Ты мне — жизнь, я тебе — смысл жизни

Что-то мокрое мягко и ненавязчиво ткнулось Эрену в щеку, заставляя его нахмурить во сне брови и неразборчиво что-то пробормотать. Не размыкая глаз, парень повернулся на другой бок и натянул одеяло едва ли не до самой макушки. Судя по мягкой полуулыбке на губах, ему снилось что-то приятное, и он совсем не хотел возвращаться в реальность из чарующего мира снов, который имел свойство давать людям всё, чего бы они ни захотели. Коварное подсознание, будто насмехаясь, каждый раз показывает желаемые картины из ушедшего прошлого, далёкого будущего или существующего только здесь и сейчас настоящего, машет перед носом аккуратной стопкой исполненных заветных мечтаний, а потом, наигравшись со своей жертвой, возвращает в истинную реальность, наслаждаясь ощущением тоскливого разочарования внутри и едким привкусом горечи во рту. Где-то невдалеке раздался тихий шорох, который постепенно становился более слышимым, всё нарастая в утренних сумерках комнаты и даже не думая затихать. Что-то настойчиво пыталось разбудить Эрена, но он не сдавался, крепко сжимая в руках подушку и изо всех сил цепляясь за расплывающиеся границы сна, тщетно надеясь вновь соединить их в одну целостную картину. Однако у него совершенно ничего не выходило: знакомые голоса отдалялись и искажались, превращаясь в далёкое неразборчивое эхо, родные лица расплывались, становясь лишь неузнаваемыми размытыми пятнами, а дразнящие запахи ускользали всё дальше с каждой проходящей секундой. Парень неосознанно протянул руку вперёд, желая ухватить за вёрткий хвост милые сердцу образы, но поймал лишь пустоту, как и каждый раз до этого. Разочарованный, он наконец-то распахнул глаза, чувствуя, как в груди в очередной раз что-то оборвалось. Чёрт бы побрал все эти слишком реалистичные сны. Эрен сел на диване и, всё ещё сонно потирая глаза, хотел было уже сладко потянуться и размять затёкшее за ночь тело, как в этот момент прямо на его колени внезапно приземлилось что-то тяжёлое, заставив рефлекторно подскочить на месте. — Твою мать, — воскликнул парень, совсем не ожидая того, что кто-то может напасть на него в его же собственной комнате. Ответом послужило лишь протяжное, полное укора и недовольства «мяу!» — Ах ты пушистая жопа, — произнёс Эрен, хватая кота и притягивая его к себе, чтобы как следует потискать, — будить меня вздумал? Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени, голодное ты животное? Озвучив коту этот вопрос, он осознал, что и сам понятия не имеет, во сколько встал. Поэтому, потрепав возмущённого действиями хозяина кота по голове, Эрен потянулся за телефоном, чтобы узнать время. Цифры, что услужливо высветились на экране, совсем не порадовали, только вырвали из горла усталый стон. — Пять утра? Пять утра, Сумрак, ну ты серьёзно? — взвыл Эрен, обречённо посмотрев на кота, который всем своим пытался показать, что если его сию же минуту не покормят, то он упадёт в голодный обморок. Ещё раз коротко мяукнув, животное спрыгнуло с дивана и, покинув комнату парня, направилось, видимо, на кухню. Эрену оставалось только проводить питомца недовольным взглядом. Кто бы мог подумать, что этот зашуганный тяжкой жизнью комок шерсти вот уже через месяц с небольшим превратится в наглую эгоистичную морду, смеющую поднимать хозяина с постели в любое время дня и ночи каждый раз, как только проснётся ощущение лёгкого голода? Эрен, внутренне дивясь таким чудесным переменам, произошедшим в любимце за столь короткий срок, нехотя встал на ноги и медленно поплёлся на кухню, понимая, что заснуть вновь у него уже не получится. Положив Сумраку двойную порцию еды, чтобы хватило уж наверняка, парень взобрался с ногами на стул и, подкатав длинные штанины своих пижамных штанов, чтобы не мешали, обнял колени руками и удобно устроил меж них подбородок. Отстранённо слушая, как кот хрустит сухим кормом, Эрен снова и снова прокручивал в своей памяти образы, которые пришли к нему в сегодняшнем сне, в надежде вернуть себе то ощущение умиротворения, которое он испытывал в то время, пока спал. Однако ничего, кроме тянущей пустоты под ложечкой, почувствовать никак не удавалось. Кажется, ему снилось далёкое детство, в котором были тёплые мамины руки, заботливый взгляд отца, невкусная овсяная каша и любимая плюшевая игрушка, имени которой Эрен уже не мог вспомнить, хотя когда-то сам же его и придумал. Снился голос матери — ласковый, любящий, такой привычный и родной настолько же, насколько уже практически забытый, искажённый неверной памятью. И улыбка отца — редкая, долгожданная, но всегда искренняя, неизменно дарящая ощущение счастья и неподдельной радости. Во сне было тепло, во сне было светло, во сне было так хорошо и уютно, как бывает там, где тебя ценят, любят и с нетерпением ждут. Во сне Эрен чувствовал себя «дома» больше, чем здесь — в собственной кухне, удобно сидя на стуле и наблюдая в окно за потихоньку занимающимся рассветом. Такие сны всегда оставляли после себя не только чувство неудовлетворённости и подавленности, но и огромную дыру в груди, сквозь которую внутрь проникал безжизненный холод, от которого органы будто покрывались тонкой серебристой коркой инея, заставляя мёрзнуть изнутри и тщетно пытаться согреться лишь чашкой горького, обжигающего нёбо и язык кофе. Из раза в раз Эрен вливал в себя этот якобы бодрящий напиток уже чисто автоматически, но результат всегда был один: осточертевшая вялость снаружи и не желающий таять лёд внутри, поэтому сейчас парень даже рукой не пошевелил, чтобы включить чайник. Он знал: лучше не станет. Ощущение пустоты внутри не заполнить какой-то жидкостью. Нужны были чувства, эмоции, отрицательные из которых были у Эрена в избытке, а вот положительные — в страшном дефиците, который восполняться никак не хотел, несмотря на все усилия и старания. Немного поразмыслив, Эрен понял, что это утро хоть и началось безбожно рано, но было не таким уж и плохим. Хотя бы из-за того, что ему наконец-то за целую вечность снился не кошмар. Как ни посмотри, а гораздо лучше проснуться разочарованным и из-за шума, который разводит кот, чем вскочить от собственного крика испуганным, обливаясь противным холодным потом, с бешено колотящимся в груди сердцем. Усмехнувшись своим мыслям, от которых так и несло наигранным позитивом, Эрен поднялся со стула и, проведя по гладкой шерсти кота, который всё ещё возился со своей едой, лениво дожёвывая остатки корма, решил вернуться в свою комнату. Простынь и одеяло, должно быть, всё ещё хранили слабое тепло его тела, но парень не горел желанием вновь возвращаться на неудобный диван. Немного поразмыслив, Эрен взял в руки тетрадь с конспектами по анатомии человека и, удобно устроившись в компьютерном кресле, принялся за повторение материала, ведь уже через несколько часов ему предстояло писать важную самостоятельную работу по этому предмету. Внимательный взгляд зелёных глаз медленно скользил по корявым строкам, написанным неровным, небрежным почерком. Парень старательно пытался разобрать каждое выведенное на тетрадном листе слово, чтобы не дай бог не запомнить что-нибудь неправильно, но проблема заключалась именно в том, что запоминаться ничего и не хотело. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в логичные, но весьма объёмные абзацы. Но стоило только дочитать до точки, как все они мгновенно рассыпались на более мелкие составляющие, которые вихрем кружились в голове, перемешиваясь между собой и превращаясь в неясное и совершенно не имеющее смысла месиво. Спустя пару минут Эрен уже совсем запутался в этой неразберихе и никак не мог вспомнить, какая кость стопы самая крупная: то ли пяточная, то ли решётчатая, хотя был абсолютно уверен, что прочёл эту информацию не раньше, чем предложения два назад. Решив не заострять на этом внимание, парень продолжил чтение, что оказалось совершенно бесполезным занятием, ведь информации становилось только больше, а ясности ума и понимания прочитанного — всё меньше. — Так, значит, самая длинная кость в теле человека — большеберцовая, самая прочная — бедренная, самые хрупкие кости — кости запястий, а самая «костлявая» часть тела — рёбра, — сосредоточенно пробурчал себе под нос Эрен, совершенно не подозревая, что перепутал всё, что только мог. Кивнув себе, парень вновь пробежал глазами по конспекту и не смог сдержать стон разочарования, когда осознал, что так ничего и не запомнил. Впрочем, это было далеко не удивительно, ведь медицина никогда не привлекала Эрена. Ещё с самого детства она не нравилась ему от слова совсем, ведь отец, будучи блестящим хирургом, неделями только и делал, что пропадал на работе. Маленькому Эрену было очень обидно, что самый главный праздник в году — его день рождения — он зачастую вынужден был отмечать лишь в присутствии матери и лучших друзей. Нет, он трепетно любил каждого из этой компании, что в детстве, что сейчас, но нехватка одного единственного человека ощущалась довольно остро и мешала погрузиться в празднование такого светлого события с головой. Мама, пытаясь восполнить этот недостаток, всегда целовала Эрена в обе щеки — за себя и за отца, и обнимала крепко-крепко, и ласково трепала вихры каштановых волос, но всё же это было не то. Поэтому ещё с малых лет Эрен решил, что никогда и ни за что не свяжет свою жизнь с медициной, чтобы всегда иметь возможность уделить время дорогим и любимым людям. А потом, незадолго после того, как ему стукнуло семнадцать, вся жизнь в одно мгновение перевернулась с ног на голову. Произошло это столь стремительно, что Эрен до сих пор, спустя бесконечно долгих два года, никак не может прийти в себя. В один день небо просто рухнуло на землю, подняв с неё клочья пыли, да так там и осталось — разбитое, пыльное, испачканное. Пушистые облака, некогда белоснежные, приобрели ярко-алый оттенок, что резал глаза своей резкостью, а нежная небесная синь смешалась с грязью под ногами. Лицезреть такое зрелище было бы больно и тоскливо, если бы не ледяная дымка апатии, которая заботливо застлала зрение, сделав взгляд матовым, бесстыже украв все краски и задорный блеск из глубины зрачков. Эрен помнил день, с которого всё это началось, изломанными, кривыми осколками, которые беспорядочно разлетелись по его памяти и ранили своими острыми, будто лезвия, краями. Это случилось летом, а может, и поздней весной или ранней осенью. Эрен не помнил точно, но был абсолютно уверен, что это произошло не зимой, ведь улицы города не были укрыты серебристым искрящимся снегом, который приятно хрустит под ногами и колючим холодом кусает пальцы на руках, когда лепишь снежки. В тот день было пасмурно, возможно, шёл дождь, но Эрен не помнил, чтобы на внешней стороне стекла автомобиля были капли. Зато он, кажется, помнил какой-то шум и смутное ощущение чего-то мокрого на лице и руках, когда на мгновение открыл глаза и увидел над собой тёмное, налитое тяжестью туч небо, а ещё незнакомые лица людей в форменной одежде. До этого он помнил маму. Это воспоминание было, пожалуй, самым ярким из всех, что у него сохранилось с того дня. Она сидела за рулём отцовской машины, её тёмные волосы были собраны в привычный аккуратный хвост тонкой красной резинкой и мягкой волной спадали на плечо. От неё исходил приятный аромат цветочных духов. Флакон точно таких же до сих пор стоял на одной из полок в комнате Эрена. Когда становилось совсем невыносимо, он брал его и распылял немного жидкости на первую попавшуюся под руки тряпку и судорожно вдыхал родной, привычный запах. За прошедшие годы он так и не смог избавиться от этой привычки. Как и выбросить вещи, принадлежавшие матери. В шкафу родительской комнаты до сих пор хранились её костюмы, платья, майки, юбки. В тот день на ней была белая блузка и чёрные брюки, видимо, она не успела переодеться после работы. В тот вечер Эрену совершенно внезапно захотелось карамелек с острой начинкой, которые продавались далеко не в каждом магазине. На карамельки со сладкой начинкой всегда можно было наткнуться в любом магазине, даже самом маленьком, а вот с острой — нет. Такие нужно было поискать. В холодильнике как раз закончились продукты, в ванной — зубная паста и моющие средства, а на кухне пришла в негодность мочалка, и отправляться за покупками нужно было в любом случае. Поэтому, оставив приболевшую Микасу дома, Эрен вместе с матерью решили поехать в торговый центр, где вероятность найти всё необходимое была практически стопроцентной. По пути обратно между ними разгорелся спор. Такое случалось довольно часто, но тема будущего образования Эрена была особенно болезненной. Парень совершенно не знал, кем хочет стать в этой жизни, в то время как Карла настаивала на том, чтобы после школы он шёл учиться на врача, как когда-то и сделал его отец. Эрену порядком осточертел этот повторяющийся из раза в раз диалог, ведь идти по стопам Йегера-старшего он не был намерен. Женщина что-то пыталась доказать парню, пока сам он сидел на заднем сидении со скрещенными на груди руками и пялился в пол, время от времени огрызаясь на её реплики. Одним из своих высказываний он сильно разозлил мать, отчего она, отвлёкшись от дороги всего на несколько мгновений, обернулась через плечо, чтобы взглянуть на него и наверняка отчитать. Эрен помнил гневный взгляд её карих глаз, нахмуренные брови, её раскрытый в желании что-то сказать рот, выбившуюся из причёски тонкую прядку, длинные пальцы с аккуратным маникюром, напряжённо сжимающие руль. А после была темнота. Мягкая и нежно обволакивающая всё естество, заполнившая собой тело, уши, глаза, рот. Она легла на ступни и ладони, придавила своей тяжестью живот, сжала липкими пальцами горло и надавила на виски. Капля за каплей она вытягивала жизнь, медленно выпивала оставшиеся немногочисленные силы, заменяя их ноющей пустотой. Темнота стала одним целым с Эреном, приросла к нему так крепко, что ощущалась новой частью тела или жизненно необходимым органом. Расставаться с ней было больно. Непривычно. Когда Эрен пришёл в себя, его тело было тяжёлым и неподъёмным. Оно болело, ломило и ощущалось так, будто было и не его вовсе. Тело Эрена стало его же клеткой, из которой он не мог выбраться, вынужденный испытывать мучения. Пронизывающая холодом темнота ластилась к босым ногам, шершавым языком облизывала ступни, ледяными щупальцами обвивала запястья и тянула их на себя, оставляя на коже влажные следы с отчётливым запахом ржавчины. Её зловонное дыхание опаляло лицо и забивалось в ноздри, что неизменно приводило к рвотному позыву. Эрен чувствовал, как против воли растворяется в этой черни, как его тело с каждой секундой становится меньше и легче. Темнота проникала внутрь, занимала собой всё естество, не давая больше возможности сделать вдох. Но, в конце концов, она приносила обманчивое облегчение и забирала с собой всё, даже физические страдания. Она стала для Эрена своеобразным укрытием от его же собственного тела; лишившись его, он столкнулся с мучительной агонией и единственное, чего он желал — это вновь вернуться в сладкое холодное небытие. Смотреть перед собой, но видеть только мутные пятна, пытаться пошевелить рукой, но чувствовать только жар огня в кончиках пальцев, хотеть есть, но заходиться рвотными позывами от запаха еды — это надоедало, утомляло и выматывало. Эрен забыл о том, что он человек. На какое-то время он выпал из реальности, не ощущая себя ничем, кроме сгустка страданий, состоящего сплошь из оголённых нервов, которые будто со всей силы хлестали раскалёнными прутьями. Когда его сознание пришло в норму ровно настолько, чтобы он начал более-менее связно соображать, Эрен обнаружил себя, лежащим на больничной койке, с множеством слоёв бинта на голове и гипсом на конечностях. А на многочисленные приборы, к которым было подключено его тело, было страшно взглянуть даже краем глаза. Они угрожающе попискивали со всех сторон, громоздкими фигурами стояли чуть поодаль, заставляя чувствовать себя ещё более неуютно и потерянно во всей этой больничной атмосфере. Запахи лекарств, горечи и хлорки витали по всему зданию, пропитывали собой стены и холодные белоснежные простыни, просачивались сквозь щели между полом и дверьми и, смешиваясь с прохладным воздухом, проникали внутрь через нос и рот, цеплялись за лёгкие, отравляя кровь и каждую клеточку плоти, выжигая внутренности и вызывая рвотные позывы. Единственное, чего Эрен пламенно желал в те дни — это рассыпаться на атомы и перестать существовать. Но его желаниям не суждено было сбыться, поэтому приходилось медленно, но верно идти на поправку. Постепенно боль стала уходить, переставая сжимать своими острыми когтями тело и мышцы, прекращая обжигать огнём нервные окончания и сдавливать лёгкие. Эрен перестал быть похожим на труп, который будто по какой-то нелепой случайности ещё не перестал дышать и изредка стонать от непереносимых физических страданий. Матовым прежде глазам вернулись проблески присущего им задорного огонька, и, казалось, что этот кошмар наконец-то подходит к концу. Эрен привык, что его навещают только отец и Микаса. Он знал, что мама ненавидит больницы за их тяжёлую атмосферу и дух смерти, витающий по коридорам, поэтому, хоть и сильно скучал по ней, никогда не просил, чтобы она пришла навестить его. Парень время от времени осведомлялся о её состоянии, особенно в первое время, как только к нему только вернулась способность связно облекать свои мысли в слова. Микаса обычно коротко отвечала, что с ней всё в порядке, после чего отводила глаза в сторону и крепко о чём-то задумывалась. Отец же всегда в первую очередь говорил о том, что Эрену стоит беспокоиться о себе самом. А если парень всё же продолжал упорно доставать его вопросами о самочувствии матери, то, устало прикрыв глаза, говорил, что ей ничто не угрожает, и её состояние остаётся стабильным. Эти слова действовали на Эрена успокаивающе. Он чувствовал вину перед матерью за то, что разозлил и расстроил её тогда, поэтому, сразу же после своей выписки планировал подойти к ней, крепко обнять и искренне попросить прощения за каждое своё сказанное слово. Этого момента он ждал больше всего на свете, поэтому послушно принимал все лекарства и давал ставить себе необходимые уколы, лишь бы как можно скорее вырваться из больничной койки, в которой и без того уже провёл достаточно времени. Не считая этого, Эрен был счастлив. Если бы он только знал, что, чтобы заполучить внимание отца, ему нужно загреметь в больницу, он бы сделал это ещё много лет назад. В самом деле, за то время, что он провёл в этой несчастной палате, пропахнувшей лекарствами и стерильностью, он увидел родного отца больше раз, чем за все годы своего детства вместе взятые. Приподнятого его настроения не могло омрачить даже то, что Микаса выглядела ещё более мрачной, чем обычно, а отец каждый раз был до смерти усталым. Внешний вид Микасы — вечно красные глаза, ещё более бледную кожу, волосы, порой пребывающие в беспорядке и лёгкую, но бросающуюся в глаза небрежность в одежде — Эрен списывал на счёт беспокойства за здоровье его и мамы. Отца же в другом состоянии он никогда, по сути, и не видел, ведь всё, что он делал всю жизнь Эрена — это уставал на работе. Эрен искренне верил, что всё идёт так, как и должно быть. Правда открылась неожиданно, резко и очень болезненно. Она с размаху ударила под дых, выбила из лёгких — воздух, а из-под ног — почву. В одно мгновение обрушилась на голову, из-за чего зрение застлала мутная пелена, сделав глаза Эрена похожими на два гнилых болота. Его мир ломался, рассыпался в мелкую крошку и, будто горсть песка, проскальзывал сквозь тщетно пытающиеся его удержать пальцы. Всего три простых слова, сухо брошенные отцом, раскололи существование парня на два неравных осколка. Один — большой и светлый, чистый, почти не испачканный чернью души и болью утраты. Второй — мелкий, испещрённый длинными и тёмными, неровно изломанными трещинами, помутневший изнутри. — Твоя мать умерла, Эрен, — обронил отец, когда Эрен, счастливый, что его наконец-то выписали, забежал в квартиру и тут же понёсся в комнату родителей, но не заставший там мать, озадаченно замер на пороге. Эрен тогда не поверил этим словам, оббежал все комнаты несколько раз, заглянул под все кровати и в каждый шкаф, обшарил все углы в квартире так въедливо и досконально, будто ждал, что в одном из них непременно найдёт мать — живую и улыбающуюся, всё ещё любящую его и жаждущую прижать к себе. Глотая всхлипы и смахивая непрошеные горькие слёзы, просил отца, смотрящего на него тяжёлым взглядом, признаться в том, что он пошутил, и умоляя Микасу, у которой по щекам скатилось несколько слезинок, помочь ему с поисками. Эрен был сам не свой: его взгляд лихорадочно горел, руки мелко тряслись, а его губы, несмотря на рыдания парня, кривились в немного жуткой асимметричной усмешке. Он то начинал что-то шептать еле слышно себе под нос, то вдруг резко что-то выкрикивал. Его взгляд мог застопориться в одной точке на какое-то время, а мог начать судорожно метаться из стороны в сторону, никак не находя себе места. В один момент он запустил ладони в растрёпанные волосы и, крепко сжав их, бессильно сполз по стене на пол, продолжая не просто рыдать — по-настоящему выть от страданий, терзавших его изнутри. Микасе было почти физически больно смотреть на метания Эрена. Ей хотелось подойти к нему и одним мягким прикосновением забрать его горе и скорбь. Девушка прекрасно понимала его чувства, она могла ощутить пустоту, возникшую от этой утраты так ярко, как никто другой. Несколько лет назад Микаса сама потеряла и отца, и мать, и не отправилась в детский дом лишь потому, что родители Эрена удочерили её, подарив дом, новую семью и надежду на будущее. Скорбеть по умершим Микасе было не впервой. Все эти чувства были ей хорошо знакомы и уже не могли прожечь в груди такую огромную дыру, какую оставили в первый раз. И всё равно на душе было тоскливо и тяжело. Эрену было тяжело втройне. Это становилось понятно с полувзгляда. Он валялся на полу и захлёбывался рыданиями, даже не пытаясь сдержать слёзы и всхлипы, будто маленький ребёнок. Микасе хотелось подойти к нему, прижать к себе, утешить и долго-долго нежным голосом шептать на ухо, что всё будет хорошо. Шептать до тех пор, пока хоть кто-нибудь из них в это не поверит. Но Микаса стояла, не в силах даже моргнуть или отвести взгляд от душераздирающего зрелища, что разворачивалось перед её глазами, будто в замедленной съёмке. Её ноги словно стали одним целым с полом, а руки сковало нерешительностью. Во рту пересохло, а голосовые связки будто одеревенели. Микаса ничего не могла сделать — только стоять и смотреть, пока по её щекам катились бисеринки слёз. Никогда ещё в своей жизни она не встречала отчаяния ярче, чем это. Через какое-то время Эрен затих. Он поднялся с пола, ладонью опираясь на стенку, длинным рукавом кофты вытер лицо от слёз и соплей и, шмыгнув сильно заложенным носом, обвёл диким взглядом покрасневших от продолжительного плача глаз сестру и отца, замерших в паре метров от него, и неровной походкой поплёлся в свою комнату. Как только едва слышно хлопнула дверь, Микаса резко сорвалась с места и побежала за ним. Ворвавшись в комнату Эрена, она застала его, лежащего на диване и уткнувшегося лицом в подушку, всё ещё не успокоившегося и глотавшего задушенные всхлипы. Она присела рядом с ним и долго-долго гладила по спине и плечам, успокаивала и тихо шептала, что всё будет хорошо. Эрен, пытавшийся подавить рыдания, сестру не прогонял и позволял ей находиться рядом с собой. Но ни на секунду не верил её словам. С тех пор отец стал бывать дома ещё реже, Эрен и Микаса оказались полностью предоставлены самим себе. Эрен, тяжело переживающий потерю матери, целыми днями безвылазно торчал в своей комнате, спрятавшись от внешнего мира под тонким одеялом, которое ни капли не согревало, но дарило эфемерное ощущение защищённости. Если бы не Микаса, каждый день исправно приносящая ему тарелки с едой под дверь, то Эрен наверняка бы умер от голода, потому что его угнетённое состояние заставило напрочь позабыть о потребностях организма. Каждый день он начинал и заканчивал тем, что винил себя во всём произошедшем. Если бы не огрызался, если бы не разозлил, если бы не отвлёк, если бы хоть раз подумал своей дурной головой перед тем, как что-то сделать, то всё могло бы быть иначе. Эрен варился в разъедающем соку вины и сожалений, безустанно упрекал себя во всём произошедшем, терзался своими домыслами и строил в голове сценарии ситуаций, которым никогда не суждено случиться. Каждое это чувство разлагало его, заставляя гнить изнутри и постепенно терять связь с реальностью. Окружающая реальность потеряла краски и запахи, подёрнулась плотной дымкой сизого тумана. Эрен не жил. Он прозябал. Его существование оборвалось ровно в тот момент, когда его мать, отвлёкшись на него, не заметила, как выехала на встречную полосу. Он умер на месте вместе с ней, но узнал об этом безумно, просто безумно поздно. Эрен злился на отца за его ложь. Но на Микасу, которая тоже молчала всё то время, что он находился в больнице, он зла держать не мог. Всё же не её это была идея — лгать, предполагаемо, во благо, в то время как на самом деле это принесло только больше мучений. Йегер-старший боялся, что эта ужасная новость только усугубит состояние сына, который после аварии, в которой столкнулись две легковушки, лишь чудом остался жив. Остальные же пострадавшие погибли. Кто на месте, а кто по дороге в больницу, так и не придя в сознание. Гриша, остро переживающий потерю жены, просто не мог себе позволить потерять ещё и сына, поэтому был готов пойти на что угодно. Даже на то, чтобы Эрен ненавидел его всю оставшуюся жизнь. Впоследствии глядя на сына, Гриша ясно понимал: скажи он Эрену, что его мать погибла, раньше, он бы не выкарабкался. Организм, ослабленный повреждениями, просто не смог бы восстановиться на фоне душевных страданий. Постепенно Эрен угас бы, как гаснет догоревшая до последнего сантиметра фитиля свеча. Эрен, если и понимал мотивы поступков отца, никак ему об этом знать не давал. Лишь окидывал небрежно презрительным взглядом и укоризненно поджимал бледные губы, стоило им пересечься в ставшей тесной квартире. Гриша, никогда не проводивший с сыном много времени, совсем не знал его, поэтому был не в силах подобрать нужные слова, чтобы хоть сколько-нибудь утешить его скорбь и уменьшить ненависть, обращённую на него. Отношения отца и сына немного улучшились после того, как Эрен принял решение поступать в медуниверситет после школы. Его успеваемость была просто ужасной на фоне всего произошедшего, парень мог пропускать занятия неделями, но по какой-то счастливой случайности его ещё не отчислили. Вероятно, за это нужно было благодарить Микасу и Армина, которые, сверля умоляющими взглядами преподавателей, не позволяли им жаловаться на Эрена директору так часто, как это следовало бы делать. Навёрстывать упущенное было сложно, однако Эрен твёрдо решил, что исполнит последнюю волю матери и пойдёт учиться и станет тем, кем она мечтала его видеть: прекрасным врачом с золотыми руками, который, подобно отцу, дарит надежду на спасение тем, кто уже давно утратил её. Жан, Армин и Микаса тратили уйму времени, занимаясь с Эреном и вдалбливая в его голову материал, который он пропустил, но который мог понадобиться для сдачи экзаменов. Помощь друзей была неоценима, но её всё ещё было недостаточно, чтобы Эрен был полностью уверен в своих силах. До экзаменов было ещё далеко, а отец Эрена был блестящим врачом. У парня было как время, так и возможности, чтобы подготовиться к поступлению. Поэтому скрепя сердце в один день он подошёл к Грише с просьбой помочь ему поднатаскаться во всех необходимых областях, в частности — химии и биологии, с которыми у Эрена всегда было не всё гладко. Йегер-старший отнёсся к просьбе сына с большой ответственностью, поэтому старался выкроить как можно больше времени, чтобы провести его за занятиями. Ненависть Эрена к отцу немного поугасла. За непродолжительный период он разглядел в нём то, чего не замечал всю свою жизнь. Знание своего дела, нашедшее отражение в подробных объяснениях. Профессионализм, залегший вместе с россыпью морщин на лице. Мудрость, таящуюся в едва приподнятых уголках губ. Опыт, который чувствовался в длинных пальцах, когда они сжимали ручку и выводили что-то на тетрадном листе скачущим по строчкам почерком. Но главное — безграничную любовь в открытом, бесхитростном взгляде. Эрен пожалел о тех минутах, которые потратил на неприязнь к отцу. Тогда он пообещал себе, что преодолеет те крупицы обиды на него, что всё ещё жили в его сердце, и будет относиться к нему так, как полагается: с любовью, доверием и уважением. Но спустя несколько месяцев Гриша исчез. В один день из квартиры пропали все его личные вещи, и только редкие фотографии в фотоальбоме подтверждали, что мужчина действительно жил здесь. Он не вернулся ни спустя день, ни спустя неделю, месяц или год. К тому времени, как он пропал, и Эрену, и Микасе уже исполнилось по восемнадцать, так что с горем пополам, но они уже могли жить самостоятельно. Свыкнуться с мыслью, что они остались совершенно одни на этом свете, им обоим было нелегко. Особенно тяжело это далось Эрену, которому все усилия, приложенные для поступления в университет, разом показались бессмысленными. Ощущение, что последние месяцы своей жизни он прожил зря, преследовало его постоянно: и когда он просыпался поутру, и когда спешил на пары в универ, и когда обедал в кафе вместе с друзьями, которые решили последовать за ним. Вернее, немного не так. По-настоящему учиться на врача среди них четверых хотел только Армин, который с раннего детства мечтал стать педиатром. Эрен, не в силах побороть чувство вины, гложущее его с момента смерти матери, пытался таким образом облегчить муки совести. Микаса, не желающая ни в коем случае оставлять сводного брата одного, решила поступать на тот же факультет, что и Эрен. И хотя готовиться она начала намного позже, вступительные экзамены ей удалось сдать гораздо лучше, чем Эрену, из-за чего они оказались на одном потоке, но в разных группах. И, наконец, остался Жан. Бедный, несчастный, безответно влюблённый в Микасу уже очень много лет Жан, который готов был пойти за ней куда угодно, лишь бы в один день она ответила взаимностью на его пылкие, никак не желающие угасать чувства. Эрен, который думал, что его жизнь вновь обрела подобие смысла, снова потерял надежду на то, что всё в конце концов наладится. Учёба давалась неимоверно тяжело. Запал парня, с которым он брался за подготовку к экзаменам и поступлению, довольно быстро утих. Всё вокруг вновь стало серым и безрадостным, вернулись головные боли и извечная усталость, пропал интерес ко всему, что раньше увлекало с головой, и, если Эрена не донимала ночами бессонница, то мучили кошмары, и парень никак не мог понять, какое из этих зол было меньшим. Идея умереть при помощи эвтаназии оформилась в его голове совершенно внезапно, но показалась такой правильной и единственной возможной, что Эрен даже не стал сопротивляться ей. Чуть меньше, чем за год ему удалось накопить нужную сумму, хотя вечерняя подработка сожрала немало его нервов терпения, которого и от природы досталось не особо-то много. К началу второго курса Эрен имел отвращение к учёбе, тёмные круги под глазами, болезненно-бледную кожу, неприязнь ко всему живому, убеждение в том, что радости жизнь ему не принесёт и, как следствие, желание умереть. Другого исхода для себя Эрен и не предполагал, совершенно не представляя, как ещё иначе он может выбраться из этой трясины бытия. Парень хотел избавиться от этой жизни подобно тому, как избавляются от скопившегося в кладовой за много лет ненужного хлама: легко, быстро и безболезненно. Однако Леви Аккерман не позволил ему ни первого, ни второго, ни третьего. Слова мужчины, что при первой встрече, что при второй, били Эрена наотмашь, будто хлесткие пощёчины. Они отрезвляли и приводили в чувство, и даже сейчас, спустя месяц, Эрен до сих пор был под впечатлением от слов, которые произнёс мужчина, когда он привязался к нему после окончания его рабочего дня с одним единственным вопросом. Парень хранил в памяти взгляд глаз цвета замёрзшего озера, который пронимал его до самых внутренностей и заставлял сердце судорожно сжиматься. Эрен многое бы отдал, чтобы вновь заглянуть в эти глаза и услышать хриплый голос, пропитанный ядом оскорблений. Эрен отдал бы ещё больше, чтобы увидеть улыбку на тонких розовых губах и прикоснуться горячей ладонью к бледной мраморной щеке. А чтобы это осуществить, надо, как минимум, перестать быть бесхребетным слабаком и привести в порядок свою жизнь. Чем Эрен, собственно, и занимался последний месяц. Он наладил отношения с друзьями, стал относиться терпимее к заботе Микасы и, более того, сам стал чаще проявлять заботу в отношении её самой. Проснуться пару раз раньше девушки и приготовить простенький, но сносный на вкус завтрак было не таким уж и сложным делом, а подарить тёплый красный шарф — вообще проще простого. Воротник куртки девушки был недостаточно длинным, из-за чего ей приходилось прижимать подбородок к груди во время сильного ветра. Однако такой способ защитить горло оказался не самым действенным, и уже через несколько дней девушка приболела. Сама Микаса ни словом не намекнула на то, что у неё болит горло, но Эрен догадался об этом по увеличившемуся количеству чашек чая с мёдом, которое она стала выпивать за день. Растроганная и приятно удивлённая такому подарку, Микаса теперь не снимала свой шарф даже на время учёбы, оставляя в гардеробе лишь куртку и шапку, в аудиториях же она сидела, уткнувшись носом в мягкий шарф. Жан, понятное дело, был страшно недоволен таким раскладом вещей, на что Эрен только разводил руками и советовал ему тоже сделать какой-нибудь подарок. Жан только отмахивался небрежно от его слов, сразу притворялся безразличным к сложившейся ситуации, хотя на самом деле пытался таким образом скрыть смущение и замешательство, ведь понятия не имел, что такого можно подарить Микасе, чтобы ей точно понравилось. Несмотря на то, что всё потихоньку двигалось в лучшую сторону, Эрену всё ещё было тяжело. Образы прошлого никак не хотели отпускать его, вцепляясь в него своими острыми когтями и оставляя яркие полосы царапин на коже. Учёба в медуниверситете, которая должна была стать ключом к решению проблем, наоборот угнетала парня с каждым днём всё больше и больше. Его преследовало навязчивое ощущение, что сейчас он находится не там, где должен быть. Даже сейчас, повторяя элементарный материал по анатомии, Эрен умудрился напортачить и не запомнил совершенно ничего из того, что должен знать едва ли не лучше, чем свою собственную биографию. Тяжело вздохнув, Эрен отбросил тетрадь в сторону и, подперев голову рукой, задумался, чем бы он хотел заниматься, если призвание врача ему уж точно не светит. Если и менять свою жизнь к лучшему, то лучше сделать это до конца, не оставляя ни единого якоря, который мог бы удерживать его на месте и тянуть ко дну во время непогоды в море переменчивых эмоций. Думал Эрен долго и усиленно, настолько, что, кажется, даже немного задремал. Вновь выдернули его из сна лёгкие шаги сестры, раздавшиеся за дверью. Как только она аккуратно заглянула в комнату, парень встрепенулся и, озарённый гениальной идеей, воскликнул: — Микаса, я бросаю учёбу! Девушка вздрогнула от громкого звука его голоса и, полагая, что что-то неправильно расслышала, недоумённо переспросила, пару раз хлопнув глазами: — Что? В ответ ей Эрен только тихо рассмеялся и, всё ещё улыбаясь, зарылся пятернёй в свои волосы. Решено: сначала он окончательно порвёт со своим прошлым никчёмным существованием, а потом разыщет Леви Аккермана и непременно поблагодарит этого хмурого хамоватого мужчину за то, что он освободил его от этой серой и бессмысленной жизни.