Где-то далеко есть остров нашей мечты

Он не произнес ни слова утешения. Не погладил по голове. Просто стоял, крепко держа, пока я не выплакала всё — стыд, боль, горечь и дикую, режущую сердце обиду. Когда рыдания наконец сменились прерывистыми всхлипами, он аккуратно отвел меня в комнату, посадил на стул у стола и поставил передо мной чашку чая. Его собственный, крепкий и горький. — Пей. — Его голос был лишен эмоций, но в интонации не было прежней колкости. Я сделала глоток, морщась. Он был прав. Горечь чая отрезвляла, возвращала к реальности. К реальности, в которой я сидела в комнате у Зеро, с опухшими от слез глазами, а где-то там, под цветущей вишней, Канаме, возможно, все еще утешал Юки. — Я такая идиотка, — прохрипела я, уставившись в темную жидкость. — Да, — безжалостно согласился Зеро, садясь напротив. — Но это уже не важно. Важно, что ты это поняла. Сейчас. Он взял свою чашку, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь редким перезвоном посуды, я впервые за день почувствовала слабый отсвет спокойствия. Здесь не было призраков прошлой ночи. Не было вампирского аромата, сводящего с ума. Только знакомый, тяжелый воздух его берлоги. — Он использовал меня? — спросила я тихо, больше сама у себя. Зеро задумчиво смотрел в окно, на темнеющее небо. — Не думаю. Не в том смысле, о котором я говорил. Канаме… он не тот, кто развлекается с людьми. Он слишком высокомерен для этого. И слишком занят своей собственной гибелью. Его слова заставили меня вздрогнуть. — Ты думаешь, он… что он чувствовал что-то настоящее? Даже на миг? Зеро резко перевел на меня взгляд. — Это меняет что-то? Результат-то один. Он сделал свой выбор. Ты видела его. Он всегда будет выбирать Юки. Потому что она — часть его проклятого мира. А ты — нет. Это было так жестоко и так очевидно, что новое кольцо сжалось у меня в груди. Но это была уже другая боль — не острая и режущая, а глухая и принятая. — Что мне теперь делать? — Жить дальше. Тренироваться. Делать свою работу. И держаться подальше от него, — Зеро отхлебнул чай. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы все повторилось. Я медленно покачала головой. — Нет. Больше не хочу. Он кивнул, и в его позе появилась капля расслабления. — Хорошо. Тогда с завтрашнего дня начинаем дополнительно отрабатывать блоки от чистокровных. Шутки шутками, но если он или кто-то из его родни вздумает к тебе явиться, ты должна хотя бы попытаться дать по морде. Несмотря на всё, я слабо ухмыльнулась. — Сэнсэй будет в восторге от такой мотивации. — Сэнсэю всё равно. Ему важен результат. Он был прав. И в этой простой, суровой правде была какая-то опора. Мир не рухнул. Просто в нем стало на одного врага больше и на одну глупую иллюзию меньше. Я допила свой чай и встала. — Спасибо, Зеро. За… всё. За то, что не выгнал. Он отвернулся, делая вид, что проверяет затвор пистолета. — Иди спи. Завтра тяжелый день. И… Мотидзуки. Я остановилась у двери. — Да? — Если что, я рядом. Всегда. Это не обсуждается. Я улыбнулась, чувствуя, как по щеке снова катится предательская слеза, но на этот раз — от чего-то теплого и светлого. — Знаю.

***

Следующие несколько дней прошли в каком-то странном, полуавтоматическом режиме. Я извинилась перед Митсеру. Искренне, без уверток. Он был расстроен, но принял извинения, и какая-то неловкая легкость осталась между нами. Дружба, видимо, требовала большего. Аяка больше не допытывалась, но по ее взглядам я понимала — она видела перемену. Видела, что отстраненно-счастливая девушка исчезла, и на ее месте появилась какая-то более собранная, более тихая версия меня. Она молча сжимала мою руку в знак поддержки, и этого было достаточно. Тренировки с Ягари-сэнсэем и Зеро стали каторгой. Я больше не летала в облаках. Я концентрировалась на каждом движении, на каждом выдохе, выжимая из себя все, пытаясь превратить душевную боль в физическую силу. Сэнсэй ворчал, что я стала менее предсказуемой и более агрессивной, что тоже хорошо. «Наконец-то в твоих глазах появился настоящий огонь, а не дурацкие звездочки», — бросил он как-то, и это было высшей похвалой. Я старалась не смотреть в сторону Ночного класса. Во время выхода я стояла рядом с Зеро, холодная и сосредоточенная, направляя весь свой гнев и обиду в ледяной взгляд, который заставлял даже самых восторженных фанаток поскорее проскользнуть мимо. Я чувствовала на себе его взгляд. Канамэ. Тяжелый, пристальный, неотрывный. Но я не отвечала. Я смотрела поверх его головы, на ворота его проклятого общежития, и думала о том, как правильно сделать бросок через плечо, если он вдруг решит подойти. Однажды после патрулирования ко мне подошел Такума. Он выглядел усталым и озабоченным. — Сора-тян, — начал он без предисловий. — У меня нет права просить тебя о чем-либо после всего, что произошло. Но… будь начеку. В Ночном классе неспокойно. Совет Старейшин усиливает давление. Канамэ-сама… он меняется. Становится более закрытым, более опасным. И его внимание к тебе не прошло незамеченным. — Какое внимание? — я фыркнула, завязывая шнурок на Артемиде с преувеличенным вниманием. — Он получил то, что хотел, и вернулся к своей настоящей заботе. Дело закрыто. Ичиджо покачал головой, и в его добрых глазах мелькнула грусть. — Не все так просто. Ты задела что-то в нем. А для чистокровного, который балансирует на грани пробуждения, любая эмоция — как искра в пороховом погребе. Просто… будь осторожна. Ради себя. Он ушел, оставив меня с неприятным холодком под лопатками. Его слова перекликались с предупреждением Шизуки. «На твоем пути не будет ничего, кроме тьмы». Я думала, что выбралась из этой тьмы. А что, если она только начинает сгущаться? Ответ пришел сам, несколько дней спустя. Это была моя очередь патрулировать дальнюю часть парка у границ леса. Ночь была безлунной, тишина — абсолютной, давящей. Я уже собиралась повернуть назад, как услышала звук. Не крик. Не шорох. А тихий, мелодичный, леденящий душу смех. Детский смех. Сердце упало где-то в районе пяток. Я знала, что это такое. Класс Е. Доставая Артемиду, я медленно двинулась на звук. Из-за поворота аллеи лился слабый свет фонаря, и в его круге я увидела ее. Девочку. Лет десяти. В разорванном платьице, с бледным, не по-детски острым личиком. Она что-то напевала, кружась на месте. И смеялась. — Эй, — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты что здесь делаешь? Тебе пора домой! Она резко остановилась и повернула ко мне голову. Ее глаза вспыхнули густым, мутным красным светом. — Голодна… — прошептала она сиплым, недетским голосом. — Так голодна… Папа не накормил… Никто не кормит… Она сделала шаг в мою сторону, и я увидела, как ее пальцы удлиняются, превращаясь в костяные когти. «Боже, ребенок…» — мелькнуло в голове, парализуя на мгновение. Но тренировки взяли свое. Тело среагировало само. Я вскинула Артемиду, заняв оборонительную стойку, которую мы отрабатывали с Зеро против быстрых противников. — Стой! Я не дам тебе подойти! Но вампир класса Е уже не был ребенком. Это была тварь, движимая единственным инстинктом. Она бросилась на меня с нечеловеческой скоростью, ее смех превратился в рычание. Я успела отпрыгнуть, лезвие Артемиды чиркнуло по ее руке, оставив черный след. Она взвизгнула от боли и ярости и атаковала снова. Я парировала, уворачивалась, чувствуя, как леденящий страх борется с холодной яростью, которую я так лелеяла последние дни. Эта тварь хотела моей крови. Как и он. Как и все они. Один из ее когтей все же достал меня, распоров рукав и кожу на предплечье. Боль, резкая и жгучая, пронзила мозг. Я вскрикнула и, на волне адреналина, совершила тот самый бросок через плечо, который мы отрабатывали. Тварь с легкостью кошки перекувыркнулась в воздухе и приземлилась на ноги, но я была уже готова. Я не думала. Я действовала. Мой следующий удар был точным. Лезвие Артемиды вошло ей в грудь. Она замерла, широко раскрыв красные глаза, в которых на миг мелькнуло что-то человеческое — удивление, боль. А потом рассыпалась в пыль. Я стояла, тяжело дыша, с окровавленной рукой, смотря на пустое место, где только что был ребенок. Тошнота подкатила к горлу. Я убила. Пусть это был монстр, пусть это было самооборона… но это была девочка. — Неплохо, — раздался сухой голос из темноты. Из-за деревьев вышел Ягари-сэнсэй, с сигаретой в зубах и своим вечным пистолетом в руке. Он наблюдал. Все это время. — Но эмоционально. Дрожала в конце. Из-за этого промахнулась первый раз и получила царапину. Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него, чувствуя, как дрожь охватывает все тело. — Первый раз всегда тяжело, — он подошел ближе, безразлично осмотрел мою рану. — Поверхностное. Обработаешь в медпункте. Главный урок усвоила? Я кивнула, сглотнув ком в горле. — Не колебаться. — Именно. Тварь — она и есть тварь. Неважно, в чьей оболочке. Сомневаешься — ты труп. Запомни это. А теперь иди, доложи Кроссу. Дежурство закончилось. Я побрела прочь, обнимая себя за окровавленную руку. Мир снова перевернулся, но на этот раз по-другому. Он стал более жестоким, более реальным. И я стала частью этой жестокости. Я больше не просто влюбчивая школьница с разбитым сердцем. Я была стражем, который только что убил вампира. Который выжил. По дороге в медпункт я снова почувствовала его. Не взгляд. Присутствие. Тяжелое, властное, наполняющее пространство вокруг. Я обернулась. Канаме стоял в тени высоких кипарисов, недалеко от места схватки. Его белая форма казалась призрачной в темноте. Он смотрел на клочья моего рукава, на кровь, но его лицо было скрыто тенью. Мы молча смотрели друг на друга через пустую аллею. Во мне не было больше ни страсти, ни обиды. Только усталость и ледяная пустота после боя. Он видел. Видел, как я сражалась. Видел, как я убила. И в его позе, в наклоне головы, читалось нечто новое — не похоть, не собственничество, а… оценка. Признание. Признание того, что я перестала быть просто «хрупким человеком». Он сделал едва заметный шаг вперед. И я, не отводя взгляда, медленно, очень медленно, подняла свободную руку и показала ему жест, которому научил меня Ягари-сэнсэй для особо наглых вампиров. Жест, означавший «стой» и «не подходи». Жест охотника. Канаме замер. Казалось, сама тень вокруг него сгустилась. Прошла вечность. Затем он так же медленно, с королевским достоинством, слегка склонил голову. Не в поклоне. В знаке того, что он принял мой вызов. Принял новые правила игры. И растворился в ночи, будто его и не было. Я опустила руку, разжала сведенные судорогой пальцы и побрела дальше, к свету медпункта. Слезы больше не текли. Внутри было холодно и пусто, но твердо. Он был прав. На моем пути не было ничего, кроме тьмы. Но я, кажется, научилась в ней видеть. И готова была дать ей бой.

I'll also show you a sweet dream next night...