Штормовое бедствие

— Если бы не знал тебя, решил бы, что ты обкурился, — подкалывает Гром. Юнги цокает, но улыбается, прекрасно понимая, о чем он. Юнги действительно немного блаженный. Он оббегал весь корабль, достал отца, Паклю, подобрал идеальное место для установки, все измерил, и теперь просто витает в облаках, уже видя, как пронзает огромным гарпуном ластозубую тварь. Юнги не отлынивает от работы, все выполняет. И, когда они оказываются на мели, с удовольствием ныряет, доставая крабов. В этот раз попадаются прямо зверюги, но одного приходится отпустить — самочка с полным хвостом икры. Таких ловить не стоит, пусть приносят потомство на будущее. Чимин сидит в лодке и бдит. Осматривается в десять раз внимательнее после той ошибки Гнома, но им везет: море тихое. Выловив весь крупняк, кроме будущих мамаш, Юнги забирается в лодку, а после они с Чимином возвращаются на корабль. — Сейчас передохну и поныряем с тобой, — говорит Юнги. — Отец, присмотришь? Тот, выходя из своей каюты, одобрительно кивает и машет рукой. — Я на кухне, свистнешь. Ненавижу стоять на месте, как нечем заняться, так я сразу жрать начинаю. Юнги гогочет и подталкивает Чимина локтем, чтобы не сидел такой смурной. А то прикидывается, что плавание для него пытка. Ветра сейчас нет, полный штиль, так что они не двигаются с места вынужденно. У них есть в нижнем трюме механизм, похожий на огромную шестеренку, нанизанную на столб. Как у мельниц, если этот механизм крутить, то из бортов высунутся ласты, похожие на весла, и можно будет плыть. Но это довольно тяжело, и пока есть возможность повременить. Отец уже решил, что они сделают одну остановку на пути к безопасным землям. Так что воды должно хватить. Немного запасов есть. А если погода не пойдет им навстречу, тогда уже придется вручную. — Мартышка, ну же, улыбнись. Если улыбнешься, дам пострелять потом. Чимин на это не улыбается, он закатывает глаза. — Ты уже всех заколебал со своим гарпуном, Юнги. — То есть, когда он у нас будет, тебя можно не учить? Чимин весь из себя насупливается, а после резво поднимается на ноги и бурчит: — Пошли нырять уже, чего расселся?

***

Веревка теперь привязана не к лодыжке Юнги, а к Чимину. Он уже мокрый после первого нырка. И теперь, забравшись на борт, готовится ко второму. Его руки слегка дрожат, но он сжимает кулаки, скрываясь. — Нам нужно не пушку установить, а лифт. Карабкаться каждый раз по лестнице выматывает. — Хочешь, лебедкой за жопу подцепим? — зубоскалит Гром, который стоит у этого борта. Отец на противоположном — с восточной стороны. Ластозубы чаще приплывают оттуда, видимо, там им больше нравится температура или больше дичи. Кто их знает. Гром в виде поддержки у лестницы. Гном, Пактя и Дятел тоже на палубе, смотрят все. Потому что потерять сразу двух детей непозволительно. Чимин бросает на Грома недовольный взгляд и, вдохнув полной грудью, ныряет рыбкой. Юнги помнит то время, когда Чимин буквально верещал от страха каждый раз, пытаясь прыгнуть вниз головой, и в итоге бахался как придется. Неоднократно отбивал себе бока и даже лицо, пока не привык. Бульк… Звук, с которым Чимин входит в воду, очень тихий, и Юнги тут же ныряет следом, только не с высоты, а с поверхности воды, в которой ждет Чимина. У Мартышки задание грести так глубоко, насколько ему только хватает дыхания и восприятия давления. И кто бы что ни говорил, но страдает у Чимина именно дыхалка. Всего-то двадцать метров, и он сначала начинает замедляться, а после резко изворачивается и подается вверх. Юнги с легкостью подхватывает его, помогая, потому что всплывает в два раза быстрее даже с грузом. — Тебе больно или все-таки воздух? — спрашивает Юнги на всякий случай, потому что, например, Гром не ныряет глубже пятнадцати метров. Сколько бы ни тренировался и ни пытался привыкнуть, всплывает вечно с кровотечением из носа и болью в ушах. Видимо, сосуды слишком слабые. Особенность, которая очень мешает ему в море. — Воздух, — скупо отвечает Чимин и гребет к лестнице, чтобы повторить. Чего-то недоговаривает. Юнги вздыхает, но в душу не лезет. Он видит напряженную спину, слишком быстрые движения. Предполагает, что, возможно, Мартышка просто боится глубины, как и воды в целом. Но Юнги не станет тут его успокаивать и говорить, что это ничего. Потому что чего. Чимину нужно победить в себе этот страх и если не полюбить океан, то хотя бы подружиться с ним. — Давай вместе? — предлагает, подплывая сзади за пару гребков, и подталкивает Чимина, помогает ему ухватиться за лестницу. — Я… — Чимин запинается, взбираясь на пару ступеней, и оборачивается на Юнги. — Мне нельзя так, как тебе. — Знаю. Я хорошо чувствую глубину и не потащу тебя на самое дно. Мартышка, ты что это? Не доверяешь мне? — Доверяю, — обрубает Чимин и начинает карабкаться вверх. — Только не очень глубоко, ладно? — Хорошо. Юнги протягивает Чимину руку, стоя на борту, и, когда тот, замешкавшись буквально на мгновение, вкладывает свою ладонь, отец строго наставляет: — Юнги, не дуркуй. Помни о своей особенности, не угробь пацана. И получает на это недовольный стон. За кого они его принимают, в самом деле? Когда такое было, чтобы Юнги подверг Чимина опасности в воде? Да никогда. Он сам учил его плавать и нырять и ни разу за все эти года не навредил. Да, было пару раз, что Чимин хлебал соленой воды, но не критично. А вот с глубиной Юнги никогда не играет. Он прекрасно знает об опасности и что в случае с захлебыванием можно откачать, а с давлением шутки плохи. Утащи Юнги Чимина слишком глубоко, тот и дурачком потом остаться может, и ласты откинуть. Притом второе с большей вероятностью. — На счет три. Раз, два, три… Диктует Юнги, чтобы Чимин успел сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, а после набрать побольше воздуха. Они прыгают одновременно, бок к боку, вытянув руки над головой. Вода принимает их с тихим всплеском, и Юнги чувствует, как их тела тянет вниз из-за гравитации, а когда вода начинает сопротивляться, он включает ноги. Десять метров. Пятнадцать. Солнечный свет с поверхности становится мягче, теряя свои четкие лучи. Двадцать метров. Давление нарастает, вода давит, но для Юнги это привычные, почти ласковые объятия. Для Чимина — нет. Юнги чувствует, как ладонь Мартышки в его руке становится холоднее. Двадцать пять. И тут Чимин дергается. Резко, всем телом, как от удара током. Его пальцы судорожно впиваются в руку Юнги, сжимая ее до боли. Не просто сигнализируя о конце погружения, а в каком-то нервном тике. А потом в резкой попытке вырвать свою ладонь. Юнги удерживает чисто автоматически, готовый всплывать, только Чимин начинает истерить. Непонятно почему, непонятно из-за чего. Он не тянет наверх — он бьется, извивается, пытаясь вырваться. Его глаза, и так широко открытые, становятся огромными, совершенно бездумными. Из распахнутого рта вырывается немой крик, а с ним крупные пузыри драгоценного воздуха. Это точно не из-за глубины, это самая настоящая паника и потеря ориентации. Чимин не пытается подняться на поверхность, он просто глупо барахтается, не осознавая себя в пространстве, и довольно больно лягает Юнги. А вот это уже плохо. Мартышка такими темпами их обоих притопит. Было бы гораздо удобнее, если бы Юнги мог говорить, но он не может, поэтому приходится действовать силой. Притянуть, зафиксировать, к сожалению, выбить из Чимина остатки воздуха, но это поправимо. До того, пока Мартышка хлебанет от души, Юнги хватает его за волосы на затылке и, притянув к себе, прижимается к его рту своим. Держит крепко, прижимает вплотную и, раздвинув языком губы, делится небольшой порцией воздуха. Следом еще одной маленькой, четко дозируя. Они под водой буквально минуты три, для Юнги это ничто. Он хоть весь запас кислорода Чимину отдаст, ничего не случится. Не та глубина, чтобы волноваться. На третьем маленьком выдохе Мартышка, наконец, перестает трепыхаться, закрывает глаза и расслабляется. Он не теряет сознание, Юнги это чувствует, просто приходит в себя и дает возможность плыть. Только тогда Юнги отстраняется от его губ, но не отпускает полностью. Обнимает одной рукой за талию покрепче и мощно, уверенно работает ногами, поднимая их к солнечному свету и к воздуху. Чимин в ответ обвивает его руками и ногами, цепко, как утопающий —спасательный круг. Юнги уже знает — едва они окажутся на палубе, Мартышка помчится реветь в каюту, потому что снова не справился. Его сердечко уже сейчас бьется быстрее нужного, пока Юнги гребет к веревочной лестнице, держа его поперек груди. Это все-таки не воздух, думает он, поджимая губы. Это что-то более серьезное и темное. То, о чем Чимин ему опять же не рассказал.

***

— Что там у вас произошло? — спрашивает хмуро Гром. — Все нормально, — отмахивается Юнги и ловит Чимина за запястье, когда мелкий, только перебравшись через бортик, пытается удрать. — Еще раз. — Что? Нет! У Чимина мокрое лицо, нахмуренные брови и дрожащий подбородок. Он смотрит испуганно и неверяще одновременно. Не может представить, что после случившегося Юнги заставит его прыгнуть. А Юнги именно это и делает. — Я сказал еще раз. А потом еще и еще, пока страх не уйдет. Пакля, отвлекшись от воды, смотрит с усмешкой и кивает Юнги. Остальные просто не понимают, о чем идет речь. Скорее всего, Гром видел, как Юнги делился воздухом, но ничего не говорит. Даже не подкалывает насчет гипотетических поцелуев. Хотя он любитель сально пошутить. Чимин несогласно дергает рукой, но Юнги не отпускает, более того, делает ответный рывок и спокойно втаскивает Чимина на борт. — Мало каши ел, — с усмешкой комментирует его бесполезные попытки вырваться, а после просто прыгает. Высота не слишком большая, чтобы они могли разбиться. Поэтому Юнги в целом неважно, как они войдут в воду. Он не собирается сейчас нырять глубоко. Дело именно в прыжке. Именно в воде — оказаться в ней, а не сбежать в безопасное сухое место. Они погружаются с головой, но Юнги не тянет на дно, а, наоборот, помогает тут же всплыть. Секунд пять, и Чимин глотает воздух, а потом все-таки начинает плакать, пока Юнги подталкивает его к лестнице. — Не реви. И не смей сбегать, понял? Чимин не отвечает, но, переваливаясь через борт, просто бессильно ждет и только смотрит примерно так же, как на ластозуба. Ничего, Юнги готов временно побыть морской тварью, главное — результат. Они прыгают еще полчаса. Пару раз ныряют довольно глубоко, но не так, как до этого, Юнги контролирует, чтобы не допустить повторной истерики. Чимин и так ослаблен. Поэтому все приходится делать за двоих. Да и дело не в количестве прилагаемых усилий. Долгими и упорными тренировками можно добиться лучших результатов, но только в том случае, если Чимина не будет сковывать страх, стоит только почувствовать, что кончается запас кислорода в легких. Или что еще может так пугать? Усиливающийся холод? Стремление не к солнцу, а к непроглядной глубинной тьме? Или, может, отсутствие посторонних звуков? Юнги правда не знает и не уверен, что Чимин поделится. Потому что как выяснилось, Мартышка его в свои главные страхи не посвящает. — Свободен, — говорит он, выбираясь на палубу и чувствуя, что сам уморился. Чимину дважды повторять не надо, он тут же разворачивается и уносится в каюту. Немудрено — пропитался солью, будет чем реветь. Грубые мысли проскакивают галопом, но не задерживаются надолго, хотя хотелось бы. Юнги обеспокоенно смотрит в сторону люка, ведущего к каютам, и вздыхает. Чимину нужно дать немного времени. Чтобы он побыл в одиночестве, чтобы поплакал всласть, не переживая о косых взглядах. Ему нужно это время, но Юнги сложно сдержать себя. — Гром сказал, у вас там что-то приключилось? — спрашивает отец, отложивший бинокль за ненадобностью. — Увлеклись? — Нет. Не критично было, Чимин запаниковал, — Юнги поджимает губы и цокает. — Не знаю, что с ним происходит. Молчит, не делится. Я думал, делиться и нечем, но тут Пакля кой-чего рассказал. Не выведывай. Вряд ли Чимин хочет так раскрываться, просто теперь я переживаю. А после сегодня еще больше. Может, ему на суше лучше? Где родился… Последнее Юнги произносит тихо, ему не нужен ответ от отца, просто размышления. Но тот кладет Юнги руку на плечо и, сжав, хмыкает. — Не говори глупостей. Мелкий он еще и пугливый немножко, исправится. Наш он. Так что даже не думай, его родители бросили, он по сей день кошмары видит, а ты повторить за ними хочешь? Юнги вдумывается в слова отца и распахивает глаза также широко, как Чимин под водой. — Отец, ты совсем, что ли? Я не про гадюшники эти, а про безопасные земли. Нашли бы ему место, на лапу дали. Заплывали бы проверять. Я не избавиться хочу, а как лучше сделать. Юнги смотрит раздраженно и, покачав головой, разворачивается к каютам. Хватит Чимину пары минут одиночества, дальше, если захочет, может и в жилетку поплакать. Потому что слова отца ударили сильнее, чем собственные мысли.

***

Чимин и не плачет совсем, но, войдя в каюту, Юнги все равно качает головой. Мартышка в мокрой одежде сидит на своей койке. Промочил уже все насквозь, наверное. Балбесина, спать потом как? Хотя вопрос риторический, понятно, к кому он ночью под бок уляжется. — Не ревешь? — все же уточняет Юнги и проходит к шкафу, чтобы снять все мокрые вещи и, обтеревшись полотенцем, одеться в сухое. Чимин все это время молчит и ничего не отвечает. То ли обижен и игнорирует, чего ранее не случалось, то ли слишком глубоко в себе. Юнги ни первое, ни второе не нравится. — Эй, мелочь, я с кем разговариваю? Давай вставай, переодеться надо, заболеешь же. Юнги подходит и стаскивает Чимина с койки. Тот не сопротивляется совсем, не вырывается, но отворачивает голову чуть в сторону, не смотрит Юнги в глаза. Обиделся, значит, это лучше, нежели молчаливая истерика и блуждание где-то в своих страхах и боли. — Не дуйся, Чимин. Я не издеваюсь над тобой, я помочь хочу. Научить. Мы в море, понимаешь? — Никто не любит нырять кроме тебя. — Что? — Юнги удивленно поднимает брови, слыша тихий голос Чимина. — Я говорю, что никто не любит нырять. И никто не умеет. Это тебе нравится, это тебе интересно. Но больше никому. Я не хочу больше это делать. — Чимин… — Гром не может нырять, ему становится плохо. У Гнома нет стоп, ему неудобно не то что нырять, а даже держаться на поверхности. Отец твой спускается в воду только в самые жаркие дни, чтобы ополоснуться. И только Дятел может поплескаться, опять же недолго. Но никто не ныряет, как ты. Никому это не нужно. И мне не нужно, — говорит Чимин и наконец смотрит в глаза. — Я не хочу, слышишь? — А что ты хочешь, на сушу? Жить там? — спрашивает Юнги, и если с отцом это было просто размышление, то сейчас Юнги жалит, больно, как пчела, оставляя жало внутри нарывать. А у Чимина бледнеет лицо, и он тут же качает головой. Прорезающиеся зубки прячутся обратно в десны, и вместо того, чтобы кусаться, Чимин надломлено шепчет: — Не надо. И начинает плакать. Негромко, без истерики, тихо, но до того горько, что Юнги ощущает этот вкус в собственном горле и хочет себя ударить. А еще лучше пойти приманить ластозуба и прыгнуть в его пасть. Потому что говорить такое было нельзя. Не после того, что рассказал Пакля, не после того, что сказал отец. И тем более не таким тоном. — Только если ты захочешь. Только если сам, — тут же спешит сказать и тянет Чимина к себе, прижимает к груди, гладит по спине, по затылку и позволяет себе поцеловать невесомо его волосы. — Прости. Не думай плохого. Я просто переживаю, что быть в море тебе ненавистно. Но ты наш Мартышка, один из нас, никто никогда тебя не выгонит. Юнги повторяет слова отца, чтобы они дошли до Чимина. Чтобы сгладили глупость брошенной в сердцах фразы. — Ничего-ничего, поплачь. Это не стыдно. Я перегнул сегодня, — говорит мягко, как в самые плохие ночи, когда Чимин особенно сильно страдает от кошмаров. — И не переживай. Не будем больше нырять. Я сам. Меня достаточно. Шепчет и удерживает Чимина, когда он, судорожно вздохнув, пытается отстраниться. Немного успокоился, но явно не полностью. Будет превозмогать себя. Замкнется, запрется, и ничем хорошим это не закончится. Просто потом опять будет рыдать в трюме в страхе, что он не нужен команде. Что никчемный. Такого не должно повториться. — Нужно переодеться. Ты из-за меня опять мокрый, — всхлипывает Чимин. И тогда Юнги отпускает. Заменить одежду действительно нужно. А потом он вернет Мартышку обратно в свои объятия и не отпустит до самого вечера. Будет хорошо, если им удастся поговорить, и Чимин немного расскажет о своих страхах. Потому что Юнги не может бороться с тем, чего не видит и о чем даже не догадывается. Его нужно направить. — Я буду нырять. Ради тебя. Но мне страшно. В воде так же холодно, как в те ночи, когда я лишился семьи. На дне также темно, как под брезентом в гробу. И там так же тихо, как наедине со своими мыслями и надеждой, что меня спасут. Тогда я потерял сознание раньше, чем вы меня вытащили, я не помню этого. Я помню только, как сильно хотел есть, как хотел пить и как хотел оказаться в родных объятиях. Когда я ныряю, все это возвращается. И чем меньше у меня кислорода в легких, тем больше страха, что я снова отключусь, что окажусь в темноте. И что меня никто не спасет. И что я опять в этом огромном море совершенно один. И что в этот раз оно все-таки сможет забрать меня себе. Навсегда. — Не заберет, — резко говорит Юнги. Он плотно смыкает губы от услышанного и сжимает ладонями запястья Чимина, смотрит ему в глаза и повторяет: — Оно не заберет. Я не отдам. Понял меня? Отвечай. — Я понял. — Молодец. А теперь переодевайся, а я сгоняю к Дятлу, попрошу теплого питья и вернусь. Ложись ко мне, отдохнем немного. Расскажешь обо всем. Я выслушаю и поддержу. Чимин? — М? — Ты часть семьи. Не смей в этом сомневаться.