Штормовое бедствие

Отец вызывает Юнги на разговор, что совершенно неудивительно. Но Юнги все еще на взводе и эмоциях из-за всего произошедшего, а еще из-за подзатыльника Грома. Раньше это воспринималось как часть воспитания, как само собой разумеющееся, но теперь Юнги злится и не может принять, даже спустя пару часов. Он думал, что успокоится, что гнев улетучится и все станет как раньше, но оно не становится. И когда Юнги подходит к отцу, стоящему у штурвала, говорит упрямо и твердо: — Я считаю, что нам пора менять расстановку сил в команде. Поведение Грома меня не устраивает. — Что именно ты имеешь в виду? — спрашивает отец. А Юнги ему в ответ фыркает, очень громко и очень показательно. — Не нужно так со мной говорить, отец. Либо ты признаешь факт того, что я вырос, либо беседы не будет. — Говорить как, Юнги? Я задал тебе прямой вопрос. Гром справляется со всеми своими обязанностями, он не берет на себя больше или меньше, ровно то, за что отвечает. Так что тебя не устраивает? Юнги задумчиво смотрит вдаль, а после молча разворачивается и уходит к себе. Он выразился ясно. И он ничего не говорил о работе Грома, которую тот выполняет, Юнги сказал за поведение. За отношение, и отец прекрасно его понял. Понял, но решил сыграть в привычную игру взрослого и ребенка. Ту самую, когда детское неприятие ставят под вопрос. Когда уточняют несколько раз, заставляя чувствовать себя дурачком. А потом говорят: «не придумывай». Но тот возраст, когда Юнги придумывал, давно прошел. Тогда он сочинял байки о том, что катался верхом на ластозубе, пока никто не видел, а потом всадил ему в брюхо гарпун, которого на корабле отродясь не было. Юнги знал, что сочиняет, команда тоже знала, что он сочиняет, и поддевала разными вопросами, которые тогда Юнги не обижали. А теперь он достаточно вырос, чтобы чувствовать издевку и манипуляцию. — Тебя кэп зовет, — говорит прибежавший через несколько часов Чимин. Ужин, с которым он помогал, готов. А Юнги все это время валялся в каюте ничегошеньки не делая. Он не полез на мачты, не проверил паруса и канаты. Он не стал нырять за сетью, которую бросил, уплывая от ластозуба. Юнги не стал делать абсолютно ничего. И продолжит заниматься прекрасным ничем, пока до отца не дойдет — он вынужден слушать. По той простой причине, что Юнги — единственный верхолаз в их команде, и, допустим, с этим тот же Гром еще может справиться, а вот с нырянием — никто. Тем более когда дело касается подводных городов. Их глубоководный костюм с подачей кислорода через длинные шланги хреновый. Он неоднократно разваливался во время использования, и Юнги — единственный, кто может выжить при такой поломке. Единственный, кто может исследовать глубоководные постройки и вернуться с добычей. А это очень важно, потому что на одной рыбе далеко не уедешь. Жизнь для людей снова сократилась. По рассказам, раньше многие доживали до восьмидесяти, а некоторые и вовсе разменивали сотню лет. Сейчас таких стариков с огнем не сыщешь. Пятьдесят стукнуло — и пора накрывать стол для костлявой с косой. Гному вон шестьдесят пять, он у них долгожитель. И это все к чему? А к тому, что чувствовать себя хорошо и выздоравливать после затяжных болячек крайне сложно, для этого нужны лекарства и осмотры в безопасных землях. А у тех есть и своя рыба. Они построили пару небольших парусников и выходят в море, недалеко, всего на пару миль, но этого достаточно, чтобы поймать крупняк и не нуждаться. Конечно, они тоже не против закупать привезенную рыбу, потому что она еще крупнее и разнообразнее, но, чтобы получить реальную помощь и хорошее лечение, нужно нечто большее. Кстати, от туши ластозуба они бы не отказались. И Юнги не нужно об этом говорить отцу, он сам прекрасно все знает, и если Юнги продолжит бить баклуши, то будет вынужден прийти на разговор. Только теперь без манипуляций и снисхождения. Юнги не станет сам решать проблемы с Громом, потому что это забота капитана — улаживать конфликты. И потому что для Грома Юнги все еще мальчишка, он рассмеется ему в лицо на высказанные претензии. От данных мыслей внутри разгорается пламя ярости. Раньше Юнги не ощущал ничего такого и понимает, что он действительно вырос. И то ощущение беспрекословного подчинения старшему трансформировалось в конкуренцию. Юнги чувствует, как в нем бурлит негодование и желание бросить вызов, но он давит в себе подобные мысли. Ему не нужно место отца у штурвала, ему не нужно место Грома. Юнги нравится быть более свободным, а не прикованным к кораблю. Ему нравится постигать океанские глубины. Совмещать главенство с этим не получится. У кэпа совсем другие заботы. Смотреть за картами, строить курс, думать, куда сбыть товар, налаживать связи. Отец — важная фигура на их корабле, как и Гром. Юнги не спорит, просто пришло время воспринимать серьезно и его самого. Слушать, о чем он говорит, рассматривать предложения и перестать отвешивать подзатыльники. Потому что в какой-то момент воспитательные меры становятся унижением. Юнги может позволить такое отцу, потому что его мужская фигура еще долго будет возвышаться над Юнги, но вот Гром… Он должен прекратить. — Юнги? — Чимин осторожно подходит к его койке и присаживается на краешек, смотрит хмуро, с толикой переживания. — Что-то случилось? — Нет, не волнуйся. — Просто кэп тебя позвал, а ты не идешь? Это разве правильно? Ты злишься, что он не разрешает охоту? — Нет, дело в другом. Не будем об этом, тебе рано рассуждать на такие темы. — На какие? Юнги хмыкает и щелкает Чимина по лбу. Не слишком сильно и больно, но мелкий все равно ойкает и дает щелбан в ответ, только смазанный, потому что Юнги уворачивается. — Что ты со мной как с ребенком вечно? Не такой уж я и маленький! — возмущается Чимин, пытаясь все-таки щелкнуть Юнги как следует, из-за чего у них завязывается игривая потасовка. — Да-да, а спать ко мне под бок все лезешь, карасик, — противно хихикает Юнги, загораживаясь руками от Чимина, пока тот наваливает сверху, пытаясь сделать хоть что-то. Щипнуть, куснуть, лягнуть. Но терпит крах. — Это не считается! Это вообще другое! — восклицает Чимин. Он крутится с Юнги на узкой койке, как осьминог на сковородке, переворачиваясь к верх ногами, и, зараза, впивается зубами в заднюю часть бедра, прямо под задницей. Да так цепко и больно, что Юнги перестает смеяться и взвывает, слыша в ответ победный клич. — Ты не мартышка, а пиранья! Ластозуб не достал, так ты решил его дело закончить? — возмущается Юнги, хватаясь за пострадавшее место и растирая, а ведь Чимин цапнул от души.  — Извиняться не буду, ты заслужил, — бурчит он, маяча перед лицом Юнги своей филейной частью не специально, а пытаясь осознать себя в пространстве. — По яйцам мне не съезди там, круть-верть, — предупреждает Юнги и, подтянувшись, садится на койке от греха подальше. Придерживает Чимина за бедро, чтобы не долбанулся на пол, и смеется, потому что младший заплутал в складках простыни. — Ты как младенец, на которого накинули пеленку. — Да ну тебя! — Чимин наконец тоже усаживается и сдувает со лба челку, а после тянется к Юнги, чтобы его пихнуть. Два раза. Смешной и взъерошенный, но уже не воинственно настроенный. — Ну ладно, все, угомонись, — говорит Юнги и, становясь серьезным, решает все же позволить Чимину побыть капельку важным и спрашивает его мнения: — А ты что думаешь об охоте? — Я? — удивленно спрашивает Чимин и, дождавшись кивка, нервно поправляет волосы, завязывая маленький хвостик на затылке. — Да я как-то… Трусливый я, ты же знаешь. Так что страшно и опасно, но знаю, что выгодно. И я слышал, что у твоего отца неоднократно спрашивали, не собирается ли он заняться, потому что покупатели всегда есть. А ты, Юнги? Ты правда хочешь начать? — Правда. Чимин нервно кусает губы, но потом, смотря своими большими искренними глазами, кивает: — Я тебя всегда поддержу. И нырять лучше буду, если нужно. И плавать. Юнги лохматит его только аккуратно собранный хвостик и, не сдержавшись, тянет к себе в объятия. Не крепкие, а ласковые и теплые. С Чимином по-другому не получается. И сколько бы Юнги не сопротивлялся, каждый раз проигрывает самому себе.

***

В охоте помощь Чимина Юнги будет не нужна, это абсолютно точно. По крайней мере, в море. Но потренировать мелкого все равно нужно. Он совсем растерял сноровку, а когда живешь среди воды, плавать необходимо уметь лучше, чем ходить. Юнги об этом говорит всегда, но его не слушают. Еще он говорит, что ластозубы — опасные твари, которые, расплодившись еще больше, могут начать им угрожать, тем более если поумнеют и станут переворачивать лодки. Люди с суши тогда пострадают первыми и лишатся возможности рыбачить вообще. Да и маленькие парусники могут подвергнуться нападению. Когда эта тварь сегодня врезалась в борт, корабль качнуло. Если ластозубы будут охотиться в стае, они смогут и крупные суда переворачивать, либо же пробивать в них бреши. Именно поэтому их нужно истреблять. Так же, как истребляют на суше крыс и тараканов. — Юнги, своими обидами ты вредишь всей команде, а не только мне. — Я не собирался тебе вредить, — говорит Юнги. После проведенного времени с Чимином и объятий он чувствует себя прекрасно. Поэтому ужинать на палубу выходит со всеми и не злится, что этот разговор также начат при всех. С одной стороны, они должны решать конфликты сообща, с другой стороны, этот конфликт не затрагивает всю команду, а Юнги отчитывают публично. Как нашкодившего щенка в назидание остальным. — Тогда чем ты занимался в каюте все это время? Есть что-то важнее корабля и твоих обязанностей? Юнги берет себе кусок запеченной рыбы и немного овощей, закупленных на суше, они еще совсем свежие и должны быть очень вкусными. — Я занимался тем, что доносил до команды свою важность. Но вижу, вы еще пока не поняли. Ничего, мне спешить некуда. — О чем ты говоришь? — вмешивается Гром. — Точнее, о чем вы оба говорите? Юнги смотрит на боцмана, на его хмурое лицо, искреннее непонимание в глазах, и решает ответить: — Я сказал отцу, что мне не нравится твое поведение по отношению ко мне, а отец решил выставить меня глупым щенком. А я уже не он. Гром глупо приоткрывает рот, на его небритых усах прилипла косточка от рыбы. Юнги это смешит. — А почему ко мне не подошел? Папке жалуются только щенки, Юнги. Хочешь другого отношения, решай свои проблемы сам. — К моему великому сожалению, я пока не могу врезать тебе безнаказанно, а ты не можешь врезать отцу, поэтому я решил, что вы пообщаетесь на своем… старческом уровне. — Эй, да ладно, Юнги, какая муха тебя укусила сегодня? — влезает Гном. — Какая-какая, ластозуб чуть за жопу не цапнул, Чимин с мачты сиганул, опасную игрушку покупать отказались, вот и психует. — А когда мы подойдем к подводному городу и Юнги откажется нырять, кто будет психовать? — спрашивает неожиданно Дятел. — Юнги еще молод, даже юн, это так, а вот вы, наоборот… Дятел вытирает руки о тряпку и водит пальцем с Грома на отца. — Вы стареете. Постепенно, но неумолимо. Кто вам на смену придет, Посейдон? Или вы решили, что вы вечные? Пора думать о том, чтобы передавать знания и умения молодежи, как своим преемникам, а не шпынять их, как бестолковых чаек. Взрослые мужики, а ведете себя не лучше него. Дятел хмыкает, а после поднимает подбородок и смотрит на Грома с вызовом. Кока обижать тоже не стоит, он хоть и кашеварит, но мужик в телесах, крепкий, да еще и кухонным тесаком так может махнуть, что башка слетит с плеч за раз и позвоночник не помешает. И Юнги улыбается. Не противно, не вредно, а с благодарностью, потому что эту простую истину должен был в первую очередь понять отец. Он должен был об этом подумать, как капитан, но с Юнги он забывает о своей должности и опирается лишь на семейные отношения. Юнги нравится признание отца, нравится, когда он его хвалит и гордится им, но это не является больше таким необходимым, как прежде. Юнги становится самостоятельным, и ему не нужна похвала, ему нужно уважение. — У нас бунт на корабле? — меланхолично уточняет Пакля, который молча ел все это время, а теперь просто потягивается и уточняет: — Если нет, я спать пойду. Мне эти ваши склоки неинтересны. Ответа он не дожидается, просто поднимается с пола, на котором они все сидят на палубе, и уходит к себе в каюту. Юнги на его слова плевать, а вот Гром с отцом хмурятся. Но им есть о чем подумать. И более того, им нужно это сделать. Юнги тоже уходит, прихватив с собой свою порцию. А Чимин прибегает чуть позже и докладывает: — Колдырить с горя пошли. Дятел позвал нас к штурвалу. Тебя управлять, меня как глазастого смотреть, пойдем, Юнги? Пожалуйста… Чимин садится рядом на лавку в каюте и дергает его за рубашку, умоляюще заглядывая в глаза. — Сейчас дожую и пойдем, — хмыкает Юнги, а сам качает головой, кажется, у отца с Громом случился кризис среднего возраста. Давно пора.

***

— Можно мне немножко? — Чимин убирает от лица бинокль и смотрит просительно на Юнги. Из капитанской каюты доносится хор двух пьяных голосов. Отец с Громом напились и завели свои старые песни. Что-то про любовь, предательство, а потом про море. Юнги закатывает глаза и, отступив немного от штурвала, пускает Чимина встать перед собой. Штурвал у них большой, высокий, из-за чего Чимин смотрит не поверх него, а в треугольные прорези сквозь. А вот Юнги, стоящий за его спиной и помогающий в управлении, поверх его макушки. — Нравится у штурвала? — спрашивает. Юнги раньше никогда не заводил эту тему. Всегда спихивал на простое любопытство запретного. Мартышку не пускают к штурвалу, и он рвется к нему во что бы то ни стало. Но потом Юнги думает о том, что помимо шилозадости в Чимине довольно много терпения. То, как он сидит за старинными словарями, изучая языки. Как помогает отцу с картами, делая пометки. Это все очень кропотливо и… скучно. Юнги такое не очень любит. Ему бы взобраться на мачту или, наоборот, нырнуть в море. Опуститься на дно, поблуждать среди старых огромных зданий, сунуть нос внутрь, наткнуться на акулу или ластозуба. Поймать пальцем краба и долбить ему по башке камнем, пока не отчикал клешней целую фалангу. Но Чимину вроде нужно другое? — Очень. Здесь здорово, и горизонт никогда не приближается, сколько бы мы ни плыли. Но я могу вечно держать курс и плыть целую бесконечность, разве не здорово? Это же та свобода, о которой ты говорил. Стремиться к краю земли, которого нет… — Мне не интересен край земли, когда есть море. Чимин почему-то грустно вздыхает и немного опускает голову. Легкий бриз раздувает его волосы, сейчас не убранные в хвостик на затылке. Юнги смотрит на них и, немного приблизившись, вдыхает соленый запах, жмурясь. — Почему ты расстроен? — спрашивает. — Чувствую, как будто мне и за тобой никогда не угнаться. Ты как горизонт. А мне даже капитаном не стать. Юнги смешливо фыркает и обнимает Чимина одной рукой, поперек талии, прижимает к себе крепко. Давит на живот, заставляя смешно крякнуть, и добивается попыток вырваться. Вот, расшевелился. — Место капитана освободится еще не скоро, Мартышка. Так что не загадывай. Вдруг случится так, что ты подойдешь на эту роль лучше? — Такого не случится. — Почему? — Потому что это возможно только в том случае, если тебя сожрет ластозуб. А если такое случится, то сожрет он нас обоих, — важно заявляет Чимин и подается в сторону, отходя от штурвала. — Мы скоро выйдем на мель, может, встанем на якорь? — Встанем, — отвечает одобрительно, а потом, возвращаясь к прошлой теме, иронично говорит: — Отцу стоило стряпать больше детей, а?

***

Погода радует спокойствием и попутным ветром. Он небольшой, поэтому волны совсем маленькие. Юнги просыпается чуть позже обычного, потому что не высыпался у суши, и смотрит на соседнюю застеленную койку. Чимина нет, убежал помогать с едой. Наверху, на палубе, слышны голоса команды. Поднялись все, кроме Юнги. Давно такого не бывало. — Вода начинает уходить закономерно, — говорит отец, как только видит его — умытого и расчесанного. — Даже не знаю, хорошо это или плохо. — Почему может быть плохо? — спрашивает Юнги. — Раньше мы находили мель очень редко, да и к городам опускались сколько? Пару раз в квартал, если повезет. Глубина была совсем другой, — говорит задумчиво отец, не отвечая сразу на вопрос, а после со вздохом уточняет: — Чем больше мели, тем больше тварей, и тем легче другим морякам погружаться. Возможно, ты прав, сын, и нам пора открывать охоту. Юнги присвистывает и, тут же обойдя штурвал, становится перед ним и перед отцом. Сейчас Юнги действительно напоминает щенка, виляющего хвостом перед косточкой и нетерпеливо заглядывающего в глаза. — Когда? — Когда сможем приобрести пушку и лебедку. И нужно будет укрепить корабль. Металлические листы как основа для установки, титановые болты… Ты представляешь, во сколько это обойдется? — Дорого. Скоро мы будем на месте? Пакля подлатал костюм? — Да, но сказал, что резиновая прокладка действительно поганая, долго не продержится. Юнги кивает, а отходя на пару шагов размышляет: — Надо бы еще гондонов найти, они отличная замена, — и получает от отца подзатыльник. — Да за что? Правда же! Юнги ржет, убегая от грозного родителя. Для Юнги эти штуки не больше, чем хорошее подспорье, а отец до сих пор багровеет. Хотя вроде все уже не маленькие, чтобы так реагировать. В прошлом году, опускаясь в один из городов, Юнги словил джекпот. Пластиковая шкатулка плавала в воздушном кармане, набитая какой-то фигней. Вытащив ее на корабль, оказалось, что она забита фальгированными квадратиками с презервативами, да еще и не латексными, которые давным-давно превратились в мерзкую клейкую субстанцию, а из полиуретана. На член цеплять вариант спорный, потому что запашок у них был не из лучших, зато тянулись знатно, давали фору любой резине. Часть таких «прокладок» до сих пор есть на корабле, накрученные на резьбу там и тут для уплотнения. А часть была продана за баснословные деньжищи. Уж не знает Юнги, по какому назначению они потом пошли, да и не важно. Найти второй такой сюрприз, и половина пушки окупится. Но это мечты, хотя… — Отец? А ты знаешь, как выглядели упаковки в первозданном виде? Или они вот так по одному продавались? Как думаешь, на том аптечном складе могло быть что-то подобное? — В коробочках картонных они были, — говорит подкравшийся Гном и показывает на пальцах размер. — А что касаемо склада — не знаю, смотря какой ты нашел. Если при больнице, то не будет там такого, скорее всего. А если обычная аптека, так навалом, но такие упаковки размыло бы уже давно, и фольга бы в негодность пришла. — Жалко, — вздыхает Юнги, уже видящий легкую добычу, и, спустившись с помоста со штурвалом, опирается на бортик и смотрит, как их судно разрезает водную гладь. Они довольно близко к городу, и теперь понятно, о чем говорит отец. Там на дне уже виднеются маленькие деревенские домишки. Они глубоко, да не очень, раз видны с поверхности. Раньше такого не наблюдалось. Юнги смотрит на них и думает, что однажды доберется и до них. Вряд ли там найдется что-то стоящее, но любопытство толкает на приключения.