Ты мне — жизнь, я тебе — смысл жизни

Звуки едва слышных всхлипов и шмыганья носом наполняли собой небольшую палату, которая находилась на третьем этаже неброского серого здания, огороженного от остального мира массивными коваными воротами, что нередко притягивали любопытные взгляды случайных прохожих. Длинные светлые коридоры здания зачастую были пустынны и безлюдны, из-за чего на этажах царила атмосфера отстранённой пустоты, которая навевала покой и отрешённость. Однако в многочисленных палатах — скорее компактных, чем просторных, но от этого не менее комфортабельных, — дела обстояли несколько иначе. Если бы кому-нибудь из немногочисленных пациентов, дожидающихся своего черёда в коридоре, вдруг пришло в голову приложить ухо к белой деревянной двери, то, прислушавшись, любопытный ушегрей, вероятнее всего, уловил бы своим чутким слухом если не гробовую тишину, прерываемую редкими тихими шагами, то звуки рыданий и прерывистых вздохов, смешанные с шумным хлюпаньем носа. Леви уже привык, что нередко людям нужно выговориться перед тем, как они навсегда покинут этот мир. Аккерман никогда не препятствовал словесному потоку пациентов, которые хотели излить душу напоследок, но и заинтересованным слушателем его было не назвать. Чёрствый характер и многолетний опыт работы научили его не принимать чужие стенания близко к сердцу. Когда-то со снисходительным состраданием он наблюдал за теми исполнителями, что не могли держать в узде собственную жалость по отношению к пациентам. Они были призваны избавлять людей от страданий и помогать им уйти с лёгкостью, но вместо этого лишь усугубляли их положение своими сочувствующими взглядами и ненужными словами поддержки. Почему-то профессию исполнителя чаще всего выбирали себе глупые, наивные, молодые девушки, которые ещё не успели избавиться от приторно-розовых очков на своих очаровательных носиках. Они, хлопая своими невинными глазками, участливо расспрашивали каждого своего пациента о причине его прихода, и чаще всего именно тогда начинался тихий ужас. Юная исполнительница, не в силах сдержать обжигающих солёных слёз, принималась утешать и пытаться уговорить отказаться от процедуры человека, который пришёл к ней за смертью. Некоторые пациенты злились, некоторые впадали в истерику, а некоторые буквально умоляли о том, чтобы им вкололи препарат немедленно, и очень редко кто-то принимал решение попытаться жить дальше. Милосердная исполнительница же, будучи не в состоянии сдержать эмоции, пулей вылетала за дверь. В большинстве случаев на её замену приходил Леви, которому приходилось успокаивать пациентов и доводить процедуру до конца. Но в последние несколько лет такие случаи стали происходить всё реже и реже. Связано это было с тем, что прежде наивные и молодые, но повзрослевшие сейчас, девушки-исполнители больше не могли вынести груз чужой боли и скорби. Кто-то ушёл на поиски другой профессии, а кто-то принял решение остаться. И сердца тех, кто решил посвятить свою жизнь «Крыльям свободы», огрубели. Их хрупкие сердечные мышцы были слишком малы для того, чтобы вынести такое количество чужих страданий, поэтому постепенно они утратили чувство жалости и потеряли способность сопереживать. Их розовые очки лопнули, пронзив острыми осколками прозрачные глаза и помутнив чистые взоры алой дымкой. И такие, к ужасу Леви, больше не пытались спасти никого. Любому, кто бы к ним ни пришёл, своими изящными недрогнувшими руками они ставили смертельный укол. Когда-то желая спасти всех, теперь они не давали шанса никому. Аккерман же, хоть и был холоден со своими пациентами, никогда не позволял себе отнять жизнь у того, кто ещё мог выкарабкаться из той помойной ямы, что вырыла подлая судьба. Бывало, что люди приходили в центр лёгкой смерти под влиянием эмоций. И хотя перед тем, как получить разрешение на эвтаназию, каждый пациент проходил собеседование и несколько тестов, Леви не гнушался провести свою собственную проверку, если подозревал, что может кого-то спасти. Но этот случай явно был не из таких. — Моя девочка, — всхлипывал мужчина, лежащий в постели, — моя прекрасная девочка. Она была так юна… Крупные бусины слёз скатывались по его морщинистым щекам и заострённому подбородку, пока не спадали на редкую тускло-рыжую, как и волосы мужчины, бороду. Его тонкие сухие губы дрожали, а блеклые зелёные глаза продолжали наполняться влагой, пока грубые узловатые пальцы с силой сжимали край одеяла. — Она спрыгнула с крыши, представляете? Девятый этаж. Её нашёл какой-то прохожий, гулявший с собакой. Её личико… Её милое детское личико стало похоже на свиной фарш. Ужасное зрелище, ужасное… Те несколько минут, что требовались на то, чтобы снотворное подействовало, были самыми неприятными. Зачастую у пациентов, предчувствующих скорую кончину, язык развязывался как раз в этот период. Аккерман, на секунду прикрыв безразличные глаза, сочувственно покачал головой на слова мужчины, после чего украдкой взглянул на часы. Терпеть осталось недолго. — Она ведь была всем для меня. Жена умерла ещё два года назад от рака лёгких, и у меня осталась только дочь, — продолжал мужчина свой монолог. — Я до сих пор не могу понять, почему она это сделала. Почему не пришла ко мне, не попросила о помощи? Где я совершил ошибку? Неужели я был плохим отцом? — он покачал головой, закрывая большими ладонями своё лицо. — У вас есть дети? А жена? — вдруг поинтересовался он, требовательно взглянув на Аккермана. — Нет ни того, ни другого, — скрестив руки и прижав их к груди, ответил Леви и откинулся на спинку стула. — Тогда вы меня не поймёте, — пренебрежительно поджал губы пациент и, закрыв глаза, замолчал. Аккерман равнодушно пожал плечами и протянул короткое: — Наверное. Через несколько мгновений дыхание мужчины выровнялось, а на лице, исполненном печали и скорби, застыла маска спокойствия. Расслабились сжатые в тонкую полоску губы, разгладились многочисленные морщинки, испещрившие кожу, и жизнь была готова выпорхнуть вольной птицей из этого тела. Аккерман поднялся со своего места и неспешно принялся за выполнение своих дальнейших обязанностей. Найдя ёмкость с необходимой жидкостью, он взял шприц и, скрупулёзно отмерив нужное количество препарата, взял в ладонь еле тёплую руку мужчины и привычным движением, давно уже доведённым до автоматизма, ввёл ему в вену лекарство от жизни. Избавившись от использованного шприца, Леви стянул перчатки, плотно обтягивающие его ладони, и отправил их в мусорное ведро, после чего, бросив взгляд на часы, засёк необходимое время и вернулся за стол. Там, зажав между пальцами ручку с чёрными чернилами, вывел аккуратный плюс напротив имени и фамилии мужчины, едва скользнув по ним взглядом. В строке «Родственники» стоял прочерк, который более чем красноречиво свидетельствовал о том, что мужчина ни капли не соврал, когда говорил, что у него больше никого не осталось. Значит, забота о теле усопшего ляжет на плечи постороннего человека, но Леви не было до этого дела. Свою работу он уже выполнил как касаемо конкретно этого пациента, так и на сегодняшний день в принципе. Когда бездыханное тело, бережно укрытое белоснежным куском ткани, забрали из палаты, Аккерман принялся за привычный ритуал, который проводил каждый раз в конце рабочего дня. Сначала захлопнул пухлый журнал и убрал со стола ручки, после чего придвинул стул вплотную к столу. Затем подошёл к кровати в середине палаты и, стянув наволочку и пододеяльник, заправил постель и аккуратной стопкой сложил их сверху, намекая тем самым девушке, наводящей порядок в палатах, что старое постельное бельё уже не мешало бы сменить на новое. Эта дурёха вечно об этом забывала, что вызывало недовольство мужчины. Оставив сие незамысловатое послание, Леви подошёл к шкафу и, сняв халат, повесил его на вешалку и тщательно отряхнул перед тем, как убрать. Цепким взглядом осмотрев помещение, Аккерман удовлетворённо кивнул сам себе и, прихватив со стола журнал, вышел из палаты и запер дверь. На первом этаже, стоя за регистрационной стойкой, его уже поджидала улыбчивая Петра. Её чистые янтарные глаза будто светились изнутри каждый раз, когда её взгляд был обращён в сторону Леви. В нём переплетались и мягкая доброжелательность, и разнеженная чувственность, и ласковая теплота, и трепетная, робкая, пылкая любовь. О чувствах девушки знал, казалось, абсолютно каждый работник центра. То, как она расцветала в присутствии Аккермана, не заметил бы только слепой. Стоило Леви появиться в поле её зрения, как на нежно-розовых губах девушки сама собой появлялась обаятельная улыбка, щёки приобретали очаровательный румянец, жесты становились более плавными, а от тонкой фигурки так и веяло женственностью и изяществом. Вот и на этот раз Петра выпрямилась, кокетливо поправила рыжие волосы и, тронув элегантную подвеску на лебединой шее, звонким доброжелательным голосом спросила, когда Леви остановился напротив неё: — Как прошёл ваш рабочий день? — Неплохо, спасибо, — сухо ответил Аккерман, протягивая ей журнал. Девушка тут же раскрыла его на нужной странице и, быстро пробежав внимательным взглядом по написанному, покачала головой: — Что, неужели сегодня никого не отправили домой? — Как видишь, — пожал плечами Леви. — Всё чаще и чаще сюда приходят не за спасением. — Да уж, — понуро кивнула Петра. — Последний раз вы отказались делать укол, кажется, чуть больше месяца назад? Тот парень тогда был очень зол на вас, — улыбнулась она. — Как же его звали? Никак не могу вспомнить. Хоть имя Эрена прекрасно сохранилось в памяти Леви ещё после первой их встречи, мужчина только нахмурил тонкие брови. — Без понятия, — бросил он безразлично. — Мне уже пора. До завтра, Петра. — До завтра, мистер Аккерман! — ответила девушка и, грустно улыбнувшись, проводила удаляющуюся фигуру тоскливым взглядом. То, что Петра была по уши влюблена, не заметил бы только слепой. Леви Аккерман, кажется, был самым большим слепцом во всём белом свете. Игривый осенний ветер растрепал волосы мужчины, стоило ему только распахнуть двери центра и выйти на улицу. Вдохнув стылый воздух полной грудью, мужчина спустился по ступенькам и, мимоходом попрощавшись с бдительным охранником, вышел за пределы тяжёлых ворот. Сворачивая за угол и двигаясь в направлении дома, Аккерман прокручивал в голове разговор с Петрой. Перед глазами тут же встало её миловидное лицо с высокими скулами, нежная улыбка и влюблённый, полный немого обожания взгляд. Леви невольно тяжело вздохнул. Не замечать страстные чувства девушки становилось всё сложнее с каждым днём. Мужчина боялся, что когда-нибудь она подойдёт и прямо скажет ему о своей любви, и ему не останется ничего другого, кроме как обратить её мечты об их совместном будущем в прах. Аккерман не испытывал к Петре ни-че-го. Она была милой, доброжелательной и привлекательной девушкой, но дальше этого Леви заглядывать не хотел. Она не была ему безразлична столь сильно, как и безликие прохожие, снующие по улицам города, но и почувствовать к ней что-то, кроме вежливой симпатии, мужчина никогда не смог бы. Любовь Петры давно уже стала для Аккермана частью обыденной рутины, наравне с серым осенним небом, отчаявшимися людьми, ароматом чёрного чая по утрам и пустой холодной квартирой. Леви никогда не давал ей надежды на ответные чувства, надеясь, что вскоре Петре надоест дожидаться взаимности. В конце концов, она была молода, умна и недурна собой, многие мужчины были бы счастливы заполучить себе такую девушку, да и Аккерман, возможно, тоже, но проблема заключалась именно в том, что как раз девушка ему была и не нужна. Леви куда больше привлекали сухие мужские ладони, чем нежные девичьи ручки, и крепкие поджарые тела, чем плавные изгибы женской фигуры. Однако чувства девушки, казалось, с каждым днём только крепли, что не могло не вызвать усталой усмешки с налётом досады. Аккерман отчётливо понимал, что когда-нибудь ему придётся причинить ей боль. Но до тех пор, пока она не набралась смелости открыто признаться в своих чувствах, пусть остаётся в блаженном неведении. Обыденная пятнадцатиминутная прогулка до дома показалась Леви непривычно короткой в этот раз, видимо, из-за невесёлых дум, занимавших его мысли. Двухкомнатная квартира встретила мужчину тишиной и прохладой. На кухне была настежь распахнута форточка, через которую мёрзлый дух осени проникал внутрь, наполняя помещение свежестью и еле уловимым запахом дождя. Ни шумного гласа, ни кроткого воздыхания не разносилось в маленькой, наполненной лишь мебелью и пустотой квартирке. Звенящая тишина заполнила собой все помещения здесь и считалась уже полноправной хозяйкой. Ничто не нарушало её ледяное безмолвие: ни звук телевизора, ни мяуканье кошки, ни доносящиеся с улицы звуки. Лишь шум постепенно закипающего чайника да тихие шаги, стук чашки о стол и шорох падающей туда чайной заварки. Дома у Леви не было никогда. Может, разве что в раннем детстве, но этого он почти не помнил — это было давно и неправда. Дом — это место, где тебя рады видеть. Дом — это то место, куда хочется вернуться как можно скорее. Дом — это то место, где тебя кто-то ждёт. У Аккермана была лишь небольшая коробка, в которой он ел, спал, проводил свободное время, одним словом — жил. Иногда Леви подумывал завести себе какую-нибудь животинку, которая бы разбавляла вязкую пустоту этого места, но каждый раз быстро отбрасывал эти мысли. Мужчина не привык заботиться о ком-то, кроме себя. Живое существо, нуждающееся в уходе и ласке, попросту зачахло бы рядом с ним. Аккерман не был уверен, что в его окаменелом сердце найдётся хоть крупица любви, которой он смог бы поделиться с окружающим миром. За всю свою жизнь Леви много кем увлекался, реже кем-то восхищался, иногда был кем-то очарован, порой о ком-то мечтал, но любил — никогда. Никому ещё не удавалось зацепить Аккермана настолько, чтобы его дыхание перехватывало, сердце трепетно сжималось от щемящих чувств, а мысли были заняты лишь одним человеком. Леви не знал, что будет, если он когда-нибудь влюбится. Скорее всего, в это утро попросту настанет конец света. Лишь едва тронув пальцами края чашки, Леви понял, что чай ещё очень горячий. Именно поэтому он осторожно взял её за нагретые стенки, поднёс к губам и сделал небольшой глоток. Горячая жидкость тут же обожгла язык, заставляя мужчину нахмурить брови, но, тем не менее, не мешая проглотить горький чай и обжечь ещё и горло. Леви сжал губы в тонкую линию и приложил к ним тыльную сторону ладони. Раскалённая жидкость обжигала всё внутри, постепенно согревая замёрзший на осеннем ветру организм. Второй глоток, однако, Аккерман пока делать не спешил. Вновь поставив чашку на стол, он подпёр рукой подбородок и задумчивым взглядом уставился в стенку напротив. В их диалоге Петра упомянула Эрена, и теперь мужчине вдруг пришли на ум события месячной давности. Первое воспоминание — Эрен спит под действием снотворного и на его загорелом лице читаются покой и безмятежность, второе — смятение, застывшее в травяных глазах, когда Леви догадался о прощальной записке, и приоткрытые от недоумения розовые обветренные губы. Понял ли Эрен тогда, что он хотел до него донести, или в силу своей горячности лишь обозлился на весь свет после услышанных слов? Аккерман слабо усмехнулся, понимая, что никогда об этом не узнает. Но больше этому мальчишке он ничем помочь и не мог, кроме как попытаться открыть ему глаза на этот мир. Он был одним из немногих, кто смог пережить поход в «Крылья свободы», и Леви никогда себе в этом не признается, но всё же будет разочарован, если когда-нибудь ему станет известно, что Эрен так ничего и не осознал. Скоро чай был допит, а глупые мысли в голове наконец иссякли. Когда Леви тщательно вымыл кружку и отправил её сушиться в кухонный шкафчик, блёклое солнце уже потихоньку клонилось к закату. Тяжёлые серые тучи приобретали тусклый синий оттенок и будто всё ниже и ниже нависали над городом, не давая ему увидеть сверкающие в темноте ночи пайетки-звёзды. Ещё один день, ничем не выделявшийся среди длинной череды абсолютных его близнецов от начала и до конца, медленно, но верно подходил к своему завершению.