Штормовое бедствие

Юнги хочет Чимина отлупить. Притом не в шутку, не играючи, а по-настоящему. До слез, до криков, до хрипа в голосе, чтобы дошло до его глупой головы, что так поступать нельзя. Нельзя пугать Юнги своим исчезновением. Нельзя пугать команду. Нельзя подставлять их всех, сбившихся с ног в его поисках. Нельзя сидеть в убитой временем и нищетой лачуге на холодном полу рядом с очевидно больной женщиной. Нельзя касаться ее, нельзя дышать с ней одним воздухом. Нельзя-нельзя-нельзя. Юнги колотит от злости и страха, он сжимает в руках дубинку, стискивает до того сильно, что пальцы начинают ныть. И это единственное, что сдерживает его, чтобы не размахнуться и не врезать Чимину хорошенько. Отдубасить до синяков и мольбы остановиться. Юнги не помнит, когда последний раз был в таком гневе. Возможно, что вообще никогда. Он дожидается, пока Чимин выйдет из лачуги, и, не сдержавшись, все же хватает его за ухо и оттаскивает от больной женщины в сторону. У той есть поддержка, кто он? Ее сын? Юнги не важно, главное, чтобы Чимин ее не трогал, чтобы не касался. Его нужно будет хорошенько искупать. С мылом, в горячей воде, растереть кожу до красноты и скрипа. Чимин глупый, и, возможно, не стоило его так сильно оберегать и запирать на корабле. Нужно было протащить по самым темным закуткам городов, показать, как люди могут болеть. Как они могут выглядеть и как они могут стонать от боли. Потому что Чимину, очевидно, невдомек, какую заразу он может поймать и принести вместе с собой на корабль. Сейчас ее по факту тащит за собой Юнги, сам предложил. Но как иначе? Оставить на суше Чимина? Как бы не так, а если оторвать его от родных силой, неизвестно, что из этого выйдет. Я хочу здесь остаться… Эти слова бьют набатом в голове и все никак не замолкают. Чимин просил одну ночь, но Юнги видел по глазам, что это ложь. Он знал, что если разрешит остаться, то по утру Чимина не найдет. Он убежит, спрячется, затаится и будет ждать столько, сколько потребуется, чтобы уплыли без него. Потому что семье нужна помощь. И потому что он больше не маленький мальчик, который мог только брать и не отдавать в ответ. Юнги подталкивает Чимина в спину, чтобы шел вперед, в его поле зрения. Как преступник, как узник. И поделом. На причале корабля уже нет, они отплыли, потому что почти вся команда сошла на сушу, чтобы найти неугомонную мартышку. И оставлять судно в зоне досягаемости было нельзя. В сотне метров от берега, вообще-то, тоже, но Чимин казался важнее. А теперь Юнги уже не уверен. Он указывает на шлюпку и говорит: — Смотри, Чимин. Как бы ты себя чувствовал, если бы мы вернулись, а Пакля убит? Шлюпки нет, и корабль захвачен чужаками? А? Чтобы ты делал, Чимин, понимая, что твоя безмозглая выходка стоила всей команде жизни? Юнги говорит безжалостно и тычет Чимину дубинкой меж лопаток. Не больно, но ощутимо, унижающе. Он не хочет беречь его чувства сейчас. Не хочет вообще его беречь, потому что: — Я только вчера говорил тебе, что ты важен для нас. Что ты — семья. В твою честь был ужин, лишь бы ты ощутил, что тебя действительно любят и ценят. И чем ты отплатил уже утром? Предательством? Я так зол, Чимин, готов тебя просто придушить. Слышишь? И знай, сегодня тот самый день, когда ты меня действительно разочаровал. А теперь лезь в шлюпку. Юнги толкает его все той же дубинкой в спину, но на этот раз с силой. Хочется приложить еще и по затылку, тормозит отец. Он хмур и тоже зол, но держит себя в руках, контролирует. Он забирает дубинку и кладет ладонь Юнги на плечо, придвигает сначала к себе, а после и вовсе задвигает за широкую спину. Будто отгораживает красную тряпку от быка. — Пакля отвезет их и вернется за нами, — говорит и кивает гостям на шлюпку. — Поторопитесь.

***

— Юнги, угомонись, — говорит отец, когда шлюпка отдаляется от них довольно далеко. — Ты и так наговорил уже лишнего. — А хочешь сказать, я не прав? — Юнги скидывает с плеча его руку. Дело не в руке, не в близости с отцом, дело в самом касании. Юнги не может стоять на месте, он напряжен, он заведен, и любое прикосновение вызывает желание отмахнуться, желание ударить. А отец тут точно ни при чем. Это Чимин. Все Чимин. — Я хочу сказать, что он для нас единственная семья, а мы для него нет. Не забывай об этом. Держи себя в руках, взвешивай все, что хочешь сказать, перед тем как сделать это. Потому что мы все взрослые, Юнги, и можем перенести твои вспышки, а Чимин такой же, как ты. И даже хуже. Ваши эмоции выкручены на максимум, сын. Ты злишься, он обижается. Ты бьешь, он ранится. Так что угомонись, иначе мы уплывем без одного члена команды. — Не будет такого!  — А как? В трюме будешь возить его до скончания веков? Главное, чтоб не ушел? Юнги издает злой рык и, выхватив у отца дубинку, разносит ее о причал. А после пинает щепки ногами, пока последняя не улетает в грязную воду. Спокойствие к нему не приходит, а вот бессилие — да. Так что Юнги опускается на мокрую пристань и, прикрыв глаза, просто молча ждет, когда снова окажется на корабле. Потому что это его дом. А дом лечит. Особенно, если болеет не тело, а душа.

***

Все сидят на палубе, а Юнги уходит в каюту. Ему нужно остыть, нужно побороть свою злость, а потом выйти ко всем и представиться, теперь по-человечески, по-нормальному. Не бить никого, даже из самозащиты, не пугать. Чимин его ждет, и Юнги об этом знает, видел его болезненный взгляд, когда забрался на корабль и глянул искоса. Отец говорил, что Чимин ранится о его слова, и это действительно произошло. Только он не разобиделся, а расстроился. До нервно обкусанных губ, до сцепленных в крепкий замок пальцев, до попыток поймать ответный взгляд и разглядеть в нем что-то большее, чем ярость. Чем разочарование. Последнее говорить точно не стоило, но слова назад не вернешь. Можно только загладить. Другими словами, поступками, нахождением рядом. Юнги ходит по каюте кругами, ерошит свои волосы, падает на койку и снова подскакивает, чтобы продолжить ходить. Говорят, что в ногах правды нет, это так, правда только в голове, а еще на языке, но чтобы ее высказать, именно ноги должны принести к адресату. Юнги думает об этом, а потом гоняет еще с десяток разных мыслей, которые и к делу-то уже не относятся. И к Чимину, и к тому кострищу из эмоций, который едва удается притушить. Пусть огня нет, но как же, сука, искрится! Юнги делает глубокий вдох, выдыхает и, сделав последний кружочек по каюте, все же идет обратно на палубу. Он же всегда так делает, всегда идет утешать, чтобы не случилось.

***

— Кэп сказал, что когда мы отплывем, у меня будет синий зад, и я не смогу сидеть, — делится шепотом Чимин. Это первое, что он говорит, когда Юнги садится рядом с ним. Близко, вплотную, показывая, что буря миновала. И Чимин тут же подается к нему, приклеивается и хватает за руку. Лучше бы так днем делал, а не убегал. — Думаешь, буду защищать? — спрашивает с усмешкой. — Нет. Это чтобы ты не злился, мне не сойдет это с рук. Я знаю, что виноват… — Чимин опускает глаза, а потом поднимает их, но не на Юнги, а на свою тетю с братом. Они сидят напротив, на плотных соломенных подушках, и кушают приготовленную Дятлом рыбу. Едят жадно, с аппетитом, так что Юнги хмыкает. Ему не жалко, но Чимин воспринимает именно так и, снова потупившись, тихо шепчет: — Я отработаю. Буду очень стараться. — Угомонись. Рыба — это мелочь для нас, ты же знаешь. Хоть обожрись. Пакля смотрел твою тетю? — Смотрел. Сказал, ничего страшного. Просто так выглядит. Сказал, что можно на ночь. Юнги не особенно верит. Но Пакля у них не только корабль латает, но и в людских болячках тоже разбирается. Не так, как в безопасных землях, но очевидную заразу бы заметил, и они бы не сидели вот так, в одном кругу. Юнги немного успокаивается и, понаблюдав еще с пару секунд, тянется к общему подносу, чтобы взять и себе порцию. А то с такими едоками можно голодным остаться. После ужина, когда уже точно решено, что семья Чимина проведет ночь под парусами, они снимаются с якоря и отплывают еще на пару миль от греха подальше. А там уже расходятся по каютам. Ночь темная, но ясная. На небе миллиарды звезд горят очень ярко, и луна в самом центре, как королева, окруженная поддаными. Она сверкает во всем своем лунном величии, не прячась за облаками. Дождя, очевидно, не будет, поэтому Доён и Чонгуку выдают соломенные подстилки, оставляя на палубе. Корабль у них небольшой, лишних кают нет, а под открытым небом гораздо лучше, чем в сыром, холодном трюме. Юнги косится на Чимина и ожидает, что он попробует остаться с родными или, еще лучше, начнет уговаривать позвать их к ним, но он не просит. Просто сидит и разговаривает до последнего, пока не начинают слипаться глаза. А после нападает на тетю с объятиями, и Юнги готов дать руку на отсечение, что он бы вот так и уснул в ее руках, если бы разрешили. Но приходится отстраниться.

***

— Всегда знал, что ты еще мелочь, но не думал, что настолько, — фыркает Юнги, когда они спускаются в каюту. — Если бы твоя мама сейчас вдруг оказалась здесь живая, ты бы не обнимал ее? — спрашивает Чимин, и Юнги осекается, прикусывая язык. Потому что да, обнимал бы. И хрен бы ушел с палубы. Он бы и ее там не оставил, если нужно, поменялся бы местами, лишь бы она спала на мягком матрасе, под одеялом, в тепле и уюте. Но Доён Чимину не мама. А Юнги не питает к ней особых чувств, а те, что есть, скорее негативные. Там столько всего понамешано, и ярче всего горит угроза. Угроза того, что Юнги потеряет Чимина. Что с утра тот встанет в стойку и потребует его отпустить. Потребует оставить на суше вместе с родней, и удержать его не получится. Отец прав, вечно возить Чимина в трюме связанного не выйдет. — Нет, иди сюда, — строго говорит Юнги, когда Чимин укладывает на койку высохший матрас и начинает застилать простынь. — М? — Со мной будешь спать сегодня. — Прям сам зовешь… — хмыкает Чимин, но, дозаправив постель, действительно идет. — Мы на корабле, Юнги. Мне некуда бежать, а вплавь не доберусь до суши, далеко. — А хочешь? Чимин пожимает плечами. Он мнется перед койкой Юнги, прячет руки за спину, потом снова выводит их вперед и начинает мять выправленный из штанов подол рубахи. — Я… — задумчиво говорит, а после вздыхает и делает шаг назад. — Пойдем, нырнешь со мной? Вода черная, мне страшно. А ты будешь так всю ночь ерзать и кривиться. Так вот о чем он думал? Не о суше? А о Юнги. О его нежелании подцепить заразу. — Глупости не городи. Ты и так весь вечер ко мне жался, поздно об этом думать. Шмотки свои скидывай и заваливайся. Юнги фыркает и, раздевшись самостоятельно, укладывается на край, чтобы Чимин потом забрался к стенке, как всегда и происходит. Этот раз не исключение. Мартышка скидывает все до белья и перелезает через Юнги. Ныряет под простынь и тут же подтаскивает коленки чуть ли не к груди, сворачиваясь клубочком. Но не как котенок, а скорее как ежик, пытаясь защититься, даже не имея колючек. — Так что, Чимина? Хочешь остаться с ними, а? — не оставляет его в покое Юнги, потому что он должен знать. — Это неважно, я не останусь. — Почему? Ну же, поделись со мной. Я тебя даже не лупанул ни разу, разве не заслужил доверия, а? Говори со мной, Чимин. Не хочу больше таких сюрпризов. — Я отвык от суши. Но я общался с кэпом, он сказал, что будет платить мне за работу, и мы будем проплывать здесь периодически, чтобы я смог навещать и отдавать заработок. Мне деньги ни к чему, а им да. Так что мне лучше оставаться на корабле. Возможно, позже мы возьмем Чонгука, когда потребуется помощь. Кэп сказал тебе? — Нет… — Из-за охоты. Нам могут потребоваться люди. — Чимин затихает, а потом спрашивает шепотом: — Ты меня любишь, Юнги? — Что? — Ты говорил, что сделал вчерашний вечер для меня, чтобы показать, что вы меня любите. Ты тоже любишь? Или я все испортил сегодня? Испортил по-настоящему? Юнги медленно выдыхает, стараясь успокоить разогнавшееся сердце и хмыкает. — Люблю, конечно. Не говори глупостей. И желательно больше не делай. — Юнги? — зовет Чимин и ждет, когда он промычит нечто неопределенное в ответ, и тогда продолжает. — Тетя больна, даже если это не что-то страшно-заразное, ей все равно нехорошо, скажи, ты мог бы из любви ко мне попросить кэпа взять их до безопасных земель, чтобы там ее осмотрели? — Чимин… — Один раз, Юнги! Только осмотр и назначения. Гном плохо себя чувствует, а тетя способна убираться, я уверен. Чонгук крепкий, он умеет плавать, рыбачить, и он подрабатывал на суше, скорее всего, будет полезен Пакле. Я обойдусь без осмотра, взамен на тетю, я все равно хорошо себя чувствую. Мне не нужно. — Чимин… — Что мне предложить взамен? Скажи мне? Что угодно. Я тебе нравлюсь, да? Как девочки на суше. Я знаю, что ты смотришь на меня по-особенному, я видел. Хочешь меня взамен? Мне не жалко. Юнги выдыхает застрявший в легких воздух и накрывает рот Чимина ладонью. Затыкает и не позволяет сказать ни слова. — Заткнись. И не смей больше произносить этого, понял? Даже не думай. Глупый ребенок, что ты вообще понимаешь? Я смотрю на тебя так же, как на всех. Как тебе только в голову пришло… Иди на свою кровать, Чимин. Юнги отнимает руку и поднимается первым, указывает на свободную койку и дышит тяжело и загнанно, пойманный с поличным. Он был так очевиден? Настолько, что Чимин заметил? Понял? Отвратительно. Юнги отвратительно от своей слабости перед Чимином и о том, насколько он был неспособным это скрыть. — Я не пойду. — Чимин! — Я никуда не пойду. Хватит прогонять меня. Ты то злишься, что я могу остаться на суше, то сам гонишь, ты можешь определиться или нет? И не дури мне голову, не настолько я мал. И не смотри на меня так, будто я тебе оружием угрожаю, ты же ничего плохого не делал. И не сделаешь, я знаю. Иначе сам бы не прибегал к тебе. Нравлюсь и что? Вы все говорите, что я очень красивый. — Чимин, умолкни. Но мартышка не замолкает, он будто глотнул зелья храбрости и просто давит и давит на самое больное. — Почему? Что в этом плохого? Потому что не девка? Так это давно… Юнги подается обратно к койке и снова затыкает ему рот, на этот раз гораздо сильнее, второй рукой держа за затылок. И, возможно, даже делает больно. — Не поэтому, Чимин. А потому что ты маленький, понял? Моя маленькая, глупенькая мартышка. Не смей предлагать себя в обмен на что-то. Никогда, Чимин. Ни мне, ни кому бы то ни было. Просто не смей. Табу, ясно? Кивни, если понял. Чимин кивает, и Юнги видит в его глазах легкий испуг, отпускает и мгновение смотрит на его губы, которые только что зажимал. Пухлые, мягкие, покрасневшие, притягательные… Но тут же поднимает глаза, снова встречаясь с Чимином взглядом, и качает головой. — Не смей никогда, карасик. Даже если ничего не останется, если будешь в отчаянии. Ни за что на свете. А теперь повернись к стенке, закрой глаза и засыпай. Завтра разберемся. — А ты? — Я рядом.

***

На улице ночь, темная и глубокая. Юнги пообещал разобраться утром, и для этого ему нужно хорошенько выспаться, чтобы со свежей головой, с утихшими эмоциями и ясным разумом. Но он не может. Он думает о словах Чимина и о его губах. Которых касался ладонью, а вчера еще и своими губами, когда передавал кислород. Юнги не знает, как он смог выкинуть тогда эти мысли из головы, видимо, не совсем ублюдок помешанный. И в случае проблем способен запихнуть похоть поглубже. Но вот беда миновала, и все выходит наружу. С бурлением и большим напором. Затапливает и приносит за собой грязные мыслишки: зачем отталкивать, если Чимин не против? Зачем отказывать, если предлагает сам? Вопросы проносятся где-то на границе сознания, не задерживаясь, но заставляют себя ненавидеть. Потому что Чимин говорил это по глупости, не из желания. Не из-за взаимности. Он хочет помочь родным и ради этого готов на все. Даже лечь под Юнги — под другого мужчину. И пусть это действительно не возбраняется так, как раньше, но ничего хорошего в этом нет. Просто нужда, не более. Кому-то хватает женщин, кому-то нет. А кто-то большую часть времени плавает на корабле и не чурается ложиться в кровать со своими соратниками. Зачем ждать женское тело, когда есть возможность прикоснуться к мужскому? Пакля вот, например, ходит в обе стороны. Кто приглянется, тот и будет. А вот отец и Гром старой закалки. Отец из-за мамы, никак ее забыть не может и вечно ищет кого-то похожего, а Гром просто любит женские фигуры. И чем мягче, тем лучше, с попой и грудями, не прям пышными, но чтобы подержаться. Любит нежные голоса и длинные волосы. Любит, когда они с ним заигрывают, примостившись на коленях, и обнимают за шею, болтают ерунду, хихикая. Юнги хихиканья не нравятся. Ему нравится Чимин, от макушки до пяточек. И что с этим делать, непонятно. Особенно сейчас, когда младший в одних трусах лежит у него под боком. И кожа у него такая загоревшая, теплая и манящая, а еще нежная. Юнги знает. К ней хочется прикоснуться, поцеловать и облизнуть, ощутить море и солнце на языке. Юнги тихо, но глубоко вдыхает, осторожно выдыхает и, не сдержавшись, все же целует едва ощутимо в круглое плечо. Не оставляет следов, никаких. Ни единого. И прикрывает глаза, чтобы все же попытаться заснуть. Но мешает Чимин, он переворачивается с боку на бок, от стенки к Юнги, и глаза его не закрытые. — Я знал, что не ошибаюсь, — шепчет Мартышка и подается вперед, но Юнги останавливает. — Ты должен был спать. Ты сопел. — Притворялся. — Зачем? — Думал, ты улизнешь на мою койку, как только я засну. Юнги вздыхает. Так ему и стоило поступить, а не заниматься всякими непотребствами. Потому что Чимин теперь точно не оставит в покое, пока не добьется своего. А может, и после. Мелкий еще, но до манипуляций дорос. — Мы забудем об этом, — в итоге просто говорит Юнги, слишком уставший, чтобы разбираться и чтобы корить себя за несдержанность еще больше. — Почему? — Потому что я тебя попросил, Чимин. Разве этого недостаточно? Мартышке достаточно, потому что он едва заметно кивает и закрывает глаза. Но к стене больше не отворачивается и крепко обнимает Юнги, видимо, пытаясь перекрыть ему пути отхода на соседнюю койку. — Я не собирался уходить, — хмыкает. — И не собирайся. Мне с тобой лучше спится, а завтра сложный день, да? — Да. — Значит, тебе тоже надо спать, Юнги. Нам обоим. А не думать всякое. Мартышке хочется на это что-то ответить, поязвить, узнать: что это он тут раскомандовался? Но Юнги просто улыбается и молча закрывает глаза. Сейчас Чимин действительно прав, и спорить бесполезно. Но как заснуть в его объятиях, таких крепких и близких, Юнги не представляет. Не представляет и ожидаемо не спит. А рано утром узнает, что на корабле на одного человека стало меньше.