you'll always be my baby

Физическая усталость сдавливает грудь, плечи, спину, кажется, что все тело бьется в агонии, оповещая, что еще чуть-чуть — и оно больше не сможет функционировать как раньше. Боль сливается с тяжестью, дрожь от усталости бьет все чаще, в висках отстукивается бешеный ритм. Но Чонгук продолжает отрабатывать удары на груше, умываясь собственным потом, вздыхая с отчаянием после каждой связки, что вышла как-то не так. И судя по настрою, останавливаться он и не собирается. Все уже давно разошлись, попросив его не задерживаться допоздна, на что он лишь небрежно кивнул и закрылся в зале, выбивая все душевные проблемы физически. Боль в теле вылечить легче, чем ту, что засела в голове. Ссора с Юнги выбила его из колеи, как бы он не пытался доказать себе обратное. Не будь так, он бы уже лежал в обнимку с ним, накрывшись большим одеялом, слушая его сонное бормотание и медленно проваливаясь в тихий, безмятежный сон. Юнги тоже не поехал домой — остался в студии, ломая спину на маленьком диване, глядя в пустую стену и пережевывая в голове в сотый раз только еще больше расстраивающие, отягчающие и без того сложную жизнь мысли. Он тоже устал. Как же люди все-таки глупы, понимает он и идет в зал, откуда уже битый час идет ненавязчивая музыка вперемешку со скрипом кроссовок и глухими ударами. Третья насквозь промокшая кофта летит в стену — возможно, пора заканчивать. Чонгук идет в душ, надеясь снять напряжение в теле, которое он же и создал, но это не так просто, как казалось изначально. Юнги сидит прислонившись спиной к стенке и очень ждет Чонгука, опечаленно глядя на запотевшие зеркала, боксерские перчатки, бинты и кучу пластырей, некоторые из них окровавлены. — Хен? — Чонгук выходит из душевой, прислонив к обнаженной груди полотенце и говорит еле слышно. Сердце начинает биться, словно он снова тренируется, как же ему хочется, чтобы оно прекратило — слишком громко, он не может расслышать, что говорит хен. — Почему ты не дома? — Потому что ты не дома, — Юнги подходит, словно к дикому зверьку и тянет руки для таких необходимых в два часа ночи объятий, умоляя, чтобы он не оттолкнул, не сказал того, о чем потом будут жалеть они оба. Чонгук роняет полотенце, прикрывает глаза и дает накрыть себя большими, теплыми как вата объятиями, на секунду чувствуя себя снова маленьким, но амбициозным пятнадцатилетним мальчиком, который боится всего нового в этой большой, страшной жизни. Юнги долго не отпускает его, закусывая губу до боли, чтобы не заплакать, ему нельзя, нет. Чонгук наконец-то обнимает его в ответ, трепетно притягивая к себе и целуя в висок. Слова здесь будто не нужны вовсе, они разговаривают и без них. — Наша ссора кажется такой глупой сейчас, — Чонгук выводит на коленке Юнги что-то известное только ему, горько вздыхая. Тело ноет даже после неглубоких вздохов, и как бы он не старался этого не показывать, Юнги это видит. — Главное — наши выводы, малыш, — Юнги едва ощутимо проводит кончиками пальцев по его спине, целуя после, на что Чонгук весь извивается и беззвучно хихикает. Липковатые, но вместе с тем почти неосязаемые, бархатные поцелуи расплываются по выпирающим косточкам шеи, лопаткам, ребрам, всем родинкам и шрамам, оставляя за собой тысячи мурашек, мелкую дрожь и слабые, неконтролируемые слезы усталости. Чонгук выглядит таким уязвимым сейчас, что Юнги не может не хотеть укутать каждую клеточку его тела и спрятать в своем сердце от несправедливостей жизни. — Я сделаю все, чтобы тебя не обидели, Чонгукки, — Юнги переплетает их пальцы, пока Чонгук кладет голову на его плечо, чувствуя как тело волнами начинает отходить от нечеловеческой нагрузки. — А если это буду я, ты дашь мне в нос, — Чонгук хмурится, а Юнги показывает на боксерские перчатки, улыбаясь от тепла в груди, когда Чонгук заливается смехом и лишь чмокает его в этот самый нос. — Твой бейбик никогда не сможет ударить тебя, — Чонгук устраивается поудобнее, прикрывая глаза и почти полностью ложась на Юнги, встать теперь сил просто нет. — Даже если я попрошу? — Юнги усмехается, а Чонгук робеет, не сдерживая смущенной улыбки и лишь пожимая плечами, оставляя ответ на волю его фантазии. — Лучше расскажи мне что-нибудь, — Чонгук сонно шепчет в самое ухо, почти засыпая, игнорируя жжение всех существующих в его теле мышц. — Сказку? — Чонгук бы обязательно шутливо пнул или хлопнул его по плечу, но сейчас ему просто хочется как можно скорее заснуть под привычный мелодичный голос хена. — Жили-были… Юнги рассказывает какую-то детскую странную присказку, с которой они вместе смеялись, называя глупой и бессмысленной. Забавно и старательно отыгрывает все роли, заставляя Чонгука то и дело смеяться и комментировать его актерские способности, застенчиво подыгрывая и забывая о том, что уже три утра, а они лежат на полу спортзала и ведут себя как дети, насмехаясь над сказками. Засыпают в обнимку, так и не найдя сил, чтобы лечь хотя бы на диван — слишком вымотаны морально и физически. Кофты Чонгука кажутся лучшим одеялом, а перчатки — идеальной подушкой. Возможно, утром их найдет зашедший в зал Намджун и скажет, что они дурачки, но какая разница. Главное, что они рядом. Остальное — просто неважно.