Пути к сердцу

      За то время, что тролли бесчинствовали в округе, разоряя поселения, они успели натащить немало добра в свое логово — а теперь, следуя круговороту «охотник-сокровище», это самое добро перекочевывало в сумки отряда барона. Едва ли последний сильно интересовался моральной стороной данного процесса, но даже если бы ему было до этого дело — проклятье, ну не бегать же теперь по всей подконтрольной ему территории в поисках пострадавших и возвращать им вещи! Так или иначе, деньги от перепродажи все равно пойдут на пользу новоиспеченному государству, а значит — и его жителям. После бессчетной стычки со смертельным для троллей исходом команда разбрелась по очередному затхлому полуразвалившемуся помещению древнего дворфийского форпоста и закопалась в хлам. Габриэл нашел в ящиках пару драгоценных камней и жемчужин, Линдзи — дудочку и чистую тетрадь; Амири просто ходила и пинала мусор. Регонгар же заприметил валявшуюся в углу комнаты сумку, скорее всего, содранную монстром с трупа какого-нибудь бедолаги-путешественника, ставшего ему закуской, и залез в нее. Пальцы прошлись по чему-то упругому, чуть бархатистому, от прикосновения к чему по спине пробежались мурашки, а волосы на загривке встали дыбом. Из сумки он выудил средней длины свернутый кольцами кнут — и тихо охнул от восхищения. За его спиной возник Габриэл. — Что это у тебя? Магус, завороженно оглядывая и поглаживая вещицу, обернулся к нему. — Посмотри, какая прелестная штучка, — глаза его сверкнули. — Работа мастера, сразу чувствуется! А какое плетение, какая выделка… — не отрывая взгляда от новой «игрушки», он с интересом и восторгом крутил ее в руках. Как ни странно, на этот раз монах не разделял его бурного восторга. Во времена его обучения кнутов, конечно, не было, но бывали розги — и этого хватило на всю оставшуюся жизнь. Тем не менее, даже испытывая определенную подсознательную неприязнь, он попросил: — Дай-ка посмотрю, — он протянул руку к кнуту; однако в первую секунду Рег почему-то отдернул ее — но, словно бы опомнившись, все-таки нехотя передал находку барону. Ручка легла в ладонь как влитая, словно тут всю жизнь и была. Нечто темное, сладостное, но при этом кровожадное прошелестело в подсознании аасимара; он не был магом, но тонко чувствовал отпечатки энергии, лежащие на вещах. И эта вещь определенно источала темную, злую энергию — слишком необузданно злую даже для него. — Послушай, дружище… мне кажется, от этого лучше будет изба... — Нет! — рыкнул вдруг полуорк, упрямо поджав губы. От неожиданности Габриэл едва не отпрянул назад. — Я его нашел, и теперь он мой! Какая странная напористость, почти злоба. Вспыльчивость Рега отнюдь не была новостью, но чтобы настолько… Пожав плечами, он предпочел вернуть разрычавшемуся собственнику его столь желаемую игрушку. Это явно не стоило их ссоры. Получив назад кнут, Регонгар любовно его огладил, тут же сменяя гнев на милость; на лицо выползла похабная улыбочка: — Знаешь, мы ведь можем вместе его опробовать, как считаешь? — острый лиловый язык скользнул по нижней губе, чуть оттопыренной выступающими клыками. — Как бы ты хотел — чтобы его применили к тебе, или же воспользоваться сам? Габриэл вскинул бровь, почти что против воли зеркаля и ухмылку, и облизывание губ. — Хм. Даже и не знаю. Никогда таким не занимался. Так что посмотрим по ситуации, наверно. Рег утробно захихикал, пока удовлетворяясь таким ответом — не вполне определенным, но многообещающим.

***

      Первой же целью после возвращения из утомительного, пусть и победоносного похода для Габриэла было наискорейшее посещение купальни. Буквально пропитанный дорожной пылью и всевозможными органическими жидкостями монстров всех мастей, он физически чувствовал, как еще немного, и грязь сама начнет отваливаться кусками от его обычно светло-золотистой кожи и молочно-белых волос — и это было омерзительное ощущение. Так что, рявкнув на придворных и советников: «Не сегодня! Не сейчас!», он стремглав бросился в свои покои, а оттуда — в благословенные бани. Хорошенько отмокнув, смыв с себя всю дрянь и даже, кажется, немного вздремнув, мужчина, посвежевший и пободревший, направился к себе. Как оказалось, там его уже дожидались. Спиной к двери, что-то преувеличенно внимательно изучая из-за не до конца задернутых штор, у окна в одном банном полотенце стоял Регонгар. Судя по влажным следам, он и сам только-только вышел из купален. На его широкую зеленовато-серую спину, испещренную черными геометрическими узорами и застарелыми шрамами, падал свет ночника, подчеркивая красивый рельеф; руки были согнуты — ими он держал небрежно, но властно наброшенный на шею через плечи… кнут. Габриэл замер на пороге: это было красиво зрелище. Красивое и угрожающее. Кончики ушей полуорка дернулись — он услышал, что вошел хозяин апартаментов; уже по движению уголков челюсти, даже со спины, аасимар понял — Рег ухмыляется, по-особому, как он это делает только в спальне. — Ну так что, ты определился? Он повернулся и сделал пару шагов от окна, навстречу к Габриэлу; так и есть — ухмыляется. Ох уж эта предвкушающая улыбочка… Полотенце слетело с его бедер — впрочем, едва ли он придал этому хоть какое-то значение. — Кем ты хочешь быть? Палачом? Или может быть напротив, жер-ртвой? — низкий рокот, раздавшийся у самого уха — обнаженный полуорк уже стоял вплотную к аасимару — заставил толпу мурашек кубарем скатиться вдоль позвоночника и угнездиться где-то в районе копчика. Было что-то заманчивое в последнем предложении, в положении безвольного, полностью подчиненного чужим желаниям объекта, которому не нужно ничего решать, не нужно думать, бороться… Однако при взгляде на кнут, все так же небрежно наброшенный на рельефные плечи, монах быстро передумал. Этой игрушкой причиняют боль — а боль он не любит; она вызывает в нем лишь гнев и желание мести. А это не то, что стоило бы привносить на любовное ложе. Отзеркалив ухмылку, Габриэл протянул руку и сделал жест ладонью — мол, давай-ка это сюда. На секунду — на самую долю секунды — желтые глаза напротив сверкнули далеким грозовым отблеском ненависти, однако их обладатель послушно, хоть и нарочито медленно, передал кнут. Грубая веревка, что давно стала обитателем верхнего ящика комода в спальне барона, обрела свое привычное место в качестве пут на запястьях «жертвы» — крепко сбитого, сильного, могущественного магуса, чья роль и чей статус так не подходили к этому жалкому амплуа — в котором он, однако, пребывал почти всю жизнь до недавнего времени. Монах подозревал: именно долгая жизнь в рабстве была причиной, оставила этот отпечаток извращенного желания подавления и боли на сексуальных предпочтениях Рега. Что ж… изменить это он едва ли был в силах. Даже если бы того захотел. Гибкое тело кнута приятно скользнуло по коже ладоней, вызывая чуть ощутимый зуд: им хотелось обладать. Хотелось пользоваться, напитывая плотно сплетенные кожаные лозы чужим потом, страхом и болью. Странное ощущение, слишком сильное, слишком чужое — но, быть может, так и должно быть? Прихватив Рега за основание шеи, Габриэл опрокинул его торсом на кровать; медленно, с наслаждением прошелся свободной ладонью по чуть влажной теплой спине, огладил копчик и ягодицы. Со связанными руками, часто вздымающейся грудью на перинах, с оттопыренным задом, полустоящий на коленях, он был невероятно аппетитным лакомым кусочком, взывающим к обладанию собой — и, закусив губу от предвкушения, аасимар отпустил себя, и позволил руке, сжимающей рукоять воплощения черной острой боли, захватить себя целиком. Кончик кнута присвистнул тихонько, словно бы в восхищении от того, какое угощение ему предложили на этот раз; Рег чуть дернулся, тут же хохотнул, поддевая — мол, что за щекотка, давай жестче, и сам «палач» ощутил, как кровь прилила к лицу. Стало жарко, душновато, немного стыдно и волнительно. Что ж, если бывшему рабу Технолиги нравится пожестче — будет ему пожестче! Черная змея взвилась в воздух, вечно готовая, голодная, и, спустя секунду, с упоением впилась в податливую напряженную плоть, даря ей свой обжигающий укус и теплую, разливающуюся по мышцам после эйфорию. Тихий сладостный стон Регонгара коснулся ушей Габриэла; ручка кнута буквально впитала влагу, выступившую на ладони, что держала орудие и наносила удары. Еще удар — и новые будоражащие кровь звуки, побуждающие заносить кисть вновь и вновь… …перед его глазами все поплыло. Кроме стонов, влажных звуков, свиста угольно-черного хвоста, жажды и упоения внутри все вдруг стало неважно — только они. Еще больше, еще яростнее, еще громче! Живее, больнее, кровавее! …Очнулся он внезапно, когда что-то попало вдруг в глаз, заставляя дернуться и отпрянуть; потянул руку к лицу — мышцы повиновались с откровенной неохотой, задеревеневшие, измученные однотипной работой. Со все нарастающей тревогой Габриэл, уставившись на свою руку, вцепившуюся в рукоять до побелевших костяшек, начал отдирать сведенные спазмом пальцы свободной рукой. Эти мелкие красные брызги… откинув прочь опасную «игрушку», ставшую враз не более привлекательной, чем ядовитая змея, он с трепетом поднял взгляд на лежащее перед ним без движения тело. — Д-даэмоны и даэвы..! — с присвистом из спазмированного горла выругался монах, бросаясь к тяжело дышащему Регонгару на кровать и принимаясь взмокшими руками развязывать путы на его запястьях. — Рег! Рег, ответь мне! Со стоном тот пошевелился, разлепляя зажмуренные глаза и выпуская изо рта простыню, которую закусил; быстро взглянув в его лицо и оценив, что он вполне в сознании, аасимар перевел взгляд назад. Спина полуорка напоминала перепаханное поле: на красном полотне кожи бугрились следы от сильных ударов, пересекаемые еще более яростными, наливающимися кровью; они же, в свою очередь, были изрезаны ярко-алыми кровоточащими тропами узких ран, там, где кожа не выдержала и разошлась. Габриэл уставился на дело рук своих, мелко подрагивающей ладонью прикрыв в ужасе открывшийся рот. Морщась и охая, Рег тем временем подтянул нижнюю часть своего тела на кровать — заду тоже неслабо досталось — и уселся полубоком, пытаясь приобнять шокированного любовника. — Уф-ф! Вот это ты меня отделал! — на лице его читалось изумление, не особенно приятное, но как будто бы не недовольное; если бывший раб и был обижен или расстроен произошедшим, то виду точно не подал. — Не ожидал от тебя, хе-хе... обычно нежничаешь со мной, а тут вдруг так разошелся! Не ожида-ал… — Это не я! Честное слово! — к своему стыду Габриэл почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. Он не терял контроль и самообладание с тех пор, как был ребенком, и теперь краткое помутнение рассудка и, как следствие, неожиданный ущерб любимому существу выбили его из колеи. — Эта проклятая штука, этот кнут! А я говорил, что с ним что-то не ладно — он словно подначивает тебя, провоцирует, заставляет… Стараясь не сильно кряхтеть, Рег пододвинулся ближе к все еще трясущемуся Габриэлу и попытался обнять. — Эй, тише, ну ты чего? Я в порядке. Думаешь, сильно меня выпорол? Да не смеши. В казематах Технолиги такое это разминка, разогрев. Помню, порой неделю с койки встать не мог, после того как тамошние «мастера» поработают. — Но я ведь не маньяк из трижды проклятой Технолиги! И последнее, чего мне хочется — это напоминать тебе о прошлом и причинять боль! — Не сложно стерпеть боль от того, кого любишь, — выдохнул Габриэлу в шею Регонгар, и толпа мелких мурашек сбежала вдоль по его позвоночнику. Под утешающими поглаживаниями Рега барон понемногу начал успокаиваться. Жар тела подсевшего еще ближе полуорка, тела, по которому неистово циркулировала кровь, регенерируя повреждения, согревал, как согревали и слова, кружащие голову. — Я… все равно не хочу этого делать, — смущенный, аасимар отвел взгляд. Краем глаза он заметил черный хвост кнута, призывно мягко мерцающий в полутьме… — Эту штуковину я больше видеть не желаю, — уже твердо, в соответствии со своим положением, заявил он, указывая пальцем на оружие. — Убирай ее куда хочешь; в моей спальне ей нет места. Рег закатил было глаза, но, шумно вздохнув, согласился. — Ла-адно. Заберу к себе. Авось когда-нибудь еще пригодится. На его провоцирующую ухмылку Габриэл только покачал головой; впрочем, возразить по этому поводу полуорк ему не дал: опрокинув любовника на спину и нависнув сверху, он принялся вылизывать и выцеловывать его шею, урча и приговаривая: — Повер-рь, для меня оно того стоило... ты чуть не разрыдался из-за меня, — глаза аасимара сверкнули было гневом, но его уже щедро разбавляло вожделение, — едва ли я увижу это еще хотя бы раз в своей жизни. Габриэл хотел что-то сказать, возразить — но рот ему бесцеремонно заткнули поцелуем.