Драконьи сны

Виктор В окно заглядывала ночь, и на стене над диваном мерцали отблески фонарей. Снаружи ветрено, деревья затеяли хоровод вокруг дома, и бредут, раскачиваясь, как отведавшие дурманного варева шаманы... Что за бред. Уставившись в потолок, Виктор слушал, как лихорадочно тикают настенные часы над дверью в его комнату. Когда не ночует в своей комнате сосед Володя, это первый звук, который можно услышать ночью. Если Володя не на смене и не у очередной подруги, то вместо часов ночь оглашает его проникновенный храп. На средство от этой напасти готовы были скинуться все обитатели большой коммунальной квартиры. Но вот беда: Володя сам уже испробовал всё, кроме операции, ведь его многочисленные подруги в один голос жаловались: заснуть рядом с ним невозможно. Сейчас сосед на работе, а вот Виктора впереди ждал выходной. Первый за две недели. Ксения после школы просилась в кино, а Карина будет работать до позднего вечера. Если не вмешаются бабушка с дедушкой, вечер обещает быть славным. В тишине, где тиканье часов напоминало стрекот загадочного насекомого, неожиданно громко затарахтел оставленный на полу возле дивана телефон. На ночь он лишался голоса: тревожить соседей не хотелось, но даже так от звуков, которые он издавал, Виктор крупно вздрогнул. Работа у него была не из тех, что требуют внимания круглые сутки. Друзей, которые могли попасть в беду и обратиться за помощью в такое время, не осталось. Значит... Голос Ксении был так неожиданно твёрд, что задаваться вопросом, почему она ещё не спит, показалось неуместным. - Папа, – сказала она, не отвлекаясь на приветствия, - мама плачет и просит, чтобы ты пришёл. На несколько мучительных секунд Виктор лишился дара речи. Такое за год, что они с Кариной в разводе, случалось впервые. Если, конечно, Ксения не выдаёт за желания матери свои собственные. Такое уже случалось, и не однажды приводило к конфликтам, как с Кариной, так и с её родителями, сбежать из-под присмотра которых Ксения тоже не раз пыталась при помощи отца. Не то чтобы спорить с прячущим слабость под высокомерие отцом и склонной всего добиваться слезами и криками матерью Карины для Виктора представляло сложность. Эти люди могли упрекать его в том, что он разрушил жизнь их дочери. Но в том, что Виктор любит своего ребёнка и готов ради него на всё, никогда не сомневались. А вот спорить с Ксенией и объяснять, что она не права и ждёт невозможного от матери, деда и бабки, было для него тяжёлым испытанием. Не проще, чем смотреть дочери в глаза. – Почему мама плачет? – спросил Виктор, выбираясь из постели. Часы над дверью показывали двадцать одну минуту двенадцатого. До дома, где теперь жили Карина и Ксения, было полчаса ходу. Если поспешить – можно уложиться в двадцать минут. – В комнате дяди Руслана кто-то очень громко шумел, - ответила тем временем Ксения. – А ещё со стены упала бабушкина фотография в рамке. И мамины журналы с тумбочки тоже упали. А тумбочка перевернулась. Ка-ак грохнуло! Последнее она сообщила, старательно понижая голос, но не скрывая восторга. Что бы ни случилось в квартире, Ксению это не напугало, а значит, она вполне могла выдумывать. Неурочное время в пользу правды не говорило. – Дай маме трубку, пожалуйста, – попросил Виктор, подходя к окну. Старый клён снаружи отчаянно махал ему всеми ветками. Звал наружу. Может, просил о помощи, а может хотел заманить в ловушку теней. Что за бред. На том конце несуществующего провода Ксения отчётливо надулась. – Я правду говорю! – обиженно заявила она. Но трубку всё-таки передала. Сначала Карина молчала. Слышалось только её тщательно сдерживаемое дыхание: она изо всех сил старалась не всхлипывать. Верить слезам Карины, как и слезам её матери, можно было не всегда. Безоглядное доверие могло вылиться в неприятности, как незначительные, так и серьёзные. Виктор ждал. – Умолять заставишь? – наконец выдавила она, и тон её не оставлял сомнений. – Нет, – ответил Виктор, и удивился, как смягчился его голос, произнося это короткое слово. – Вы целы? Из телефона донёсся слабый, усталый смешок. – Да, мы целы, – проговорила Карина. – Я не пила. Ксенька не выдумывает. И гостей у нас нет, так что... От сердца отлегло. Что бы ни случилось, пострадали только тумбочка и фотопортрет бывшей тёщи. Может, ещё что-нибудь. Но не девочки. Упоминание гостей и вовсе вызвало улыбку. Это была старая история, и Виктору было приятно, что Карина не забыла. – Буду через полчаса. - Ждём, - неожиданно мягко отозвалась она. И когда он уже собрался прервать разговор, вдруг слабо вскрикнула и торопливо добавила: – Ксенька просит книгу Руслана. Ту, чёрную, помнишь? Виктор помнил. Этот увесистый альбом в роскошной, чёрной с золотым тиснением, обложке был спрятан в ящике его стола. Это уберегло его от бесславной гибели: большинство работ брата Карина, где сама, а где при поддержке матери, выбросила. Исключением не стали даже три яркие книжицы, которые её брат нарисовал для племянницы. Объяснить этот поступок Виктор был бессилен. Друг тихо ненавидел свою работу, и душу вкладывал в любимое дело. Однажды он мог стать известным художником. Но болезнь решила иначе, и вот от богатого наследия Руслана осталась только эта чёрная книга. Одевшись в темноте, Виктор извлёк альбом из ящика, и, возвратившись к окну, с минуту любовался, как взблескивает в свете фонарей позолота. Зачем Карина попросила принести последние работы Руслана? Неужели думает, что ей удастся избавиться и от них? Или Ксения и правда хочет посмотреть на те картинки, что дядя Руслан при жизни ей не показывал? Когда, прошагав вверх по продуваемой холодным ветром улице, добравшись до нужного дома и поднявшись на третий этаж, Виктор позвонил в квартиру, открыла ему не Ксения. Едва распахнув дверь, Карина молча бросилась ему на шею, и он не стал удивляться. За недолгую их супружескую жизнь то, что Майя Четвертова описала строчкой «Прощай навеки! Позвони мне завтра!» случалось регулярно. Оставалось принимать это как должное, и помнить: сколько бы пороков и недостатков, настоящих или воображаемых, ни приписывала бывшему мужу Карина, но только он задержался в её жизни дольше, чем пару месяцев. Была и дружба, и почти ненависть, и показное презрение, и недолгий брак, но в общей сложности их отношениям было лишь на год меньше, чем дружбе с Русланом. Сложная всё-таки штука – жизнь. Кто ни разу не лгал и не заблуждался – тот и не жил. Заговорила Карина, только когда за ними закрылась дверь. Звук повернувшегося в замке ключа заставил Виктора удивлённо взглянуть через плечо. Нет, не послышалось. Перед разводом Карина клялась, что никогда больше не останется с бывшим мужем под одной крышей и за закрытыми дверями ночью. В прихожей горел свет, в двух комнатах и на кухне – тоже. Пахло сердечными каплями. Определённо, нервы Карины пострадали: просто так она за эту пахучую настойку не хваталась. Да и портрет бывшей тёщи пропал со своего места, а тумбочка, где в прошлый раз действительно лежала целая стопка ярких женских журналов, была пуста, хоть и стояла на обычном месте. Напрасно не поверил Ксении, получается. – Я когда с работы пришла, – рассказывала тем временем Карина, – Ксенька мне сказала – кто-то из той запертой комнаты стучался. Решила – придумывает. Она как те книжки от Руслана получила, много чего придумывать стала... потом вроде и сама услышала, но подумала, что это соседи. И вот, часов в десять... Продолжать она не стала, снова обняла, прижалась. Обнимая её в ответ, Виктор взглянул в сторону комнаты, о которой шла речь... и увидел Ксению. Должно быть, она только что вышла из своей комнаты. На дочери была розовая в белый горошек пижама, а в руках – тот самый плюшевый зверь неизвестной породы. Держа его за лапу, Ксения задумчиво разглядывала закрытую дверь. А посмотреть там было на что. Путь в комнату преграждала железная дверь. Точно такая же, какую пришлось поставить Виктору после того, как к нему в комнату ввалился пьяный в стельку сосед. Ничего особенного, казалось бы. Вот только Виктор был уверен: он не видел этой двери в свой прошлый визит. Двери в конце прихожей были тогда похожи друг на друга, как близнецы. Теперь рядом с приоткрытой белой дверью, украшенной яркой самодельной табличкой с надписью «Ксю», была наглухо запертая чёрная. – Зачем здесь такая дверь? – негромко спросил Виктор. Ксения на его голос даже не обернулась. Если на то пошло, она вообще не удостоила родителей внимания. Видно, обиделась на недоверие. Не допускать же, что увлеклась разглядыванием двери. А вот Карина подняла голову. – Не знаю, – призналась она, и на лице её лежала тень усталости. Она уже предчувствовала тяжёлое утро и не менее тяжёлый день. – Она уже была, когда мы переехали. Ключа я так и не нашла. Ни в вещах Руслана, ни в доме... нигде. Папа приходил посмотреть, сказал, что замок какой-то... странный. Будь это обычная дверь – никаких проблем, а такую... Виктор заставил себя кивнуть. С тем, что такую дверь так просто не вскроешь, спорить было бессмысленно. Точно такую же сосед-пропойца бил ногами в течение двадцати с лишним минут, та отвечала только равнодушным гудением. Вскрыть замок, если этого не смог сделать бывший тесть, нечего и надеяться. Кругом клин. Разве что автоген и остался. Или разобрать стену в комнате Ксении. Откуда же взялась эта дверь? Её здесь не было две недели назад, значит установить её могли только по заказу Карины или её родителей. Вот только зачем тогда ломать комедию по случаю потерянного ключа... Развеивая закравшиеся сомнения, в запертой комнате что-то ударило в стену и издало утробный рык, от которого внутри у Виктора всё отозвалось дрожью. Руки Карины до боли вцепились ему в плечи, она затравленно обернулась. – Мамочки, – прошептала она, – что же это? Ответить он тоже не успел, да и не было у него ответа. Такие звуки Виктор слышал впервые, и признавал: у самого душа попыталась переехать в пятки, а сердце – совершить побег через горло. Упрятать их по местам оказалось не так-то просто. Это был голос живого существа, в этом Виктор не сомневался. Ни одна машина не способна издать такой звук, и даже вздумай дом разваливаться на части, это не произвело бы на свет ничего подобного. Что же могло находиться за железной дверью в комнату, где ещё недавно жил лучший друг? Карина, почувствовав, как Виктор крупно вздрогнул, воззрилась на него огромными глазами. Будто готовилась к крушению последнего оплота своей веры в жизнь. Удивительно, но верить в бесстрашие бывшего мужа Карина не переставала, даже когда клялась в вечной к нему ненависти. Первой голос подала Ксения. Её жуткий звук не напугал, и даже не встревожил, она и шагу не сделала со своего места. – Дяде Руслану плохо, – не оборачиваясь, сообщила Ксения.Тем самым тоном, каким в пять лет говорила о том, что приболевшей бабушке завтра должно стать лучше. Нужно было велеть ей уйти оттуда. Нужно было подойти и увести ребёнка. Куда угодно, лишь бы подальше от этой странной двери. Но в это время глаза Карины, и без того широко распахнутые, начали стекленеть, и пришлось, предупреждая падение, подхватить её на руки. Она не возразила и никак не воспротивилась, когда он отнёс её в комнату, где когда-то они с Русланом засиживались допоздна, ведя разговоры и споря обо всём на свете. Теперь здесь стоял разобранный диван, витал запах духов и тех самых сердечных капель, а леопардовый халатик Карины небрежно свешивался с кресла на пол. Есть в мире то, что не меняется с годами. – Побудь здесь, – опустив бывшую жену на диван, сказал Виктор. В том, что Карина подчинится, не было сомнений: она смотрела, будто напуганный ребёнок, которого только что заверили, что всё будет хорошо. Это был верный признак: сейчас с ней можно делать всё что угодно. Повернувшись, чтобы выйти, Виктор услышал, как звякнуло стекло о металл. Опять капли. Кажется, кто-то превышает допустимую дозировку. Но это хотя бы не бутылка коньяка. Оставив Карину, Виктор поспешил в коридор. Чтобы мгновенно забыть, что собирался сделать. На этот раз Ксения обернулась. Плюшевый зверь перекочевал к ней под мышку, но сама она осталась стоять там же, где стояла. Обиженной не выглядела, а вот расстроенной − даже очень. Того и гляди заплачет. – Зачем его мучают, папа? – спросила она жалобно. Подойдя, Виктор положил руку ей на плечо и осторожно отодвинул, становясь между дочерью и дверью в комнату друга. То, что скрывалось там, было достаточно сильно, чтобы заставить содрогнуться стены, но не спешило снова напомнить о себе. Что это и как быть с ним, Виктор не знал. Знал только, что не готов позволить дочери узнать прежде него. Ксения задрала голову. Она ещё вытянется, но пока отец был слишком высок, чтобы смотреть ему в глаза было легко. Хотелось подхватить её, как прежде Карину, на руки и унести прочь. Возможно, даже из этой квартиры. Но что-то не пускало Виктора так поступить. Что-то настаивало: не время. – Я не выдумываю! – тихо воскликнула Ксения, сжимая неведомого плюшевого зверя так, будто собиралась задушить в объятиях. – Ты ведь слышал! Сейчас в квартире царила тишина, и велико было искушение убедить себя: послышалось, почудилось, примерещилось... однако врать дочери Виктор не привык. – Прости, что не поверил сразу, – отозвался он. И раз уж это сказано, останавливаться поздно. – А почему дяде Руслану плохо? Несколько мгновений казалось: на нелепый вопрос есть ответ. Но Ксения помотала головой, и чёрные кудри рассыпались по её плечам. Конечно же, она не знала, почему может быть плохо её дяде, чей прах на семейном совете решили не хоронить и не помещать в колумбарий, но где лучше развеять его, ещё не придумали. – Может, он тебе скажет? – с надеждой спросила Ксения. И, удивляясь самому себе, Виктор подчинился тоненькой руке дочери, которой она подтолкнула его в сторону запертой двери. Металл под ладонью показался обжигающе холодным, и ничего не случилось. А потом Виктору показалось, что его рука прошла сквозь дверь, и он шагнул сквозь уступившую преграду, в пахнущий корицей, потом и болью душный полумрак. Окунулся в тишину, нарушаемую лишь молитвой на неизвестном языке, которую читал голос не громче шелеста осенней листвы. «Засыпай... засыпай уже...» − волной прокатился разноголосый шёпот, заставив резко развернуться в поисках источника, и встретить только ту же благоухающую корицей и страданиями темноту. В третий раз за эту затянувшуюся ночь – что за бред. И стоило подумать так, как отступила темнота, и исчезли запахи, затих шелест слов неведомой молитвы. Остался только вкус соли и горечи, будто от тех порошков, что прописывали когда-то от кашля, да ещё уверенность: сегодня шума больше не будет. Неизвестно, что будет потом, но сегодня всё будет тихо. – Па-ап, - окликнула Ксения. – Ты спишь? Встряхнувшись, Виктор обнаружил, что они уже не в прихожей, перед запертой железной дверью, а в комнате Ксении. Сама она, забравшись под одеяло и умостив рядом с собой своего неведомого зверя, бережно листала альбом Руслана. Верхний свет был погашен, на белой прикроватной тумбочке горела лампа под розовым абажуром и стояла фотография в золочёной рамке. С неё Ксении улыбались кажущиеся такими счастливыми родители. Как отдавал альбом дочери, Виктор не помнил. Да что там, не помнил и как вошёл вместе с Ксенией в её комнату. Как уселся в кресло рядом с её кроватью и задремал, тоже не помнил. – Ты спишь! – подражая возмущённому тону матери, объявила тем временем Ксения. – Виноват, ваше высочество, – улыбнувшись, признал Виктор. Изобразить смиренный поклон, сидя в кресле, получилось неважно. – Но что же я проспал? Перехватив альбом дяди поудобнее, Ксения развернула его к отцу. – Кто это? Дядя Руслан про него никогда не рассказывал. В рисунок Виктор всматривался долго. Ему виделись отдельные линии, не желающие складываться в образ. «Это человек в плаще, верхом на лошади, а рядом – две сгорбленные фигуры, похожие на уродливых голых обезьян с выпирающими зубами», - подсказала память. И действительно, отдельные линии наконец сложились, свет и тени обрели смысл, и это был... Виктор помнил, как Руслан рисовал эту фигуру. Был дождливый весенний вечер, и за окном было очень холодно. Сам Виктор был крепко простужен и дремал на диване, иногда вполглаза наблюдая за другом. А тот сидел напротив, прямо на полу, и рисовал, рисовал... Тогда на свет появилась целая кипа рисунков, но этот среди них выделялся особо. – Не помнишь? – В голосе Ксении звучало разочарование. Она любила сказки, которые рассказывал дядя, и упустить ещё одну совсем не хотела. Как же не помнить, пусть и хотелось бы... – Его называют Полночной Тенью, – опуская взгляд, произнёс Виктор. – Он живёт в загадочной стране туманов и серой пыли. В стране, где мёртвых ценят выше, чем живых. Где среди величия храмов и могил теряется жизнь со всей её постылой убогостью... так говорил Руслан, и не мог сказать его друг. Снова уложив альбом к себе на колени, дочь воззрилась на него заблестевшими от любопытства глазами. – А что он делает? – Он забирает болезни, – ответил Виктор. – Он хороший, – вынесла вердикт Ксения и ласково пригладила страницу Спорить Виктор не стал. Руслан говорил об этом рисунке немного, но сказанного хватало, чтобы понимать: хорошим Полночную Тень назовёт только добрый и наивный ребёнок. − Дядя Руслан просил передать, что он скучает по нам, − шепнула Ксения, когда, поднявшись с кресла, Виктор склонился, чтобы поцеловать её на ночь. Нечасто ему выпадала такая возможность. − И чтобы мы не боялись. Хорошо, что Карина не слышит. Она поругивала дочь за фантазии. В особенности такие. Но Виктор не видел в этом ничего опасного. Должно быть, потому что сам когда-то поступал так же, утешая себя там, где бессильны были взрослые. До тех пор, пока дочь не влюбляется в свои выдумки и не боится их, пока не начинает жить и дышать ими, вреда нет и не может быть. К тому же он вдруг понял: ему не хватало этих слов. Хоть от кого-нибудь. Он так и не простил себе того, что друг ушёл в одиночестве. − Если он услышит, скажи, что мы тоже скучаем. − Хорошо, − улыбаясь и обнимая отца, сказала Ксения. − Люблю тебя, папа. − Больше жизни люблю, принцесса. Она уснула, отложив альбом под лампу на тумбочке и обняв неведомого плюшевого зверя. Выждав ещё немного, Виктор поднялся, поправил одеяло, погасил лампу и тихо вышел из комнаты. Шёл второй час ночи, снаружи тени спасались от разгулявшегося ветра. Дома он окажется около двух, и будет возможность поспать хотя бы шесть часов... Карина стояла в дверях своей комнаты. Появление бывшего мужа она встретила усталой улыбкой. − Заснула? − Заснула, − подтвердил Виктор, проходя мимо неё, чтобы одеться, хоть и не помнил, как снимал куртку и вешал её на крючок. Сколько же всего он не помнил, оказывается. − Больше шума не было? − Какого шума? − последовал ответ. Виктор замер, а затем медленно обернулся. Она, должно быть, издевается. Но Карина не издевалась. Она вдруг оказалась совсем близко, и, взглянув ей в глаза, Виктор уже знал: он остаётся, а от шести часов остаётся четыре, но впервые за долгое время он почти счастлив. Стук упавшего с тумбочки в комнате дочери альбома ни Виктор, ни Карина не услышали.