Штормовое бедствие

Чимин хорошо помнит два дня из своего детства: тот, когда отец нес его к тете, и тот, когда тетя вела его к морю. Остальные тоже не стерлись до конца, но все же потеряли свою яркость, детали и размазались неравномерно в памяти. Все, кроме тех двух дней и еще трех, которые он скитался в море один. Чимин ненавидит то время, но, как назло, не может забыть. Оно всегда в его мыслях, оно приходит к нему в кошмарах. Чимин привык жить с этим — с постоянным страхом, но чтобы им делиться… Он был тогда так мал и считает, что эти страхи покажутся Юнги глупыми. Ну и что, что не ел и не пил, ну и что, что плавал в пластиковом коробе? Сейчас вот тоже плавает и ничего. Все хоть раз в своей жизни голодали, все испытывали жажду. Чего бояться-то? Да еще так долго. Его ведь не клевали чайки, как падаль, на него не охотился ластозуб, Чимин не разжал его челюсти маленькими ручками и не выбрался из зловонной пасти еле живой — вот что можно было бы рассказать без оглядки. Поделиться, какое страшное это было время, что Чимин чуть не умер. Но это ложь, а реальность — ерунда. Юнги постоянно ныряет за крабами, каждый раз есть угроза встретить монстра, который его сожрет. Он герой, а Чимин просто трусло последнее. Ладно бояться в восемь, но в пятнадцать… Юнги вот было двенадцать, когда он спас Чимина. Именно Юнги спустился к нему в лодочку, именно Юнги попросил отца его забрать, именно Юнги поручился за него, хотя сам был ребенком, но сильным и ответственным. Уже тогда он лазил на мачты, умел плавать и счищать дурацкие ракушки с бортов и днища корабля. А сейчас он и вовсе основа основ. Тянет их всех, погружаясь в затопленные города, где его поджидает миллион опасностей. Вдруг тварь морская нападет, а вдруг здание, подточенное течением и временем, рухнет. Погребет под собой и не позволит выплыть? Юнги постоянно рискует жизнью, и что ему сказать? Знаешь, Юнги, меня преследует страх поплавать в маленькой лодочке? Стыдоба. Но рассказать все равно хочется. Чтобы Юнги снова обнял, чтобы перестал ругаться, отчитывать, а отнесся с лаской, как раньше. Как в те первые месяцы, когда Чимин обвыкался. Когда все не мог отцепиться от его руки. А Чимину так нужно… нужно, чтобы кто-то держал его за руку, без угрозы отпустить…

***

— Ну ты как? Юнги всучивает кружку с травяным чаем, от него умопомрачительно пахнет мелиссой, и Чимин стыдливо опускает глаза. Мелисса у них от простуды, просто так не пьется, дорогая. А Юнги вот уговорил Дятла расщедриться. А вдруг кому-то потом понадобится, а Чимин все выдул просто так? — Нормально, не стоило… — вздыхает Чимин и тянет носом приятный запах. Пить он все равно будет, потому что листочки уже заварены, обратно ничего не вернешь. Разве что сейчас быстро достать и высушить, может, потом получится… — Пей давай, долго ныряли, заболеть можешь. Да и успокаивает, — прерывает его мысли Юнги. Он садится рядом с Чимином на свою койку и смотрит на противоположную. Чимин уже снял свою простынь, повесил сушиться, и матрас поднял, поставил его боком. Дурной такой, уселся мокрой жопой и промочил насквозь. Чимину хочется снова расплакаться от собственной глупости и недальновидности. Ну почему он не может думать наперед? Оценивать риски? Почему так сильно подвержен эмоциям, с которыми не может справиться… — Так что, расскажешь мне о своих страхах? М? Делись давай, я слушаю. Это вообще надо было раньше сделать, а не обращать внимания на твои отнекивания. Может, уже плавал бы лучше меня. О чем ты всегда так переживаешь? Чимин греет ладони о деревянную кружку и жмет плечами. Он сидит на койке с ногами, оперевшись спиной на стену. Думает, как бы Юнги объяснить? Может, приукрасить? Акулу придумать, которая, проплывая рядом, зацепила плавником. Хоть что-нибудь… — Эй? Так плохо было? Или слова не можешь подобрать? — Не могу объяснить, почему меня так тревожит. Потому что ничего страшного не произошло. Я просто никчемный, и все, без объяснений. — Глупости городишь, — Юнги тянется к его волосам и разматывает ленточку, распутывает маленький мокрый хвостик на макушке, ерошит волосы. — Я чаек, например, долго боялся. — Но сейчас же нет, ты их веслом вечно бьешь, да еще так прицельно… Юнги смеется и кивает, а потом усаживается еще ближе и обнимает, прям как раньше, как Чимин и хотел. Крепко и ласково одновременно. — Мне пять было, мы отплыли далеко от суши, вода пресная подходила к концу, и попали в шторм. Сбились с курса, заплутали. Мне в чашку налили последнее, и представляешь, эта тварь пернатая туда серанула. Я, кажется, никогда в жизни так не рыдал, как тогда. И потом долго еще оглядывался каждый раз, когда пил, думал, что они только и ждут, чтоб нагадить. Чимин начинает смеяться. Чайки — те еще падлы, это правда. И если бы тогда в лодочке у Чимина была вода или еда, и птица ее забрала или испортила, он бы их тоже потом боялся. Это ужасно, когда отбирают последнее. Но дело не в этом, дело в том, что в те же двенадцать Юнги уже гонял чаек, а не прятался от них в каюте. Об этом он Юнги говорит, а тот фыркает. — Так я их лупить с твоим появлением и начал, стыдно было отца звать. Ты на меня такими глазами смотрел, будто я супергерой какой-то. Не буду же я от чаек удирать, пришлось трансформировать страх в гнев. Так что это все благодаря тебе. — Правда? — Да. И крабов я вообще-то тоже боялся. И осьминогов с их этими присосками, как пристанут… Чимин немного отстраняется и смотрит изумленно на Юнги. — Ты что же… трусишка? — Был, да. Но пришлось исправляться. А тебе в том нужды нет, так что, как перерастешь, так и будет. Не ругай себя за слабость, Чимин-а, у нас мир жестокий, он рано или поздно заставит тебя стать сильнее и грубее. А теперь давай, рассказывай. Бывает так, что поделишься, и сразу лучше. Ноша, которую несут двое, легче. Чимин прикусывает губу и, опустив глаза, говорит: — Вы думаете, что от меня избавились родители, но это неправда. Я сделал это сам. — Что? — переспрашивает шокировано Юнги. — Мои родители умерли, и тетя меня приютила. Но у нее были свои дети, и когда мы начали голодать, я сказал, что должен уйти. Самоотверженно, да? Только когда я оказался в море, я струсил почти сразу и начал звать на помощь. И если бы меня услышали, я бы никому не облегчил жизнь. Не отплатил за еду и кров. Я бы вернулся и снова стал обузой. Так что никто меня не предавал. Я никакой не несчастный брошенный ребенок. Я просто малодушный слабак. Родился таким и продолжаю таким расти. Никчемный, понимаешь? У меня нет оправданий. Никаких. Мне просто страшно. И я все порчу. Я должен был умереть, Юнги. И тогда не доставлял бы никому проблем. Но я даже сонные ягоды съесть не смог, просто лежал и думал, что вот сейчас за мной кто-то приплывет, вот сейчас меня кто-нибудь спасет. Сейчас… И вам не повезло. А мне да, хотя я не заслужил. Чимин закрывает рот с клацаньем зубов и боится поднять глаза. Потому что Юнги вот, оказывается, себя пересилил и все свои страхи поборол, чтобы он, Чимин, не думал о нем плохо. Чтобы подать пример сильного и смелого старшего, а все зря. Все бестолку, потому что Чимин каким был, таким и остался. — Чимини… Эй, посмотри-ка на меня, карасик. Ну же, посмотри, — Юнги берет его за подбородок и приподнимает голову, вынуждает уговорами поднять следом взгляд. — Когда я был мелкий, мне всегда отдавали последнее. Воду, еду, лекарства. Всегда. Даже когда самим было плохо, когда все были на грани. А я брал, слышишь? И ни разу у меня в голове не возникло мысли облегчить их страдания. Никогда я не думал отказаться, хотя все прекрасно понимал. А прыгнуть за борт среди ночи тихонько, чтобы сэкономить припасы, у меня бы не хватило духа. Ясно? Восемь лет, Чимин. Тебе было восемь, когда ради семьи ты отказался от жизни, тебе было восемь, когда ты не испугался встретиться со смертью. Добровольно пожертвовать собой. И не важно, что было потом. Одно то решение стоило такого мужества, которого нет у взрослых мужчин. А ты был ребенком. Не смей называть себя трусом. Ты теперь мой маленький герой, понял? Пойду скажу Дятлу, пусть семгу запечет в твою честь к ужину. Чимин расширяет в ужасе глаза и хватает Юнги за руку, потому что тот действительно начал подниматься. — Нет! Ты что! Это для продажи! — Одну рыбину ты заслужил… — Нет, Юнги! Не придумывай. Все хорошо, слышишь? Со мной все хорошо. Не нужно. Хочешь, я пойду нырну? Мне уже не страшно, я не переживаю! Поднявшийся все же с койки Юнги смотрит на него пристально. И Чимин не понимает, о чем тот думает. Что решает? — Дай-ка мне, — просит у Чимина чай и сразу же получает кружку, которую ставит на пол у койки, а потом рывок, и Чимин уже закинут ему на плечо. — Юнги, ты чего? Эй… Чимин непонимающе цепляется, чтобы не перевалиться, а минутой позже начинает по-мартышечьи верещать, потому что Юнги выскакивает с ним вместе на палубу и начинает горланить: — А наш Чимин — маленький герой! Пожертвовал собой ради семьи и спас меня от ластозуба! У нас сегодня семга на ужин! Гром, Кэп и Гном оборачиваются в изумлении, а Чимин съеживается, пытаясь стать невидимым. Стыдоба-то какая…

***

Юнги никто не заткнул, и никто не отказал в шикарном ужине. Дятел прям пир закатил, а Чимин ему по привычке помогал. Неловко было жуть, использовать запасы, на которых они обычно экономят, и понимать, что это не просто так. Это для Чимина. «Для», а не «из-за», второе Юнги говорить запретил. Потому что вины никакой нет, только одни заслуги. Чимин не слишком согласен. После он напоминает себя маленького, когда весь вечер пытается прятаться за Юнги. Ему все неловко, потому что команда задает вопросы. Они никогда не лезли к нему с этим, разве что в самом начале спрашивали про маму, про папу, как Чимин оказался в море, насколько все было паршиво на суше? Но Чимин не мог говорить об этом, слишком сложно, слишком тяжело, слишком больно. Он так сильно скучал… И после его перестали спрашивать, перестали давить на занозы и лезть в душу, не хочет — его право. А теперь вот вернулись к старому, потому что Юнги начал трепаться. И вроде не было никакого секрета, никакой страшной тайны, но Чимин Юнги еле рассказал, еле из себя выдавил, а тут теперь вся команда сует нос. Чимин дико перенервничал и заснул только потому, что матрас не просох и Юнги не гнал его от себя. Наоборот даже. Обнял крепко, прижал к себе, как тот сеть-мешок, который поднял из подводного города. И уже через пять минут начал посапывать, иногда тихонько всхрапывая на ухо. И Чимин думал, что не сможет успокоить этот раздрай в душе, расслабиться и уснуть, но у него получилось. Даже быстрее, чем обычно. Всего час бушующих в голове мыслей, а потом темнота и тишина. Как обрубило. И вплоть до самого утра. Вот бы всегда так крепко спалось…

***

Чимина будят чайки, а еще мусор, бьющий о борта. Звук настолько знакомый и громкий, что Чимин тут же подскакивает с койки и спешит на палубу, а там так и замирает. Перед ним знакомые виды. Это его суша — его дом. Мусора очень много, волнами прибивает чаще именно сюда. Да и люди добавляют сверху, загаживая. Поэтому здесь рыба ценится больше, чем в других местах, ведь, чтобы рыбачить, нужно уходить слишком далеко, где нет мусора и больных животных, нажравшихся пластика. Чимину кажется, что, когда он был маленький, все выглядело немного лучше, чем сейчас… А может, он просто видел все в более радужном свете. — Эй, Мартышка, с нами на сушу пойдешь? — окликает его Юнги. Он умело спускается с грот-мачты, собрав там паруса последними, чтобы попутный ветер не вогнал корабль в землю. — Тут не страшно, язык привычный, поучаствуешь, а? Ты как вообще? Или не отошел со вчера? Чимин смотрит на приблизившегося Юнги, а после в сторону суши. Кажется, команда и не помнит, где они его подобрали. Либо это случилось уже в открытом море, вот Юнги и не понимает, что после ночи Чимин успокоился, но сейчас по новой накрыло. — Я… — Чимин запинается. Он продолжает смотреть в сторону носа корабля, где причал все ближе и ближе. Сможет ли он спуститься с палубы? Пройти по трапу и снова оказаться на земле? Там, где порой встречал дядю с добычей. А сможет ли потом пройти по берегу, по которому тетя вела его последний раз? Государство здесь не самое богатое, даже бедное. Скупое на провизию и на закупки, так что за семь лет они ни разу сюда не причаливали. Только мимо проплывали, и то нечасто. А теперь вот воспоминания не просто оживают, они обретают силу и бьют наотмашь. — Я… — Чимин поджимает губы, а после резко сжимает кулаки и кивает. — Я пойду! Говорит уверенно и на Юнги смотрит таким же уверенным взглядом. Видит в ответ немного удивления от такой реакции, но больше ничего. Только улыбку и поглаживание по макушке. — Хорошо, давай тогда умывайся и завтракай, мы уже все справились, я не стал тебя поднимать раньше. — А мы зайдем на базар? — спрашивает Чимин, пропуская все мимо ушей. — А хочешь? — Да. Можно мне немного денег? Я никогда раньше не тратил, но сейчас хочу. Ты говорил, что я заслужил? Юнги теперь выглядит еще более удивленным, но кивает. — Да, конечно… Ты странный, точно все хорошо? Мне не жалко, ты не подумай, просто ты немного дерганный. — Хочу страхи тоже во что-то трансформировать, — отвечает Чимин и даже не врет. Юнги смотрит на него еще пару секунд, а после хлопает по плечу и уходит. Чимин же действительно идет умываться. А вот завтракать нет — ему кусок в горло не лезет, прям как раньше. Чимин знает, что где-то там его тетя и малыши, Чимин знает, что они, скорее всего, голодают, и в такой момент он просто не имеет права набивать желудок.

***

Они договариваются о продаже рыбы и покупке воды, выручают разницу в деньгах. Валюта не самая ходовая, процветает обмен, но порой бывает, что обменяться можно только на деньги. А деньги уже на что-то нужное в другом месте. Не очень удобно, потому что можно продешевить в итоге, но Кэп неплохой человек. Когда-то он был частью суши, поэтому теперь частенько идет на уступки, в разумных границах, конечно. Здесь нужна рыба, нужна еда, поэтому Кэп не говнится и берет монетами. Золотые брякают в мешочке бесполезным грузом, а одна выделяется Чимину на месте. — Хватит? — спрашивает Кэп, а Чимин показывает два пальца и ждет, когда ему дадут еще монетку. Вообще-то это много, но Кэп не задает вопросов, решает, что Чимин хочет прикупить чего из вещей или словарей для обучения, а это дорогое удовольствие, может и двух не хватить. — Если еще надо, говори, вы с Юнги сами тут погуляете, я на корабль, — предупреждает он, и Чимин, совсем обнаглев, подставляет дрожащую ладонь, будто выпрашивает милостыню. Кэп смеется, дает еще одну блестяшку и, потрепав Чимина по голове, наказывает Юнги, чтобы следил в оба. Здесь разбой и проституция не на пике, но все же об осторожности забывать не стоит. Юнги отмахивается, потому что сам прекрасно знает. И Чимин тоже все прекрасно знает, но вместо того, чтобы объясниться и попросить Юнги провести, Чимин просто видит прилавок — их прилавок — занятый чужими людьми и, развернувшись, растворяется в толпе. Интересно, его потом пустят на корабль, или этот побег станет фатальной ошибкой?

***

— Тетя? — зовет Чимин неуверенно, видя женщину около их хибары. Женщина тонкая, волосы с проседью, жидкие. Когда-то у нее была толстая черная коса, и Чимин не понимает, не ошибся ли? Могла ли нищета превратить ее в старуху? Могла… — Ох… Вот что говорит его тетя, обернувшись и присмотревшись. Она узнала и теперь держится за грудь, смотря на него больными глазами. В них столько скорби, горя и вины, что у Чимина самого подкашиваются ноги. Так и стоят друг напротив друга, без возможности сделать шагу и хоть что-то сказать. — Ма, это кто? Эй, вам, что нужно? Она не работает давно, пошел к черту! Чимин слышит голос, а потом удивленно распахивает глаза, потому что ему грозят дубинкой. И грозят серьезно, не играючи. Заслужил, наверное… — Чонгук, нет! Сынок, угомонись. Это Чимин. Чимини вернулся… домой. Как же ты… живой… Господи. Она, наконец, отмирает и делает пару осторожных шагов. Таких неуверенных, шатких и боязливых. Чимин смотрит и не шевелится, наблюдает. Кого она боится? Его? А почему? Потому что считала погибшим, а тут ожил мертвец? Или по другой причине? Думает, что Чимин пришел мстить? Как будто да. Потому что в тете столько осторожности и все той же вины, ее больше, чем воды на их планете. Чимин аж захлебывается. А потом дает себя обнять. Стоит истуканом, чувствуя, как осторожно его сжимают. Не крепко, как Юнги обычно, а обессиленно, но не менее ласково. Нежно. По-женски. Чимина давно так никто не обнимал. Как мама… — Мой мальчик, мой родной… — шепчет она тихо и сжимает сильнее, а после Чимин чувствует, как она всхлипывает и, вцепившись мертвой хваткой, завывает. Не плачет, а воет, страшно, невыносимо, болезненно, как раненный зверь. И у Чимина тоже мокро на щеках, а потом и внутри, потому что в груди кровотечение.

***

Чонгуку было пять, когда ушел Чимин, и спустя семь лет он его совсем не помнит. Говорит, что мама не давала забыть, как и сестру. Но это другое, у Чонгука не болит сердце, он отпустил и теперь, в свои двенадцать, содержит их семью из двух человек. Прогоняет мужиков, которые все еще пытаются наведываться к матери, и, если надо, лупит их всем, чем под руку подвернется. Чимину от этого погано. Не потому что лупит, а потому что Чимин так в детстве не мог… — Я тоже не мог. Долго. В прошлом году только первый раз получилось. А до этого сам битый ходил, и маме еще перепадало из-за меня, — Чонгук смотрит исподлобья, потому что признавать свою слабость тяжело. — Хорошо, что сестра умерла от лихорадки, иначе судьба у нее была бы незавидная. Чимин хочет возмутиться, внутри опаляет жаром, но он сдерживает порыв, потому что Чонгук прав. И тут две причины: во-первых, малышку некому было отстоять, так что грязные руки и к ней бы потянулись, а во-вторых, тетя бы, скорее всего, не выкормила даже двух. Выживает сильнейший. И Чонгук это звание оправдывает. Он хоть и младше на три года, но высокий, почти с Чимина ростом, и крепкий. Плечи широкие, руки подкаченные. И ладони совсем не детские. Чимин смотрит на него и видит в нем Юнги, такого же смелого и решительного, вроде еще пацана, но уже мужчину. Они вдвоем идут на базар. Чонгук сказал, что им не столько еда, сколько лекарства нужны. Тетя плохая совсем. Как бы страшным все не кончилось. — Год назад хуже было. Я думал, что один останусь, особенно когда она кашлять начала, так жутко, будто хочет внутренности выплюнуть, но обошлось. Там мужик один… — Чонгук сжимает губы и кулак. — Ну ты знаешь, да, чем она зарабатывала. Ну, в общем, один не из бедных был, так что подсобил немного лекарствами, и мама выкарабкалась. А я потом плавать научился и начал в море выходить, как отец. Продавать не могу, улов маленький совсем, но на двоих хватает. И в городе подрабатываю, где получается. Так что мама немного поправилась. Ты, наверное, так не считаешь… — Не думай об этом. Я не в праве тебя ни в чем обвинять, ты стараешься, а я просто ушел, — обрывает его Чимин. — Не ушел бы, все равно кто-то один бы остался, — Чонгук хмыкает и слегка толкает Чимина плечом. — Ты просто забыл, как здесь живут. Нас было слишком много в семье, столько не вырастает. А так видишь, как получилось. Малышка только не справилась, а мы да. Не так уж плохо, двум мужчинам вытянуть мать легче, чем одному мужчине мать и сестру. — Ты правда не помнишь ее? Не скучаешь? — спрашивает Чимин. А Чонгук качает головой. — Мне нельзя. Если скорбеть будет вся семья, то кто будет работать? На душе от его слов становится еще поганее.

***

Чимину не нужно думать о том, пустят ли его обратно, потому что не он приходит к кораблю, приходят за ним. Юнги влетает в хибару, как ошалелый, видит Чимина и сначала выдыхает успокоено, а потом замахивается и бьет по затылку так, что чуть башка с плеч не слетает. — Чтоб тебе ластозуб ноги откусил, идиота кусок, я уже не знал, что и думать! — орет зло, а потом выхватывает у Чонгука дубинку и бьет ее концом ему же в живот, заставляя согнуться. Тетя испуганно вскрикивает, а Чимин, подскочив с настила на полу, загораживает собой Чонгука, чтобы разозленный Юнги сверху еще не огрел. — Не трогай! Он нас защищал! Это мой брат, Юнги. Не смей. — Брат не брат, первый напал, первый же и выхватил. Мартышка, а теперь объяснись, — строго говорит, а затем, развернувшись, выглядывает на улицу. — Я нашел, тут он! Живой. Я приведу. Юнги кричит, а после возвращается и наставляет дубинку на Чимина. — Тебя вся команда ищет, олух. Хорошо, здесь слухи быстро расходятся, указали, где искать. Ты чем думал, а? — ругается Юнги, и только после переводит взгляд на тетю и, шумно выдохнув, слегка кланяется. — Здравствуйте. Не переживайте, я вас не обижу, только его. Указывает на Чимина и бьет концом дубинки по своей ладони. Ждет объяснений. А Чимину сказать нечего. Он ушел на эмоциях. И, возможно, сделал бы так снова. Юнги не слишком любит сушу и мог не согласиться искать дом Чимина, завел бы разговоры об опасности и о том, что у него новая жизнь — на корабле. И семья новая, а о старой стоит забыть. Это не точно, и, может, Чимин Юнги демонизирует, но риск отказа был. И в этом случае Чимин бы так просто не сбежал, следили бы в десять раз зорче. Так что… — Я хочу здесь остаться, — говорит он Юнги, и, видя его изумление, неверие и опускающиеся руки, тихо добавляет: — На эту ночь. Одну. Мне это нужно. А Юнги, тут же собравшись, качает головой. — Нет. На корабль можешь пригласить. На одну ночь, — предлагает и, пробежавшись взглядом по пустой лачуге, передергивает плечами и повторяет. — Здесь не останешься. Не обсуждается. Жду вас на улице. И выходит вон вместе с дубинкой. Чимин же оборачивается на тетю и спрашивает одним лишь взглядом. Она отвечает маленькой улыбкой и осторожным кивком. Главное, чтобы все прошло хорошо…