в плавающий короб и улечься там ничком, а после снова накрывает его маленькую ладошку. Держит под своей, затем переворачивает и вкладывает россыпь ягод, заставляет сжать пальчики в кулачок, потому они стоили ей дорого. Она молчит и ничего не говорит. Не поясняет. Ей не надо, Чимин знает свойства сонных ягод. Ему нужно будет прожевать и проглотить, после он уснет. Очень глубоко и навсегда. Тетя подталкивает его лодочку по волнам, заходя с ним в воду. Все дальше и дальше. Шорох брезента, и Чимин не видит ни луны, ни звезд. Толчок, и он больше не слышит чужого тяжелого дыхания, только свое. А еще удары мусора о хрупкие борта. Тетя больше не толкает его лодочку. Она вернулась на берег, вернулась к своим детям, а Чимин остался один. С темнотой и своим дыханием наедине. С ягодами, сжатыми в маленьком кулачке. С их липким, влажным соком. В горле образуется ком, в ушах звенит тишина, а Чимин хочет кричать. Он думал, что понимал, но именно сейчас осознает впервые, что это значит — сгинуть в море. Уйти навсегда и никогда не вернуться. Это не геройство, это обреченность. Это одиночество и холод. Чимин хочет обратно, хочет обнять брата и сестру, хочет свернуться с ними вместе в клубок и уснуть в тепле их тел. Он хочет обратно к тете, схватиться за ее руку и вернуться с ней домой. Он передумал. Ему страшно, и он не хочет больше здесь оставаться. Громкий отчаянный крик о помощи тонет в хрусте пластика. Лодка угрожающе пошатывается, и Чимин испуганно ложится обратно на дно. Прислушивается, но в ответ тишина. Ему никто не отвечает и никто не спешит на помощь. Никто не плывет за ним. Его действительно отпустили. Чимин плачет от боли и ужаса, сжимается в крошечный комочек и чувствует, как холодный морской ветер лижет его голые пятки. Как пробирается в дыры старой изорванной одежды, потому что более сносную Чимин оставил младшему братику, замотавшись в тряпье. Оказаться снова в полной темноте невыносимо, но холод заставляет накинуть на бортики брезент. Чимин прижимает к груди смятые ягоды и считает про себя до десяти. Он их съест, обязательно съест, но сначала досчитает. Вдруг тете просто нужно время, чтобы до него доплыть. …восемь… девять… десять… …один…

***

— Мартышка, ты чего там встрял? Ведро упустил? Не руки, а крюки! Чимин вжимает голову в плечи и оборачивается. Зычный голос Грома выводит его из воспоминаний, а еще из равновесия. И Чимин быстро перебирает руками веревку, затягивая ведро на борт. — Я не ронял, просто дал возможность все забрать, — огрызается Чимин, но, когда ловит строгий взгляд Грома, быстрее отцепляет ведро и убегает обратно на кухню. Чимин знает, что их боцман не так уж строг. Он не плохой человек и тем более не злой. Но его манера речи, тон и громкость заставляют Чимина нервничать. Он чувствует себя рядом с ним зверюшкой, которую зашугали и научили бояться. Это пошло изначально. С самого первого дня, когда Чимин пришел в себя на корабле. Ему было плохо, он был слаб, его тошнило от голода и нестерпимо хотелось пить, но не эти чувства были во главе — во главе был страх. Чимина окружали пятеро мужчин, рослых, крупных, с огромными ручищами и строгими лицами. Они смотрели на него изучающе, и Чимин знал, о чем они думают — пригодится ли им Чимин. Будет ли от него толк, что можно с него поиметь и будет ли выгоды больше, чем потраченной на него воды и еды. Как будто нет? Что мог им предложить маленький, глупый, неумелый мальчик. На корабле не было детей, чтобы присматривать за ними, а следить за судном Чимин не представлял как. Возможно, мыть и убирать? Это Чимин мог, но тогда ему казалось, что его спасли для чего-то более ужасного, потому что он прекрасно знал — торгуют не только рыбой. Тетя тоже могла его продать, но это гораздо более жестокий поступок, чем отдать ребенка морю. Предполагалось, что в море Чимин не будет мучиться, не будет страдать. Ему все-таки стоило съесть те ягоды. А теперь их нет. Чимин сжимал пустой кулачок и трясся от страха, пока между большими телами взрослых мужчин не проскользнуло более мелкое. Побольше Чимина, но однозначно ребяческое. Детское. Худой мальчишка с банданой на голове, из-под которой торчали растрепанные вьющиеся волосы, оказался ближе всех. И своим маленьким, тоненьким телом умудрился закрыть пять огромных. Чимин потянулся к нему мгновенно, и ему ответили взаимностью. Юнги — так представился мальчик, который дал ему напиться, а потом представил всю остальную команду. Он выглядел маленьким, но так уверенно говорил. И столько знал! Он водил Чимина за руку по судну, все показывал, рассказывал и объяснял. Такой умный, сильный и рукастый. Его кликали обезьяной, но, взбираясь на мачты, Юнги напоминал, скорее, птицу. Легкий, маневренный и свободный. Однажды он взял Чимина с собой наверх и, обводя рукой океанские просторы, сказал: — Смотри, это все наше. Но не успел Чимин прочувствовать, насколько они богаты, как снизу на них заорал Гром, и Чимин с испугу чуть не упал вниз. Его удержал Юнги и до сих пор продолжает удерживать. Всегда рядом, всегда помогает и защищает. Чимин так сильно боится его разочаровать. Боится, что когда-нибудь Юнги вспомнит, что Чимин не часть команды, не часть их семьи, что он просто приблудился и все никак не научится приносить пользу вместо бед. А может, Юнги уже начал вспоминать, вот и спешит сбежать подальше, когда они причаливают к суше и выдается такая возможность. Оставить, уйти к кому-то более интересному. Кому-то, кто делает все правильно и не доставляет проблем. Чимин не знает, как ему стать таким. Он столько старается. Учится, пытается добиться внимания, доказать, что не обуза, но за каждым шагом вперед следует два назад. В прошлый раз вот из-за него сорвалась сделка, потому что он не смог перевести все правильно. Не смог донести и примирить две стороны. А ведь должен был, сделки — такая важная часть их деятельности, и ему доверились, а он, как обычно, не справился. И попробуй объясни, насколько сложен восточный язык. Сколько в нем диалектов, где одно неверное ударение в корне меняет слово. Местные там ненавидят друг друга, вечно воюют и будто специально исковеркали свой язык, чтобы приезжие обязательно совершили ошибку и якобы нанесли им страшное оскорбление. Чимин нанес. И им пришлось спешно покидать порт. Чимин после этого сидел запертый в трюме пару часов, пока Юнги не заглянул внутрь и не разрешил выйти. Сегодня его в трюме запирать не будут, а в каюте — да. Юнги уже предупредил, что после завтрака Чимин должен скрыться с глаз и не показываться. И как это исправить — неизвестно. Учить языки еще более усердно? Совершенствоваться? Или попробовать себя в чем-то еще? В чем-то новом? Перестать наконец бояться и начать нырять вместе с Юнги. Стать полезным? Чимин не может пересилить себя. Боязнь воды, глубины и темноты слишком сильна. А он такой трусливый. Непонятно, как он вообще выжил и зачем. Может, чтобы и правда драить корабль, как Гном. Но у того нет ног, и он стар, чтобы делать что-то еще, а Чимин просто бесполезный. Эти мысли угнетают, но исправить это не представляется возможным. Так что Чимин молча берет другое ведро, швабру и моет пол на кухне, собирая рыбью кровь и чешую. А потом безропотно идет в каюту, чтобы не мешаться. Возможно, он подрастет, и все изменится, но надежда на это с каждым годом все быстрее тает. Остается надеяться, что мойки полов будет достаточно, чтобы его не выкинули за борт. Чтобы Юнги в этот момент от него не отвернулся. Потому что океан слишком огромный, а Чимин по сей день слишком маленький, чтобы справиться с ним в одиночку.