Где-то далеко есть остров нашей мечты

Бывают ночи, которые не забываются. Эта была одной из таких. Воздух в саду Академии Кросс висел неподвижно, тяжелый и влажный, будто сама природа затаила дыхание перед бурей. Лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, отбрасывал на землю причудливые узоры из теней, делая знакомые аллеи похожими на лабиринты забытого сна. Именно здесь, у старого фонтана с потрескавшейся от времени каменной чашей, Юки нашла Канаме. Он стоял спиной к ней, неподвижный, как изваяние, его белый мундир Ночного класса казался призрачным пятном в полумраке. Она подошла, и ее шаги по гравию прозвучали невероятно громко в звенящей тишине. — Канаме-семпай… Голос ее сорвался, стал хриплым шепотом, в котором смешались усталость, страх и последние крохи надежды. Она была бледна, тени под глазами казались синяками, а в пальцах, судорожно сжимающих складки юбки, читалось отчаянное напряжение. Он медленно обернулся. Его вишневые глаза, холодные и глубокие, как омуты в безлунную ночь, встретились с ее взглядом. В них не было удивления. Было ожидание. И что-то еще — тяжелая, древняя скорбь. — Я… я больше не могу, — выдохнула она, и слезы, которые она так долго сдерживала, предательски навернулись на глаза, застилая мир влажной пеленой. — Эти голоса… эти обрывки образов… Они сводят меня с ума. Я просыпаюсь и не знаю, где я. Я вижу кровь на своих руках, которой там нет. Я слышу плач ребенка, и это мой собственный голос. Пожалуйста… — она сделала шаг вперед, и ее рука дрожащим жестом потянулась к нему, не смея коснуться. — Верни мне мои воспоминания. Какими бы ужасными они ни были. Я готова. Я должна знать, кто я. Кем была. Канаме не отстранился, но и не приблизился. Он изучал ее лицо, будто читая по нему сложнейшую карту, на которой были отмечены все ее страдания. — Юки, — произнес он, и его голос, обычно такой ровный и властный, прозвучал непривычно тихо, почти с состраданием. — Некоторые двери в прошлое заперты не просто так. За ними может скрываться такая боль, что твое настоящее рассыплется в прах. Неведение, хоть и является тюрьмой, иногда бывает единственным убежищем. — Но это ложное убежище! — в ее голосе впервые зазвучал отчаянный, почти яростный протест. — Я живу в доме, построенном на песке! Каждую ночь этот песок уходит у меня из-под ног! Я хочу твердую землю, Канаме-семпай! Даже если это будет земля, усеянная острыми камнями! Ее взгляд, полный мольбы, скользнул по его чертам, и вдруг ее собственное лицо исказилось. Глаза потеряли фокус, уставившись в какую-то точку позади него, в параллельную реальность, существующую только в ее сознании. В них вспыхнуло детское, непонимающее страдание. — Почему… — ее шепот стал тонким, пронзительным, звучащим так, словно говорил не она, а девочка, запертая глубоко внутри. — Почему ты всегда такой грустный, когда мы вместе? Такой холодный… Она говорила не ему. Она обращалась к тени, к мальчику из своих снов, к призраку, которого носила в душе. И силы, державшие ее на ногах, иссякли. Веки дрогнули, глаза закатились. Ее тело, легкое и хрупкое, как осенний лист, пошатнулось и рухнуло вперед. Канаме двинулся. Это не было быстрым броском — это было мгновенное, плавное смещение в пространстве. Он оказался рядом, его руки приняли ее падающее тело, подхватили его с силой, лишенной всякой чувственности. Это было движение хранителя. Стража. Брата, обреченного вечно ловить сестру на краю пропасти, которую он сам когда-то создал, пытаясь ее спасти. Он прижал ее к себе, и на его безупречном, холодном лице на миг промелькнула вспышка чего-то дикого и беззащитного — ярости, направленной на судьбу, на несправедливость мира, и бесконечная, копившаяся веками усталость. Он прикоснулся губами к ее влажному от слез виску, шепча слова, которых она не могла услышать: — Прости меня. Снова и снова.       Комната Юки в доме директора пахла лекарственными травами и страхом. Кайен Кросс, обычно такой жизнерадостный, сейчас выглядел постаревшим на десять лет. Он сидел у кровати дочери, держа ее холодную руку в своих. — Она разрывается на части, Канаме, — сказал он, не отрывая взгляда от бледного лица Юки. — Между сном и явью. Между тем, что было, и тем, чего она боится вспомнить. Это пытка. Я не могу больше на это смотреть. Ее нужно пробудить. Что бы там ни ждало. Канаме стоял у окна, его силуэт был темным и резким на фоне ночного неба. — Вы просите о том, что может ее сломать окончательно, Кросс-сенсей. Правда — не всегда лекарство. Иногда это яд. — Но это будет ЕЕ правда! — Он вскинул голову, и в его глазах горел огонь отцовской любви и решимости. — Ее жизнь! Ее выбор! Я не позволю ей вечно быть заложницей чужих решений, пусть даже продиктованных заботой! И он принял решение. Как врач, решившийся на рискованную операцию, чтобы спасти жизнь. Это была ошибка.       Юки очнулась не от ласкового голоса. Она очнулась от ощущения, что ее легкие разрываются. Она вдохнула, и воздух обжег горло вкусом меди и ржавчины. Крови. Ее глаза открылись. Комната, ее светлая, уютная комната с любимыми книгами и мягким светом лампы, преобразилась в камеру пыток. Стены не дышали — они истекали. Из трещин в обоях, из-под потолочной лепнины сочилась густая, алая жидкость. Она текла медленно, тягуче, образуя на полу блестящие, липкие лужицы. Потолок капал. Каждая капля падала с тихим, чудовищно громким в тишине плюхом, разбрызгивая багровые звезды на белой простыне. В воздухе висел сладковато-приторный, удушающий запах — запах бойни, запах смерти. Паника, чистая и животная, сжала ее горло ледяной рукой. Она попыталась закричать — вышло лишь хриплое, беззвучное бульканье. Она метнула взгляд к окну — стекла были залиты той же красной субстанцией, сквозь которую пробивался лишь смутный, искаженный свет луны. Она была в западне. В собственном сознании, превратившемся в ад. И тогда дверь отворилась. В проеме, четкий и темный силуэт на фоне кровавого марева, стоял Зеро. Он казался нереальным, слишком плотным и правильным для этого безумного мира. Он сделал шаг внутрь. — Юки? — его голос, всегда такой резкий и отрывистый, сейчас звучал натянуто, с непривычной, грубоватой осторожностью. Она не услышала. Сквозь багровую пелену галлюцинации она видела только одно: вампира. Существо с холодными аметистовыми глазами, олицетворение всего темного и пугающего, что жило в ее кошмарах. Глухой, рычащий звук, рожденный в самых глубинах ее пробуждающейся психики, вырвался из ее сжатой груди. Она набросилась. Ее тело, всегда казавшееся таким хрупким, двинулось с неожиданной, пружинистой силой. Она сбила его с ног. Его спина с глухим стуком ударилась о пол. Прежде чем он успел среагировать, она уже сидела на нем, ее колени с болезненной силой впились в его грудь. А ее руки… ее тонкие, изящные пальцы с нечеловеческой, стальной хваткой обвились вокруг его горла и сжались. — Юки… стой… — он хрипло выдавил, его лицо начало темнеть от недостатка воздуха. Но его собственные руки, эти руки, способные с легкостью сломать сталь, оставались беспомощно лежать по бокам. Он не сопротивлялся. Не пытался отбросить ее. В его широко открытых аметистовых глазах, смотрящих прямо в ее безумные, невидящие зрачки, не было страха. Не было гнева. Было лишь… понимание. И такая всепоглощающая, бездонная скорбь, что, будь она в себе, ее сердце разорвалось бы. Давление внезапно ослабло. Ее пальцы задрожали и разжались. Слезы, горячие и соленые, хлынули из ее глаз, капая ему на лицо, смешиваясь с потом. — Я использовала тебя, — ее голос был разбитым, полным глубочайшего, тошнотворного самоотвращения. — Все эти годы… Ты был… моим щитом. Моим спасательным кругом. Удобным, привычным… пока я ждала… его. Я смотрела на тебя и видела спасение от одиночества. Я корыстная. Я отвратительная. Я не заслуживаю… Зеро лежал под ней, не двигаясь. — Если это правда… — его голос был тихим, монотонным Он медленно, будто каждое движение причиняло боль, приподнялся, отстраняя ее. Она безвольно сползла с него на пол. Он встал, отряхнулся, не глядя на нее, не глядя на красные полосы на своей шее. Его профиль был резок и безжизнен. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. Звук этот переломил что-то в ней. Юки рухнула на бок, сжавшись в комок. Тело сотрясали беззвучные, надрывные рыдания, от которых болело все внутри. Она была чудовищем. Она чуть не убила его. И он ушел. Потому что увидел ее настоящую, уродливую суть. И тогда распахнулось окно. Порыв ледяного ночного ветра ворвался в комнату, закрутил занавески, заставил бумаги взметнуться в безумном танце. И в этой раме, залитый лунным светом, появился он. Канаме. Не вошел. Явился. Как призрак из ее самых страшных и самых желанных снов. Юки вскрикнула — коротко, отрывисто, полным чистого, недетского ужаса. И в следующее мгновение инстинкт, сильнее разума, двинул ее вперед. Она вскочила и бросилась к нему, как бросалась когда-то в детстве, спасаясь от грома. Она врезалась в него, обвила руками его талию, уткнулась лицом в холодную ткань его мундира. — Забери это! — ее голос был глухим, искаженным рыданиями. — Забери все назад… эти видения… эту боль… я не хочу ничего помнить! Усыпи меня снова! Сделай, как тогда! Я не хочу быть! Ее рыдания были такими отчаянными, что их услышал тот, кто не ушел. Зеро стоял в темном коридоре, прислонившись лбом к стене, пытаясь заглушить боль. И услышал. Его собственная, предательская забота, заставила сердце сжаться. Он толкнул дверь. Канаме стоял, держа Юки. Одна рука на ее затылке. Его глаза были закрыты, на лбу — капельки напряжения. От Юки исходило слабое, багровое сияние. Он открыл глаза. Они горели малиновым огнем. Воздух щелкнул. Он отпустил ее. Юки мягко сползла на пол. Рыдания прекратились. Ее лицо стало пустым, безмятежным. И чужим. — Я не предам тебя, Юки, — тихо сказал Канаме. — Никогда. Он подхватил ее на руки и шагнул к окну. Его взгляд на миг встретился со взглядом Зеро — в нем была усталость и предупреждение. И он исчез в ночи. На плоской крыше Академии было тихо и холодно. Ледяной ветер гулял по гравию, завывая в вентиляционных шахтах, но Канаме Куран стоял неподвижно, как будто его тело было высечено из мрамора. На его руках лежала Юки — хрупкая, безвольная, ее лицо в лунном свете казалось фарфоровой маской, лишенной души. Он бережно опустил ее на холодную поверхность крыши, сняв с себя белый парадный пиджак и подложив ей под голову. Его движения были неторопливыми, ритуальными, полными сосредоточенной серьезности. Это не было обращением. Это было искупление. Возвращение долга, отложенного на десять лет. Канаме опустился на колени рядом с ней. Он не склонялся к ее шее с голодом вампира. Вместо этого он протянул руку и осторожно, почти с благоговением, коснулся кончиками пальцев ее висков. Его глаза, обычно холодные и нечитаемые, теперь светились странным, внутренним малиновым сиянием, будто в них зажглись угли древней магии. — Прости, Юки, — прошептал он, и его голос, такой тихий, был подхвачен ветром и унесен в ночь. — Но время лжи кончилось. Ты должна проснуться. Ты должна все вспомнить. Не как вампир… а как человек, которому принадлежит его прошлое. Он откинул голову, обнажив горло, но не для укуса. Его собственные клыки, острые и смертельные, чуть удлинились, и он провел одним из них по внутренней стороне своего запястья. Не глубоко, не до артерии. Тонкая, точная линия. Из разреза не хлынула кровь — выступила одна-единственная капля. Но какая! Она была не алой, не красной. Она казалась жидкой ночью, темной, почти черной, но с внутренним глубоким бордовым свечением, как самая старая, тайная кровь земли. В ней пульсировала сила, возрастом в столетия, память рода Куран. Это была кровь чистокровного вампира-принца, несущая в себе не яд превращения, а ключ. Ключ к замку, наглухо запечатанному в ее сознании. Он поднес запястье к ее губам. Ее губы были холодными и слегка приоткрытыми. — Пей, — приказал он мягко, но с неоспоримой властью в голосе. — Всего глоток. Не для силы. Не для вечности. Для правды. Капля коснулась ее губ. И случилось чудо — она не растеклась. Она словно впиталась, просочилась сквозь кожу, растворилась, как живой чернильный клубок. Юки вздрогнула всем телом. Ее веки затрепетали. Канаме не отнимал руки. Он закрыл глаза, и его концентрация стала почти осязаемой. Он не просто давал ей свою кровь. Он направлял ее. Использовал свою силу, свою древнюю связь с ней, как проводник. Его кровь стала скальпелем в хирургии памяти — не грубым, а невероятно точным. Она не ломала материнское заклятье Джури Куран, которое навсегда запечатало вампирскую сущность Юки, сохранив в ней человеческое ядро. Нет. Она обходила его. Она просачивалась по самым тонким, забытым каналам памяти, туда, куда заклятье не дотянулось — к эмоциям, к образам, к чувствам. И воспоминания хлынули. Не как чужая сила, ломающая волю. Как ее собственные сны, наконец-то обретшие форму, цвет и смысл. Она увидела не снег, а иней, алый от отражения пожара. Услышала не крики, а тихий, прерывистый шепот матери, ласкающей ее волосы: «Живи, моя девочка… живи ради нас… забудь эту ночь… будь счастливой…» Почувствовала не боль, а теплые, последние объятия отца, пахнущие лесом и сталью. И увидела его — не величественного Канаме-семпая, а мальчика. Мальчика с ее глазами, полными таких взрослых слез и такой недетской решимости, что ее сердце сжалось. Он смотрел на нее, на окровавленную, плачущую сестренку, и в его взгляде была не жалость, а клятва. Безмолвная, страшная клятва старшего брата: «Я спрячу тебя. Я возьму твою боль. Я стану твоим кошмаром, если нужно. Но ты будешь жить. Ты будешь человеком. Ты будешь счастлива. Забудь… забудь меня… забудь все…» Она вспомнила свою истинную сущность — не через жажду крови или силу, а через любовь. Любовь родителей, отдавших за нее жизни. Любовь брата, пожертвовавшего своим покоем, взявшего на себя груз вины и одиночества. Она была чистокровной вампирской принцессой по крови, но человеком по духу и судьбе, запечатанной материнской жертвой. И это знание не сделало ее монстром. Оно сделало ее цельной. Ее глаза открылись. Они не горели вампирским огнем. Они были полны слез. Слез горя, благодарности, освобождения и бесконечной, щемящей нежности. Она смотрела на Канаме, склонившегося над ней, и видела не объект детской влюбленности. Она видела героя. Трагического, одинокого, согнувшегося под непосильной ношей, но не сломавшегося. Видела брата. — Канаме… — ее голос был хриплым от пережитых эмоций. — Брат… И в этот самый миг, с ледяным ужасом в сердце, увиденное с верхнего этажа интерпретировал Зеро. Он видел его склоненную фигуру, ее бледное лицо, его запястье у ее губ. Его разум, заточенный на охоту, на ненависть, на боль предательства, выдал единственный верный для него вывод: Он делится с ней кровью. Он делает ее вампиром. «Кровавая Роза» оказалась в его руке. Палец на спуске. Его мир сузился до перекрестия прицела и спины вампира, похитившего у него все. Выстрел так и не раздался. Юки, еще не оправившись от потока памяти, двинулась. Ее тело отреагировало не на скорость вампира, а на инстинкт. Инстинкт защитить того, кто только что вернул ей саму себя. Она бросилась вперед, встала между стволом и Канаме. Не как героиня. Как сестра. — ОН МОЙ БРАТ! Ее крик пронзил ночь. Она смотрела на Зеро, и в ее глазах, полных слез от только что пережитого, была не только правда, но и мучительная жалость к нему. К его боли, которую она так долго не хотела видеть. — Прости… Прости меня, Зеро… за все… Силы оставили ее. Она пошатнулась. И сильные руки поймали ее, прижали к холодной груди. Не в порыве страсти. В порыве защиты. Братской. Канаме поднял взгляд на Зеро. На того, кого на самом деле любила его сестра. Он развернулся и ушел в ночь, неся Юки, унося с собой груз развенчанной иллюзии.       Правда обрушилась на Юки не лавиной, а медленно, как восход после долгой, страшной ночи. Она вспомнила все. Любовь родителей. Их жертву. Его жертву — Канаме, взявшего на себя вину, одиночество и ее забытье, лишь бы она жила. Она была чистокровной вампирской принцессой. Но заклятье матери, жертва ее жизни, навсегда изменило ее суть. Она могла помнить. Она могла чувствовать силу в жилах. Но превращение было невозможно. Мать навсегда запечатала в ней человеческое начало, заплатив за это всем. Юки была мостом между мирами, но принадлежала миру людей. И ее сердце… ее сердце всегда знало правду. Оно ныло не по Канаме. Оно разрывалось, когда она видела боль в аметистовых глазах Зеро. Оно замирало, когда он был в опасности. Любовь к Канаме была благодарностью, привязанностью, тоской по корням. А то, что она чувствовала к Зеро… это было что-то живое, жгучее, болезненное и прекрасное. Это было выбором. Выбором человека, а не эхом прошлого. Она нашла его на старом стрельбище. Он расстреливал мишени с пугающей, монотонной яростью, будто пытался убить в них свои демоны. Она подошла тихо. Он услышал, но не обернулся. — Я все помню, — сказала она. Голос ее был тихим, но твердым. — Поздравляю. Иди к своему братцу, — его голос был ледяным, но в нем дрожала сдерживаемая буря. — Нет. Я пришла к тебе. Чтобы сказать, что была слепа и глупа. Я принимала благодарность за любовь. А настоящую любовь… принимала как должное. Он резко обернулся. В его глазах бушевали боль и неверие. — Это жалость? Из-за того, что он тебе брат? — Это правда, — она сделала шаг вперед, не боясь его гнева, его боли. — Когда я очнулась там, на крыше, и увидела тебя с пистолетом… мой первый ужас был не за него, Зеро. Мой первый ужас был за тебя. За то, что сломаешься. Я боялась потерять не брата. Я боялась потерять тебя. Потому что ты… ты мое настоящее. Ты моя сложная, колючая, тяжелая и единственно верная реальность. Слезы текли по ее лицу, но она не отводила взгляда. — Я десять лет думала, что люблю его. А на самом деле я просто тосковала по дому, которого не помнила. — ее голос дрогнул, — И я поняла, что мой дом — это там, где ты. Даже если этот дом — поле боя. Даже если его стены — это твои сомнения, а крыша — твоя боль. Потому что с тобой я чувствую. Все. И эту любовь… я выбираю. Осознанно. Сегодня. Тебя. Он стоял, сжимая пистолет, и его крепкое, привыкшее к сдержанности тело дрожало от напряжения. Все барьеры, все стены рушились под напором ее слов, ее слез, ее правды. — Ты… уверена? — выдавил он, и в его голосе прозвучала та самая, давно похороненная надежда, хрупкая, как первый лед. — Никогда не была так уверена ни в чем, — прошептала она. И тогда он сдался. Пистолет со звоном упал на землю. Он закрыл расстояние между ними одним шагом. Его руки, сильные и грубые, обвили ее, прижали к себе так крепко, будто хотел вдавить в самое сердце, спрятать от всего мира. Их губы встретились. Этот поцелуй не был нежным. Он был живым. Соленым от ее слез и, возможно, от одной-единственной, вырвавшейся на свободу слезы, скатившейся по его щеке. Горьким от всех лет непонимания, боли, ревности. И бесконечно сладким от обретенной, выстраданной, наконец-то взаимной правды. В этом поцелуе не было вампиров и охотников. Были просто юноша и девушка, нашедшие друг друга сквозь хаос лжи, боли и древних проклятий. И выбравшие друг друга. Навсегда. А где-то в тени, наблюдая за ними с холодной, но спокойной грустью, стоял Канаме. Он видел, как его сестра наконец обрела свое счастье. И в его вишневых глазах, отражавших лунный свет, была не потеря. Было освобождение. От тяжелой лжи. От непосильной ноши ложных надежд. Теперь он мог быть просто братом. И охранять ее счастье — даже если оно было в руках охотника. Потому что это был ее выбор. И его долг — уважать его. Всегда.

I'll also show you a sweet dream next night...