Где-то далеко есть остров нашей мечты

      Следующие несколько дней я сознательно окунулась в ту жизнь, которую почти забыла — жизнь обычной ученицы Академии Кросс. Жизнь, где главными драмами были ссоры из-за списывания, спор о новой манге или выбор, какой чай заказать в городском кафе. После ужина я не пошла на патрулирование (Кайен, по совету Ягари, дал мне выходной «для психологической разгрузки»). Вместо этого я ворвалась в комнату к Аяке и Рен с двумя огромными пакетами попкорна и криком: — Всем на пол! Вечер кино и сплетен! Никаких уроков, никаких префектов! Мы устроили берлогу из подушек и одеял прямо на полу. Рен вытащила свой ноутбук с кучей дорам, а Аяка — тайник с шоколадом. Мы смотрели глупые романтические комедии, смеялись до слёз над нелепыми сценами и критиковали героинь за их нерешительность. — Вот если бы ко мне так пристал красавчик-вампир, я бы не стала мучиться, а сразу спросила: «Слушай, а ты кровь какую предпочитаешь? O-положительную или мою?» — заявила Рен, закидывая в рот попкорн. Мы с Аякой переглянулись и фыркнули. В эту секунду, в этом тёплом кругу света от экрана, всё казалось простым и безопасным. Никаких следов, никаких выборов. Просто три девчонки, болтающие о ерунде. На следующий день мы вчетвером — я, Аяка, Рен и неожиданно присоединившийся Хироши — устроили «домашку-марафон» в библиотеке. Хироши, оказалось, гений в химии, но полный ноль в литературе. Я выменяла у него решение трёх сложнейших задач на написание анализа стихотворения. — Мотидзуки, я бы назвал это бесчестным обменом, — вздохнул он, глядя на конспект, — но твой анализ «Осенней тоски» настолько безнадёжно романтичен, что, кажется, я влюбился в автора. Или в тебя. Не уверен. Мы смеялись, шептались, кидались друг в друга скомканными бумажками, пока библиотекарь не пригрозил выгнать нас всех. Было весело. Было по-человечески. После занятий Митсеру поймал меня в коридоре. — Сора, ты в последнее время какая-то… далёкая, — сказал он, почесывая затылок. — Всё в порядке? — Всё сложно, — честно ответила я. — Но сейчас — в порядке. — Тогда… может, сходим в город в субботу? В то кафе, что ты любишь? — Он улыбнулся своей простой, открытой улыбкой. Это было так нормально. Так правильно. Я согласилась.

***

Суббота. Мы с Митсеру, Аякой и её новым парнем отправились в город. Мы ели рамен в моём любимом кафе, заходили в книжный, где я, к восторгу Аяки и к ужасу Митсеру, проторчала час, выбирая новую мангу. Мы болтали ни о чём. О музыке. О планах на каникулы. О том, как нелепо выглядел учитель истории, когда у него оторвалась подтяжка. Митсеру был… милым. Он нёс мои сумки, открывал двери, смешно морщился, когда я заказала самый острый рамен. С ним было легко. С ним не надо было гадать, что он думает, или бояться, что в следующую секунду воздух сожмётся от чьего-то гнева. Он был тёплым, понятным и совершенно человечным. Возвращались мы на последнем автобусе. Я смотрела в тёмное окно, на мелькающие огни, и чувствовала, как накопленная за неделю дрожь понемногу отпускает. Возможно, это и есть ответ. Простая, человеческая жизнь. Без вишнёвых глаз, следящих из темноты, без пепла на тропинке, без невысказанных обещаний, которые звучат как приговор. У ворот академии нас ждал Зеро. Он стоял в своей обычной позе — руки в карманах, взгляд отстранённый. — Опоздали на семь минут, — буркнул он, глядя на меня. — Кросс волновался. Митсеру неуверенно улыбнулся и попрощался. Аяка с парнем поспешили внутрь. — Хорошо провела время? — спросил Зеро, когда мы остались одни. — По-человечески, — сказала я. — Человеческое — это хорошо, — он коротко кивнул. — Но не забывай, что ты не совсем обычный человек теперь. И что обычная жизнь имеет свойство… резко заканчиваться. Он кивнул в сторону Ночного общежития, где в одном из окон на втором этаже горел свет. В тот момент штора шевельнулась, как будто от сквозняка. Или как будто кто-то только что отошёл от окна. — Он не подходил к тебе эти дни? — спросил Зеро, уже догадываясь о моём выборе безмолвного игнорирования ситуации. — Нет. — Хм. Это либо очень хорошо, — сказал Зеро, поворачиваясь к общежитию, — либо означает, что он готовит что-то. И когда это «что-то» грянет, тебе не поможет ни попкорн, ни милые свидания. Он ушёл, оставив меня на пороге моего «обычного» мира. Я подняла голову к тому окну. Свет всё ещё горел. И на секунду мне показалось, что в стекле отражается чья-то тёмная фигура, неподвижно наблюдающая сверху. За мной. Я глубоко вдохнула холодный ночной воздух, пахнущий опавшими листьями и обещанием зимы. Три дня обычной жизни были как глоток воды в пустыне — живительные, но не способные утолить жажду навсегда. Пустыня, с её хищниками и правилами выживания, была всё ещё там. И мне, хочу я того или нет, предстояло в неё вернуться. Но теперь у меня было за что бороться. За этот смех с подругами, за эту простую прогулку с милым парнем, за право иногда быть просто Сорой Мотидзуки, а не «территорией» или «проблемой». И это, возможно, была самая опасная мотивация из всех возможных. Потому что когда есть что терять — бьёшься до конца.

***

      Я патрулировала территорию у дальних теплиц, когда почувствовала на себе пристальное, ползучее внимание. Обернувшись, я увидела Сенри Шики. Но это был не Сенри. Его правый глаз горел голубым светом, а левый — глубоким, тёмно-красным. Он улыбался, и в этой улыбке не было ничего детского. Это была улыбка хищника, нашедшего самую сладкую добычу. — Какое интересное амплуа… Человечек, помеченный властью, но пахнущий свободой, — его голос был двойным: тонкий голосок Сенри и наложенный на него бархатный, зловещий тембр. — Ты пахнешь им. Но в твоей крови нет его цепей. Как забавно… Я инстинктивно шагнула назад, рука потянулась к «Артемиде». Но он лишь рассмеялся и растворился в тени, оставив после себя запах старой крови и роз. С этого момента он стал появляться. В библиотеке, когда я искала книгу, его шёпот доносился из-за соседнего стеллажа: «Он смотрит на тебя, знаешь ли. Не так, как на ту… сестру. С большей… болью». В столовой, когда я ужинала с Аякой, я чувствовала его взгляд на своей шее, тяжелый и оценивающий. Раз или два я ловила себя на том, что вижу его отражение в окне — стоящим позади меня с той самой двойной улыбкой. Канаме, конечно, заметил. Его холодная ярость, направленная на «Сенри», стала ещё острее. Однажды вечером я стала свидетельницей сцены у оранжереи. Канаме, с лицом, искажённым первобытным гневом, навис над Сенри, в чьих глазах горели оба цвета — голубой и красный. — Выйди из этого тела, — прошипел Канаме, и воздух вокруг них затрещал от сдерживаемой силы. — Боюсь, это мой любимый мальчик теперь, — ответил он. — И у меня для тебя есть новый интерес… к одной огненноволосой забаве. В тот момент Канаме вздрогнул. Не физически. Это была едва уловимая вспышка чего-то дикого в его глазах — не просто гнева, а животного страха. И он это увидел. Его голубой глаз вспыхнул ярче. — Ага… Вот она где, твоя настоящая ахиллесова пята. Не сестричка. Она. И тогда между ними встал Такума. Мой обычно беззаботный друг был бледен, но непоколебим. — Я не позволю тебе причинить ему вред, Канаме-сама, — сказал он твёрдо, защищая Сенри своим телом. Канаме медленно перевёл на него взгляд, полный леденящего разочарования. — Ты на стороне Сената, Ичиджо? — прозвучало как приговор, отсекающее все сомнения в измене.

***

Он подошёл ко мне открыто, когда я была одна у фонтана. Сенри двигался с грациозной, неестественной плавностью. — Он будет смотреть, как ты горишь, — прошептал Ридо на ухо, холодное дыхание касалось кожи. — Он будет пытаться спасти. И в этот момент… я возьму всё, что он так яростно защищает. И сестру, и тебя. Будет весело. Я ударила. Не задумываясь. «Артемида» ещё была в кобуре, но кулак, натренированный Ягари, со всей силы врезался ему в солнечное сплетение. Сенри отлетел, закашлялся, и на миг в его глазах остался только испуганный, детский взгляд настоящего Сенри, прежде чем его вновь накрыла тьма. — Ох, сильная, — хрипло рассмеялся он, поднимаясь. — Тем интереснее игра. Игра. Для него это была игра. А для меня она внезапно стала смертельной.       Канаме нашёл меня той же ночью. Я почти не спала, сидя у окна и вслушиваясь в каждый шорох. — Он обратил на тебя внимание, — сказал Канаме из темноты, не появляясь полностью. Его голос был измождённым. — Из-за меня. Из-за моей… слабости. — Какая слабость? — спросила я, не оборачиваясь. — Та, что заставила меня защитить тебя тогда от вампира класса «Е». Та, что заставляет меня следить за тобой сейчас. Он почуял это. И будет использовать тебя, чтобы добраться до меня. Чтобы сломать всё, что я пытаюсь удержать. Я наконец обернулась. Он стоял в тени, и лишь вишнёвый отблеск его глаз выдавал присутствие. — Что мы будем делать? — Я буду делать то, что должен, — его голос стал твёрдым, ледяным. — Я удалю тебя из игры. Отошлю из академии. Ночным рейсом. Гильдия охотников обеспечит охрану. — Бегство? — во мне вспыхнул гнев. — Ты хочешь, чтобы я убежала, пока он терроризирует Сенри и всех остальных? Пока он играет с Юки в её кошмарах? — Это не твоя война, Сора! — впервые его голос сорвался, в нём прозвучала отчаянная, сырая ярость. — Это проклятая война чистокровных, в которой гибнут все, кого они касаются! Ты — человек! У тебя есть шанс жить! — Но я уже в ней! — крикнула я в ответ. — С того момента, как ты назвал меня своей «территорией»! С того момента, как я надела эти чёртовы серьги! Я в игре, Канаме! И если я сейчас убегу, он просто найдёт другую приманку. Может, Аяку. Или Рен. Или кого-то ещё, о ком я буду жалеть. Я не побегу. Мы смотрели друг на друга сквозь темноту — он, древний вампир, несущий бремя целого мира, и я, упрямая девчонка, которая не желала быть пешкой. — Тогда ты умрёшь, — тихо сказал он, и в этих словах не было угрозы. Была страшная, неотвратимая уверенность. — Возможно, — кивнула я. — Но если уж умирать, то сражаясь, а не прячась. И с полным пониманием, за что. Он молчал так долго, что я подумала, он уже ушёл. Но потом он шагнул из тени. В полный рост. И в его глазах, впервые за всё наше знакомство, я увидела не маску, не холод, не ярость. Я увидела смятение. И невероятную, всепоглощающую усталость. — Он прав, — прошептал Канаме, больше самому себе. — Ты… моя слабость. И теперь он будет бить именно по тебе. Слово «слабость» всё ещё висело в воздухе между нами, жгучее и неоспоримое. Он не исчез. Его признание разорвало последние преграды — не между охотником и добычей, а между мужчиной и женщиной, загнанными в угол судьбой. — Слабость, — повторил я, не давая ему уйти. — Значит, я для тебя больше, чем просто «территория». Больше, чем метка. Он медленно сделал шаг ближе. Лунный свет скользнул по острым скулам, по напряжённой линии губ. В его вишнёвых глазах бушевала война. Война между долгом, столетиями одиночества и тем диким, тёплым притяжением, что сводило нас с ума с самого начала. — Ты… невыносимая помеха, — прошипел он, но в его голосе не было гнева. Был стон. Стена плотины, давшая трещину. — А ты — самодовольный, холодный тиран, который боится собственного сердца, — парировала я, делая шаг вперёд. Расстояние между нами сократилось до вздоха. Он не отступил. Его рука поднялась, и пальцы, холодные как мрамор, коснулись моего виска, отодвинув прядь волос. — Если я коснусь тебя сейчас, — его голос был низким, густым, как тёмный мёд, — я не смогу остановиться. Я не смогу защитить тебя. Я буду тем монстром, которым меня считают. — Я не прошу защиты, — выдохнула я, прижимаясь щекой к его ладони. Его холод жёг сильнее любого огня. — Я прошу правды. Той, что здесь. Между нами. Без масок, без игр. В его глазах что-то надломилось. Сдержанность, державшая его века, рассыпалась в прах. И в глубине показалось то, что я подсознательно искала всё это время — голод. Не вампирский. Человеческий. Отчаянный, одинокий, жаждущий прикосновения. — Правда, — прошептал он, и его губы в сантиметре от моих, — в том, что с того вечера на балу я вижу только твои глаза. Чувствую только твой запах. И ненавижу себя за эту слабость. За то, что готов бросить всё ради одного твоего вздоха. Его слова стали последним ключом. Я закрыла оставшееся расстояние, и наши губы встретились. Первый поцелуй был не битвой. Он был капитуляцией. Его холодные губы дрожали под моими, потом ответили с такой лихорадочной жаждой, что у меня перехватило дыхание. Это не было нежностью. Это было землетрясение. Его руки скользнули под мою рубашку, пальцы впились в кожу бедер, прижимая меня к себе так плотно, что кости трещали. Я отвечала с той же яростью, рвя пуговицы на его безупречном пиджаке, впиваясь пальцами в темные шелковистые волосы. — Сора… — он прошептал мое имя в промежутке между поцелуями, и оно звучало как молитва и проклятие одновременно. Его губы спустились на шею, оставляя горящие следы, и я выгнулась, предлагая больше, всё. Мы рухнули на кровать, сбрасывая с себя остатки одежды, не в силах ждать ни секунды. В свете луны его тело было бледным мрамором. Он вошёл в меня одним резким, властным движением, заполнив до краёв. Боль смешалась с таким всепоглощающим наслаждением, что у меня потемнело в глазах. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он замер, дыхание горячим паром обжигало мою кожу. — Слишком? — в его голосе прозвучала последняя тень контроля. — Не останавливайся, — простонала я в ответ, обвивая его бёдра ногами. И он сдался. Его движения стали ритмичными, глубокими, неумолимыми. Каждый толчок стирал границы между нами, смешивал холод его кожи с жаром моей. Он смотрел на меня, и в его вишнёвых глазах я видела не вампира, не президента Ночного класса. Я видела мужчину, сбросившего все маски и открывшегося в своей самой дикой, самой уязвимой сути. Время потеряло смысл. Существовали только мы — сплетенные тела, прерывистое дыхание, шёпот имён и обещаний, вырывающихся между поцелуями. Он ускорялся, его тело напряглось как тетива, и я почувствовала, как нарастающая волна внутри меня готова снести всё. — Канаме… — его имя сорвалось с моих губ в момент, когда мир взорвался в миллионе сверкающих осколков. Я сжала его так сильно, что, казалось, сломаю, и услышала его низкий стон, когда он достиг пика, на мгновение вонзив клыки в подушку рядом с моей головой, сдерживая древний инстинкт в последний момент. Тишина. Нарушаемая только тяжёлым дыханием и бешеным стуком наших сердец. Он лежал на мне, его вес был невыносимо сладким бременем. Его губы коснулись моего виска. — Я не смогу отпустить тебя теперь, — прошептал он в мои волосы. — Даже если это погубит нас обоих. Даже если весь мир встанет на пути. Я обняла его за шею, прижимая к себе. — Тогда не отпускай. Никогда. Он поднялся на локти, глядя на меня. В его глазах не было сожалений. Была твёрдая, непоколебимая решимость. И та самая уязвимость, которую он открыл только мне. — Ридо хочет тебя, чтобы сломать меня, — сказал он тихо. — Но он не понимает. Теперь… теперь ты не слабость. Ты моя клятва. И если он тронет тебя, я снесу с лица земли не только его. Я спалю дотла весь Сенат, который стоит за ним. Я разорву этот мир, который посмел нацелиться на то, что моё. В его словах не было романтики. Была первобытная, леденящая кровь правда хищника, метящего территорию. И странным образом, это было самой чистой формой любви, какую он мог предложить. — Ты — моя человечность, которую я думал, что потерял навсегда. И я… я стану твоей силой. Твоей тенью. Твоим мечом. Даже если для этого мне придётся стать настоящим монстром. За окном начинался рассвет. Но он не торопился уходить. Он лежал рядом, обвив меня рукой, и смотрел, как свет медленно заполняет комнату, отражаясь в его глазах, которые больше не были холодными. Они горели. Отражали меня. — Иди, — прошептала я. — Утро. — Ещё минуту, — он прижал меня к себе, пряча лицо в моих волосах. — Пусть мир подождет. В эту минуту были только мы — вампир и человек, нашедшие друг друга в самом сердце бури. И принявшие её. Вместе. Когда он наконец скользнул в тень и исчез с первым лучом солнца, на моей подушке остался один из его чёрных запонок. Не случайно. Как печать. Как обещание. Война приближалась. Но теперь у меня был не просто защитник. У меня был союзник, чья холодная ярость равнялась только его порочной, всепоглощающей преданности.

I'll also show you a sweet dream next night...