Драконьи сны

Руслан Он умер. Боль ушла, тихо и не прощаясь, не дожидаясь ветреных богов и их поцелуев. Смерть наконец-то разлучила его с госпожой болью, и теперь он свободен. Так несколько долгих, полных блаженства минут думал Руслан. Потом до него достучался дождь. Холодный, частый, подгоняемый порывами ветра. Под ним бы дрожать, от него бы прятаться, но как же приятно было чувствовать этот дождь. В последний раз под дождь Руслан попадал очень и очень давно. Это был один из тех летних ливней, которые стремительно проносятся по земле, пригибая траву и взбивая не успевшую опомниться пыль, а солнце, и не подумав укрыться за тучей, забавляется с их каплями, перебирает их, как блестящие камешки, пока не соберёт все. Тот дождь вместо раздражения вызывал радость, желание, как в детстве, смеяться и бегать по лужам, поднимая тучи сияющих брызг... Безжалостный рассудок вмешался в счастливые воспоминания и распугал их, как ястреб – голубей. Откуда дождь, какой ветер? Всё это должно остаться там, где боль... или хотя бы за стенами палаты, откуда выход – только на тот свет. Разве нет? Оказалось, нет. Дождь и ветер никуда пропадать не спешили. Более того: теперь Руслану чудилось, что лежит он ничком на раскисшей в липкую грязь земле. Если это не ад, то выходило, что неизвестный вколол Руслану морфин и вынес из хосписа на улицу. Как это удалось − не важно, но удалось со всей очевидностью. А вот зачем законченному наркоману – кому ещё придёт в голову врываться в хоспис? – тратить драгоценное зелье на живой труп? Не допускать же, в самом деле, что весь этот налёт – из-за него, Руслана, а не ради запаса обезболивающего. Нет, зелье на него никто не тратил. Достаточно прислушаться к собственным ощущениям. Зелье будило тревогу и поощряло злость, бурлящую внутри ядовитым варевом, бессильную найти себе выход. От зелья медленнее билось сердце и почти не хотелось дышать. Ничего этого Руслан сейчас не испытывал. Не было ни беспокойства, ни отупляющего безразличия, ни снов, которые, говорят, обязаны быть приятными. Но не было и боли. Зато был дождь, была земная твердь и громко бьющаяся в виски кровь. Значит, действительно жив, и никакой это не ад. По крайней мере, пока. Что же теперь? Неужели в грязи топить будут? Или живьём закопают, во славу Вельзевула и в знак вечной любви к какой-нибудь дурацкой металл-группе? Это будет, пожалуй, похлеще мешка для мусора, но что бы ни затеял похититель, помешать ему Руслан не мог. Какая досада, что без боли снова страшно умирать, даже если жизни осталось несколько капель. Не хватит даже, чтобы глаза открыть и взглянуть в последний раз в глаза божеству, которое снова тянуло время, требуя жертв и преклонения. Руслан ненавидел себя за слабость, но это не меняло ничего. Шумел дождь, грязь раскисала пуще прежнего, а шевелиться по-прежнему не было ни сил, ни желания. Чудилось во всём этом Руслану что-то... правильное. Он даже был готов поверить, что всё-таки умер и переродился в свинью, которая валяется на скотном дворе в счастливом неведении о том, что её ждёт зимой. Почему бы и нет, в самом деле. Здоровой свиньёй пожить, хотя бы и пару месяцев – это очень славно. Ни забот, ни хлопот, ни неразрывного союза с госпожой болью. Ешь, пей, копайся в грязи, спи вволю... сказка. Рядом были люди. До Руслана доносились звуки шагов, бормотание, скрежет лопат. Что-то противно скреблось где-то совсем рядом. Наверное, метла. Или грабли. Кто-то поскользнулся, выругался вполголоса. Сверху долетал приглушённый шум множества голосов. Совсем не ангельский хор, а значит нечего рассчитывать на небеса. А вот на скотный двор – вполне. Интереса к Руслану никто не проявлял, не приближался и не прикасался. Если что и готовилось там, где-то на границе слышимости, то его участия в этом пока не требовалось. Если и будут резать, то не сейчас. Вяло пошевелившись в грязи, чувствуя себя спасающимся от утопления земляным червём и радуясь, что Данте Алигьери был всего лишь поэтом, а сам он никогда не грешил чревоугодием, Руслан подумал: сколько бы ни было вокруг людей, но нет среди них единственного, кого хотелось видеть. Тот человек держался до последнего, не покидал, поддерживал, выслушивал. Однако настал день, когда отступил и он. Как ангел, который не сохранит гнезда греха ради пяти праведников. Удар настиг Руслана внезапно, вспугивая беспокойные мысли, изгоняя их прочь. Никто не подошёл и не придумал бить Руслана, удар напоминал волну, сбивающую с ног и неумолимо тянущую за собой в море. Вода... на него вылили ведро воды? Нет, не похоже, ведра слишком мало, ведь он чувствует, как его влечёт куда-то, неумолимым течением влечёт. Перед тем, как забиться в панике, Руслан успел увидеть лицо друга. Тот холодно взглянул на него и исчез, оставив засевшую в сердце ледяную иглу и горькую уверенность: нет больше друга, нет никого, кто ждал бы его на этом свете... и всё-таки страх перед утоплением победил безоговорочно. Наверху послышались крики. Будто стая вспугнутых птиц поднялась в небо. На вороний грай не похоже. Кто же это, чайки? Возможно. У этих птиц голоса иногда до жути напоминают человеческие. В еде они столь же неразборчивы, как вороны, а вот размером побольше. Глаз можно лишиться в любом случае. Языка – тоже. Может, такую смерть и припасли для Руслана? Сомнительно, потому что голоса, будь они криками птиц или людей, стихли, и умер последний порыв ветра. Только дождь звонко шлёпал по раскисшей земле, да слышалось чьё-то тяжёлое дыхание. Что, в конце концов, происходит? В глаза ударил тусклый свет, и с низких туч донёсся возмущённый рокот грома. Воды на дне ямы, в которой обнаружил себя Руслан, скопилось – котёнку утопиться не хватит. Стало стыдно – нашёл где барахтаться. Но стыд улетучился мгновенно, когда взгляд Руслана упал на то, что находилось перед ним. Человек смотрел на него настороженно, но подняться на ноги не спешил. В грязи он был с ног до головы и стоял на коленях, посреди целой плеяды медленно исчезающих замысловатых символов. Руслан почему-то сразу решил, что это – магический круг... и тут же позабыл обо всём, даже о возможной причине, по которой кому-то пришло в голову преклонять перед ним колени, да ещё в этакой грязище. Светловолосый, кажется, человек в насмерть испачканном бело-голубом плаще смотрел на него, как загнанный зверь на свору гончих. И ростом был не больше куклы любимой племянницы Ксю. Руслан зажмурился и снова открыл глаза. Человек не исчез, а наверху столпилось ещё не меньше сотни таких же. Все промокли до нитки, а вот грязи не видать ни на ком, хотя яма не такая уж глубокая. Все смотрели на него, указывали пальцами, переговаривались, понижая голос. В воздухе висело напряжение. На язык просился вопрос – какого чёрта? Простой вопрос, со сложными, а часто и отсутствующими ответами. Но говорить с тех пор, как рак метастазом прописался в горле, получалось не очень, и вырвавшемуся звуку, похожему на глухой взрык, Руслан не удивился. На мгновение его посетила дикая мысль: морфин всё-таки был, сейчас он спит тем самым странным, неглубоким сном, и снится ему страна Лилипутия. Почему бы и нет, в самом деле? В детстве он обожал эту книжку. Дошло однажды до того, что, пересказывая её Карине, он привязал хихикающую сестрёнку к полу с помощью пластилина и тесьмы, а потом предложил освободиться, что она и проделала с удовольствием. Тесьма по итогам игры оказалась испорченной, как и настроение мамы, а Карина лишилась целой пряди волос из-за незамеченного кусочка пластилина. Измерять радость было бессмысленно. Сон о стране Лилипутии мог считаться если не приятным, то хотя бы неплохим. Вот только сон ли это? Дождь был, может, и приятным, но холодным. Из лужи, посреди которой он лежал, Руслану придётся выбираться с трудом: влип основательно, и это чувствовалось. Впрочем, на стороне сна были не только маленькие люди вокруг. Мысли о том, в какой позе он сейчас находится, достучались до Руслана с большим опозданием, но всё-таки достучались. Действительно, как он, лёжа на животе и упираясь в землю подбородком, не чувствует напряжения в шее, а затылком не соприкасается с собственным загривком? Такое определённо возможно только во сне. Или в том случае, если Руслан всё-таки переродился в свинью. Человечек перед ним попытался подняться и, не сумев, что-то сказал. Слышал его Руслан из рук вон плохо, но, должно быть, у него спросили имя, понимает ли он, или что-то подобное. Интересно, а связать его, хотя бы канатами толщиной с завязку детской шапочки, эти лилипуты догадались? И если догадались, то выдержали путы его попытку спастись от воображаемого утопления или нет? Стоит проверить, и уже потом пытаться вступить в диалог. Как оказалось, связать Руслана никто и не подумал, но стоило ему упереться руками в землю и приподнять голову, как та взмыла на высоту третьего этажа, тут же закружилась и попросилась вниз, где грязно, но спокойно. Вот это да, и правда великан. И вовсе не похож на Атласа или Полифема, что уж говорить о Гулливере. Такой длинной шеи не было ни у кого из них, да и когтистых лап вместо рук – тоже. «Определённо, это сон», − глядя вниз и борясь с подступившей тошнотой, решил Руслан. Где, кроме сна, он может быть огромной тварью в чёрной чешуе? Госпожа боль вернулась внезапно, ошеломила Руслана, представ перед ним во всей своей распутной и омерзительной красе. Раскалённый венец на голову своего избранника она возложила уверенно и безжалостно. И свет померк, и спустилась тьма, а громовой раскат с небес потонул в оглушительном рёве, в котором Руслан ещё нескоро привыкнет узнавать свой голос. Не думал он, что есть в болезни хоть что-то хорошее. Однако оказалось: есть. Привычка к боли и прежде позволяла сохранять в объятиях госпожи каплю рассудка. Того самого холодного и бесстрастного рассудка, что заставлял чувствовать себя гостем в собственном теле, и исподволь влиять на слабую, пропитанную страхом плоть, заставляя её из последних сил, но всё-таки превозмогать страдания. Огромное, ослепшее и обезумевшее от боли тело подчинялось неохотно, на него требовались титанические силы, а вера в то, что всё это – глупый сон, рухнула окончательно. Удар воображаемой волны – ещё ничего, но такой атаки не выдержал бы никакой сон. Распался бы и выплюнул в безрадостную явь, на произвол госпожи боли. И вот она здесь, а значит, это явь и есть, и остаётся только держаться. Кричать, извиваться, разбрызгивая грязь выше вала, на котором столпились маленькие люди, давиться кровью и едкой желчью, и держаться. Ничего нового эта явь для Руслана не припасла. Он только надеялся, что не станет убийцей, раздавив оказавшегося с ним в яме человечка. Огромная чешуйчатая лапа закогтила землю в полуметре от бедняги, едва не погребла его в грязи, но он остался жив, и наконец-то сдвинулся с места. Давая ему время на спасение, Руслан все силы вложил, заставляя неповоротливое тело взгромоздиться на задние лапы. На голову обрушился удар, словно от встречи с непреодолимой преградой. Мелькнула дикая мысль: над ямой нет навеса, она свободно заполняется водой, не до неба же достал! Чуть не теряя сознание, валясь вперёд с неизбежностью схода лавины, Руслан уловил, как в воздухе пахнуло холодом и свежестью. За несколько мгновений до того, как его туша всем весом обрушилась на дно ямы, искрящийся поток воды размыл грязь и позволил человечку избежать смерти. Так вот кто заставил Руслана поверить в то, что он тонет посреди грязной лужи. Он подумал об этом отстранённо, в то время как огромная масса мышц, костей и чешуи продолжала биться и реветь от боли. Теперь это уже никому и ничем не грозило. Сверху донеслись крики, свист и что-то, похожее на аплодисменты. Кому-то вид чужих мучений по нраву. Или спасению сородича радуются? А между тем госпожа боль оказалась чужой. Руслан не знал её. Она огненными клещами сжимала голову... и обитала не внутри чудовищного тела. Она исходила извне, откуда-то сверху, где галдели уже не хуже стаи галок на покосившемся заборе. Пару минут спокойствия. Всего пару минут, больше Руслану не требовалось. Перевести дух, успокоить напуганную гору мяса, доставшуюся ему вместо собственных кожи с костями, понять наконец, откуда исходят мучения. Они ведь исходят, должны исходить! Словно услышав его, госпожа ослабила хватку, осталась глухим шумом под сводами черепа, влилась слабостью в мышцы, частым поверхностным дыханием вырвалась из приоткрытой пасти вместе с потоком пенящегося зелёного ихора. Резко запахло кислотой, грязь крупно запузырилась. Как же всё-таки больно... и заставить эту массу двинуться с места Руслан оказался не в состоянии. Конвульсивно дёрнулись лапы, вяло прошёлся из стороны в сторону кончик хвоста – только его и не хватало для полного счастья. На этом всё. Только выставленный под продолжающийся дождь чёрный чешуйчатый бок ходил ходуном, загоняя в лёгкие воду и воздух вперемешку. – ...он ничего не сделал! Подумать только, оказывается человечек всё ещё в яме, и если он хочет, его трудно не услышать. Не в силах сделать что-либо ещё, Руслан слушал. – ...в лепёшку, если бы не я! – долетело с вала вместе со взрывом хохота. У нового тела были свои преимущества: лёжа на боку, поджав лапы и укрывшись крылом – ещё и это! – можно было, не поднимая головы, следить за валом одним глазом. Частично поле зрения перекрывал изогнутый книзу рог – тут, кажется, и удивляться уже нет смысла. Но на Руслана никто не обращал внимания, и вскоре он увидел то, что искал. Этот человечек выделялся среди прочих, как волнистый попугайчик в стайке воробьёв. Разряженный в пух и прах, надменно вскинув голову, он насмешливо улыбался с высоты земляного вала и своего положения, которое обязано быть значительным. В одной руке он держал увесистый серебряный жезл, другой обнимал за плечи женщину в похожем наряде. На красивом лице этой женщины была тревога. Она понимала, что спутник её играет с огнём, но то ли не хотела, то ли не решалась остановить его. Франтоватый коротышка выкрикнул что-то ещё. Кажется, о том, что спас тому, в яме, жизнь, а вместо благодарности его отчитывают. А потом жезл взмыл в воздух – и госпожа боль щёлкнула раскалёнными челюстями. Руслан не знал, могут ли драконы падать в обморок. Знал только, что он теперь – дракон. Наверное, всё-таки могут, но он выяснит это позже. Получившее передышку тело, может, и стало приютом для чуждого разума. Но вот инстинкты в нём сидели глубоко. Зная причину своих бед и не слушаясь ничего, кроме собственной, вбитой жизнью памяти, вся эта масса плоти и крови, покрытая тусклой чёрной чешуёй, по-змеиному извернулась в грязи и сделала короткий и сильный выпад вверх. Снова удар, сильнее прежнего, но это уже ничего не значит, и на зубах беспомощно хрустит дерево, а в воздух испуганной птицей взлетает единственный высокий женский вскрик. Вкус крови Руслан узнал позже, когда перекушенное пополам тело, шлёпнувшись о дальнюю стену ямы, сползло на дно, рядом с остолбеневшим человечком. «Чего он ждёт, давно успел бы выбраться», − устало подумал Руслан, а потом его вырвало.