Драконьи сны

Архимаг Нир Элор Низким стихиям положен сад, высоким – чертог, а разум порождал химер. Владения псиоников у архимага вызывали головную боль задолго до того, как он вступал в их пределы. День выдался ясным и безветренным, но радоваться ему отказывались даже старые кости Нира Элора. Цепь ахримага он получил тридцать лет назад, в те спокойные времена, когда старый император был жив и здоров, а война не маячила даже на далёком горизонте. Как же ему недоставало этого спокойствия! Как же хотелось забыть шумную столицу, как страшный сон. Вернуться в сады и чертоги, посвятить себя магии и самым юным из её избранников. Заботиться, наконец, о нуждах братства, оставив прочие дела в надёжных руках. Увы, с тех пор, как умер старый император и погиб его наследник, мечтать о книгах, учениках и спокойном сне по ночам не приходилось. Обязанность верховного мага входить в регентский совет была законом, и вот уже три года в своей вотчине Нир бывал только наездами. Конечно же, ему казалось, что заместители не справляются, и на родное ведомство надвигаются неизбежные разброд и шатание. Приходилось успокаивать себя, напоминать, что вечно всё в своих руках он не удержит, и молодой смене не повредит практика... но сердце всё равно было не на месте. Да дело и не в смене вовсе. Об этом архимаг тоже напоминал себе не в первый раз. Сейчас его тревожили псионики. Пусть эти люди формально тоже подчинялись архимагу, пусть их владения также находились под его рукой, но хуже, чем визит сюда, могла быть только ссора с их безымянным мастером. Бесшумно скользила по воде маленькая белая лодочка, но стоящий за спиной архимага человек, наглухо укутанный в серые одежды, не касался вёсел. У этой лодки вёсел не было, и походила она на юркую щепочку, брошенную в ручей ребёнком. Казалось, если закрыть глаза и прислушаться, можно услышать топот бегущих ног и заливистый смех. Архимаг закрыл глаза и прислушался. Нет, он не слышал ничего, кроме бормотания волн, но это было лучше, чем ощущать у себя за спиной молчаливое присутствие адепта в сером. Привыкнуть к близости этих холодных, обманчиво медлительных людей никак не получалось. Они были противны естеству, но продолжали жить. Казалось, им ни к чему дозволения. Достаточно было взглянуть вперёд, туда, куда плыла так похожая на белую щепочку лодка. Они уже входили в гигантскую тень великого надругательства над законами мироздания. Огромный остров в объятиях бухты-полумесяца парил, не касаясь невероятно прозрачной воды, и волны выгибали спины, требуя от него ласки. Вода не могла коснуться этой земли иначе как по воле её обитателей. Да стоило ли называть это чудовище землёй... Остров медленно вращался и издавал низкий гул, от которого внутри замирало всё. Говорят, к этому звуку можно привыкнуть и перестать слышать его. Архимаг не верил. Держать остров псиоников вблизи от человеческого жилья было опасно: случались и массовые помешательства, и, говорят, массовые самоубийства. Дурные сны после такого были не в счёт, зато дотягивались до людей и отсюда, через полсотни миль, а то и дальше. Какое тут может быть привыкание. Молчаливый адепт за спиной архимага воздел руки к небу, будто в молитве. На самом деле здесь никогда и никому не молились, первейшим из законов жизни почитая веру в собственные силы. И эти силы откликнулись, завибрировали в укутанном с ног до головы теле, изготовились выплеснуться. К горлу подкатил ком, и оставалось только глубоко дышать, надеясь, что не попросится наружу содержимое желудка. Нир ненавидел этот миг, но избежать его на пути к омерзительному острову было нельзя. Можно было только вытерпеть это. Медленно лодка оторвалась от воды и, плавно огибая остров, двинулась вверх, туда, где безучастным небесам грозил великий сонм разновеликих многоцветных башен. Прямые линии, безупречно выверенные формы. Даже деревья на этом острове росли не так, как указывала природа. Привыкнуть к этому пейзажу было трудно, и сколько бы ни видел его Нир, он снова и снова смотрел не отрываясь. Да, формально остров и все, кто жил на нём, находились под властью архимага. На деле всерьёз приказать мастеру Нир не мог. Хозяева чудовищной земли на границе трёх стихий отказывались от своих имён и посвящали себя служению. Но кому или чему они действительно служат, увлекая за собой учеников и последователей, никто до сих пор не мог сказать. Поднявшись в наивысшую точку, лодка заскользила вниз, где ждала её белая пристань и ни капли воды. Движение было плавным, но архимаг с трудом справлялся с тошнотой. Остров вибрировал от силы, столь отвратительно скрученной и скованной, что против неё восставали и тело, и дух, и мироздание, частью которого всё это являлось. На самом деле не было там, внизу, ни ярких башен, ни аккуратных скверов, ни идеально выверенной паутины улочек, ни даже самого острова. Была лишь воля, что соединила первоэлементы и не давала им вернуться в первозданный вид. Кошмары и безумие, что источал этот ужасный конструкт, были всего лишь тенью боли магов разума. Тех, что удерживали его здесь, на грани трёх стихий, не имея права даже на мгновение усомниться в том, что это – правильно. Сомнения из будущих псиоников вытравливали начисто. Сомнения были злейшим врагом их могущества. Сомнения могли развеять по ветру их отвратительный остров. Безумный сон разума. Так называл архимаг Нир Элор остров псиоников. И как же страшен этот разум, стоит оказаться в его власти. Он давит, изучает и проникает всюду, не оставляя ничего тайного, не осквернённого его жестоким любопытством. Какая жалость, что извести псиоников нельзя. Слишком ценны они для империи, окружённой со всех сторон врагами. Кто лучше разглядит наёмного убийцу среди придворных? Кто раньше сможет распознать яд в вине или чёрный умысел в лучших из людей императора? На всё это, увы, один ответ – никто, и это значило, что будет магам разума прощаться и гордыня, и чрезмерный интерес к чужим тайнам, и много чего ещё. Не простят им только одного. Государственной измены. Ступая на пристань, архимаг дрожал. Он ни за что не появился бы на острове псиоников, не требуй этого дела империи. Сколько бы опасностей ни таило в себе это гнездо преисполненных гордыни живых мертвецов, здесь находилось то, что им не принадлежало. За этим и прибыл сюда Нир. Поручить это дело другим было нельзя. На пристани гостя уже ждали. Встречающий был невелик ростом и так мускулист, что казался квадратным, носил широкие штаны и пояс, а татуировками был покрыт, как пират западных морей. Нир насчитал семь испытаний плоти, старательно выведенных на теле адепта. Ещё три – и он сможет отправиться на службу в один из великих домов империи, а может быть, и ко двору. Адепт не назвался и не сказал ни слова приветствия. Лишь поклонился, сдержанно, как равный равному, и пригласил следовать за ним. И архимаг последовал, проглотив глухое раздражение. Привычка к почтению со стороны учеников и младших коллег делала своё дело, приходилось напоминать себе: на этом острове не принято тратить время на церемонии. Чтобы выразить почтение, здесь не скрывают свои мысли и не проявляют любопытства к чужим. Этот адепт не позволил себе ничего лишнего, что означало: он понимает, с кем имеет дело, и более того, знает, насколько неприятна гостю его сила. Он был закрыт и собран, его присутствие почти не ощущалось. Не будь он перед глазами, и архимагу ничего не стоило поверить: этого человека не существует. Заблудиться на острове было невозможно, но Нир был благодарен, что его не оставили в одиночестве. Он совершенно отвык от воя и стонов острова псиоников, а лучшей защитой всегда была предельная сосредоточенность. Подумать только, единственный способ избавиться от боли – отрицать боль чужую, с уверенностью, достойной лучшего применения. Иногда подобная концентрация приводила к неприятностям. Твёрдая рука адепта поддержала архимага, когда тот, споткнувшись, едва не запутался в полах собственной мантии. Проделано это было ловко и ненавязчиво, мгновением позже расписанная татуировками широкая спина молодого псионика снова маячила впереди. Однако же и этого хватило, чтобы вспомнить о прожитых годах и пользе могущества, которое пусть не оставило, но требует всё больших жертв. Не раз Нир задумывался: что будет, если псионики взбунтуются. Если пожелает больше власти новый мастер. Или выберет он сторону врагов империи. Что будет тогда? Сам архимаг испытывает мучения, даже когда обитатели острова не желают ему зла. Что-то будет, если и когда пожелают... ох. Страшно подумать, как с этим справятся те, кто придёт архимагу на смену. Среди них нет никого, кто хотя бы задумывался о возможном предательстве псиоников. Всё больше в высоком совете тех, кто смотрит с сочувствием, стоит завести об этом разговор. Сколько магов, и молодых, и состоявшихся, уже почитает Нира старым безумцем? Однажды всё это ему аукнется, и его тихо сошлют куда подальше, а может быть – так же тихо отравят или придушат. Или же он окажется прав. В кои-то веки именно этого Нир хотел меньше всего. Вымощенная разноцветными плитками улица привела архимага с его провожатым в крохотный сквер. Деревья в нём казались нарисованными в воздухе, а декоративный кустарник напоминал разложенные в неведомом порядке зелёные кубы и полусферы. Всюду дело рук и воли человека. Всюду триумф неизбывной гордыни. И ни единой живой души. Центр сквера, вместо фонтана, конной статуи или памятника героям войны, занимал пустой мраморный постамент в два фута высотой.Такие здесь были не редкостью, и попадались в самых неожиданных местах. Например, в два ряда выстроились на крыше Твердыни Разума, самого большого строения на острове. Назначение у них разное, от тривиального до невероятного. Кто знает, для чего нужен этот. Здесь провожатый архимага остановился. Недобрый знак. Сначала мастер отказался устроить встречу, ссылаясь на обстоятельства, тянул время. Впору было подумать, что он что-то скрывает. И вот теперь, когда Нир всё-таки добился своего, его приводят сюда и заставляют ждать. Где же держат, и что делают с тем, кого прибыл повидать архимаг? На сердце стало неспокойней прежнего, и, кажется, адепт это почувствовал. Нир кожей ощущал его вопрошающий взгляд. – Благодарю, - взяв себя в руки, кивнул архимаг. Адепт сдержанно, как прежде, поклонился и ушёл, так и не задав вопроса. Нир, поморщившись, потёр висок. Остров медленно, но верно подтачивал его силы и решимость. Сколько он сможет ждать, гуляя по скверу или сидя на лавочке в тени такого ненастоящего миндального дерева? Приходилось признаться: меньше, чем позволяла гордость. Сколько же здесь намерены испытывать его терпение... – Как здоровье государя императора? Раздавшийся за спиной тихий, слабый от смертельной усталости голос заставил архимага крупно вздрогнуть, а затем медленно развернуться к постаменту в центре сквера. Он был готов перед богами клясться: только что этот злосчастный камень был пуст. Богов едва ли занимали его клятвы, а камень – тем более. Теперь на нём неподвижно восседала укутанная в белоснежный плащ фигура. Нир на мгновение усомнился, что это не иллюзия, а вопрос не прозвучал у него в голове. Нет, одёрнул себя архимаг, применять к гостям силу, навязывать иллюзии или врываться в мысли псионикам строжайше запрещено. Они позволяют себе мягкие прикосновения, ловя настроение посетителя, определяя степень угрозы или предугадывая цель визита. Но это и всё. Они слишком законопослушны, чтобы нарушать устав, тем более так грубо. Ради пустой похвальбы вторгаться в мысли гостя не позволят себе даже дети, а это уже далеко не ребёнок. – Рад приветствовать вас, мэтр, – подтверждая свою реальность, произнёс псионик. – Простите, что не встаю: боюсь, ноги меня сейчас не удержат. Укрытая капюшоном голова медленно склонилась ниже, обозначая почтительный поклон. Нир застыл, глядя на него с нарастающим ужасом. Этот человек вдруг показался ему маленьким и беззащитным, как в тот далёкий день, когда архимаг на руках принёс на остров и положил на стол перед мастером умирающего мальчика. С тех пор прошло десять лет. Нир не пытался опекать мальчика, но внимательно следил за его судьбой. Вести неизменно радовали: смерть отступила, здоровье наладилось, вернулись речь и способность ходить. Затем появились успехи в учёбе, и архимаг не препятствовал развитию способностей разума мальчика. Что же выходит, напрасно не препятствовал? Псионик поднял голову и сбросил с головы капюшон. Голова его, как и у большинства адептов, была обрита, и её украшало несколько геометрических фигур. Архимаг почувствовал, как сжалось сердце. Восьмое испытание. Девятое... О том, что он всё ещё молчит, в ужасе таращась на замершего перед ним человека, Нир вспомнил нескоро. Адепт не торопил, сидел тихо и неподвижно, ожидая ответа. Держался он куда скромнее своих собратьев. Невольно архимаг улыбнулся. Из всех на этом острове – именно он... На душе стало легче, и, взяв себя в руки, архимаг заговорил: – А я и не узнал вас поначалу... Глупое объяснение. Но как ещё обосновать своё нелепое поведение, за чем ещё прятать страх? Адепт едва ли поверил архимагу, но предпочёл притвориться, будто верит. – Мы давно не виделись, – кивая, согласился он. – Достаточно давно, чтобы вы забыли: никаких «вы». Всего лишь Лето, как и все двадцать четыре года моей жизни. Подумать только, ему уже двадцать четыре. И теперь, присмотревшись, Нир видел: тощий как щепка мальчишка, загорелый дочерна и вечно встрёпанный, будто галчонок, превратился в молодого мужчину. Те, кто знал Лето Харона в те времена, когда он был ребёнком, его точно не узнают. Дразнившие его почём зря подруги Лалии, сестры-близнеца Лето, теперь не смогли бы отвести от него глаз. Архимаг тоже не мог отвести глаз, встретившись с Лето взглядом. Глаза адепта неподвижно смотрели в пустоту, явно не видя перед собой старого Нира Элора. – Вы... – растерянно начал архимаг. Запнулся, взглянул ещё раз, отказываясь верить, и повторил попытку: – Ты принял десятое испытание плоти? Лето улыбнулся, по-прежнему глядя мимо него невидящими глазами. – И успешно, мэтр. Хоть и должен принести вам извинения: именно моё состояние вынудило мастера... просить вас отложить нашу встречу. Мне не нужны глаза, чтобы видеть: не одобряете. Не стану оправдываться, а спрошу снова: как здоровье государя? Я ещё не готов служить ему, но подам прошение, как только снова стану видеть. Так вот в чём дело. Испытание. Успешно пройденное. Всё верно, всё справедливо... но Нир едва сдерживался, чтобы не разразиться бранью. Сейчас. Именно сейчас должно было случиться то, чего уже нельзя исправить! Такое проявление чувств, хоть и не выраженное словами, не могло остаться незамеченным. Лето тяжело вздохнул. – Мне очень жаль, – тихо сказал он. – Что говорят лекари? Эти слова заставили архимага прийти в себя. – Что?.. – переспросил он. Лето склонил голову на бок. – Всем известно, что вы, мэтр, состоите в регентском совете, и будете состоять в нём ближайшие двенадцать лет, то есть до совершеннолетия императора. Действительно, это было общеизвестно, и не требовало подтверждений. Присягу после смерти старого императора приносили его дочери, а после того, как она вместе с мужем и старшим сыном погибла на охоте – её младшему сыну, трёх лет от роду. – Сейчас императору должно быть шесть, – продолжал Лето, – и, к сожалению, о его больном сердце знают если не все, то многие. И снова правда: болезнь императора – не секрет. Несчастный ребёнок часто не вставал с постели: он задыхался, даже сделав несколько шагов. Что могли сказать об этом лекари? Ничего утешительного. Но даже будь император здоров... – В совете нет согласия? – будто услышав эту мысль, спросил Лето. Ответа ждать не стал, продолжил: – Спор идёт, как мы здесь слышали, о границе с Хайденой и о том, стоит ли ждать, когда марионетка, именуемая там королём, уступит своему карлику и позволит его некромантам напасть на нас. Снова не поспоришь. Разве что с тем, как именно здесь «слышат» тайные сведения прямо с заседаний совета. Архимаг поймал себя на том, что кивает, но не стал отвечать вслух. Прошедшему таинственное и страшное десятое испытание плоти ни к чему чужие слова и собственные несовершенные чувства. Не приходилось сомневаться: Лето видит его, тем странным зрением, которое не зависит от глаз. Видит, возможно, много лучше, чем прежде. – Лорд Амоэн, конечно же, рвётся в бой, и повторяет, что не намерен ждать, когда мёртвые орды придут пировать на его земли. Громоподобный голос лорда Омри Амоэна преследовал архимага в кошмарах. Тот действительно требовал наступления на земли Хайдены, где власть давно уже принадлежала некромантам. Его можно было понять – восточный сосед то и дело исходил гнилым дыханием всевозможных болезней, и худшей среди них была та, из-за которой ни один из подопечных Нира Элора в землях лорда Амрэна не прожил дольше пяти лет. Набеги и периодические попытки собрать с соседей печально знаменитый кладбищенский побор никто уже не считал. Лорда Омри можно понять. Но как донести до него и лорда Десмера, что империя не готова воевать с противником, чьи ряды пополнит каждый убитый воин, за кого бы он ни сражался? Никак, напомнил себе Нир. Именно поэтому он сейчас здесь. Он продолжал молчать, ожидая, что ещё скажет Лето. И псионик действительно продолжил: – Лорды глубинных земель, конечно же, против войны, потому что набеги и болезни до них, как правило, не добираются. Они наверняка ссылаются на дороговизну войн, поминают прошлогоднюю засуху, коровью оспу и нашествие древоточцев. А южане наверняка притворяются, что вовсе не понимают, о чём речь, и твердят, что у них своих забот хватает. Ну, например... василиски на болотах и акулиры, нападающие на рыбаков. – В один голос жалуются на целый выводок больных монарших виверн, которым проще охотиться на людей и овец, чем на корокодилов, – невесело усмехнувшись, всё-таки подал голос архимаг. – В остальном – как есть. Наука явно пошла впрок. Лето повёл рукой, отмахиваясь от похвалы. – Это не фокус. Что ж, перед ним – псионик, принявший десятое посвящение. Такие ценятся высоко, и ко двору их приглашают с удовольствием. Почему бы не проверить его способности? Нир улыбнулся. – Есть какие-нибудь предположения о развитии событий? – К сожалению, есть, – подумав, отозвался Лето. – Лорд Амоэн прав, подготовка к вторжению идёт больше года, в помощи ему совет откажет, два самых больших замка продержатся менее сорока дней, а на левом берегу Даги противник будет через два месяца. Короне проще встретить его на рубеже западнее Белых холмов. – Справедливо, – кивнул архимаг. К сожалению, он приходил к похожим выводам. Разве что не ставил сроков. На него едва обратили внимание. Перед незрячими глазами Лето явно разворачивались совсем другие события. Можно было называть это ясновидением, однако прав будет тот, кто скажет: на самом деле псиоников учат складывать картину из мельчайших фрагментов, что попадают в их распоряжение, и предугадывать, как выглядят те, которых не хватает. Любой коллега Лето мог проделать это, разница была лишь в полноте предсказания и скорости, с которой оно будет сделано. Точность, как водится, зависела от знаний. И от чего-то ещё, чего не понять простым смертным. Мгновением позже Лето низко склонил голову и тихо произнёс: – Вы пришли потребовать исполнения завещания моего отца. Вы согласны с наместниками восточных провинций, но совет не примет вашу сторону, пока некроманты не погонят на нас своих мертвецов. Взгляд слепых глаз, внезапно сделавшийся цепким и осмысленным, пригвоздил архимага к месту. – Переворот замышляете, мэтр? Вам нужен тот, перед кем склонятся все наместники, а на пути стоит больной ребёнок? Прогнав непрошенный страх, архимаг несколько раз хлопнул в ладоши. – Преклоняюсь перед вашим мастерством, ваше высочество. Взгляд Лето снова потерял осмысленность. Но возражать против официоза он не стал. – Того, к кому вы обращаетесь, нет уже десять лет. – Ему придётся воскреснуть, – отрезал архимаг. – Такова последняя воля императора. Видят боги: Лето мог привести множество доводов против, и первым из них было то, что он – псионик. Мало что бывает хуже, чем приверженец абсолютного порядка на троне. Однако воля императора была священна для принца Лето Харона. Не стал он и притворяться, что не допускал мыслей о преждевременной смерти племянника, когда речь заходила о благе империи. Разум псионика не признаёт сантиментов, рамки ему задаёт закон, и не всегда тот, что принят в государстве и обществе. Разуму несвойсвтенны сантименты, и демонстрация не заставила себя ждать. – Мэтр, вы уверены, что, заняв трон, я не отправлю вас на плаху? Моя коронация будет означать: вы предатель и приложили руку к убийству императора. Нир снова потёр висок. Давящая боль усиливалась, распирая череп изнутри. Становилось всё тяжелее переносить страдальческие вопли острова, а ноги уже настойчиво напоминали о необходимости присесть, но в это короткое мгновение архимаг был счастлив. Псионики могли помнить и видеть своим таинственным зрением сколь угодно далеко и много, но всегда будут те, кто знает и видит больше. Да, этот человек не годится для трона своего отца. Но Нир Элор не сомневался: всё сложится удачно, когда заговорил: – С головы его иператорского величества не упадёт ни один волос. Он прекрасно понимает, что лучше для его страны, и потому намерен отречься. В пользу своего дяди. Что же касается готовности к войне... – тут архимаг позволил себе самодовольную улыбку, - у меня есть для вас новые сведения. Ему не верили. Быть может, даже видели холодное согласие с тем, что малолетний император должен умереть после отречения, во избежание бунтов. Нир не собирался это отрицать, не собирался и оправдываться. Не за это, и не перед Лето Хароном. Было время, когда смерть архимаг считал справедливой для сидящего перед ним человека. Да, было и такое время. Вздохнув, Лето протянул руку. – Что же, давайте посмотрим на эти сведения. Из руки Нира на ладонь принца Лето Харона перекочевала чёрная, как вулканическое стекло, фигурка крылатого змея. Пора, подумал архимаг, сжимая в кармане медальон с аквамарином.