Самая страшная тайна

Тёма слабо помнит, как его заботливо мыли в горячей воде, как вытирали, укутывали в теплый халат, как кормили чем-то, поили водой и чаем. Хорошо помнит движения резинового члена в заднице и жаркие поцелуи, скользящие по телу руки, яркий пряный запах чужого возбуждения. Помнит, что было хорошо, намного лучше, чем раньше, почти идеально, но всё-таки недостаточно. Очень хорошо помнит, как дрожал и чуть не рыдал, уткнувшись лбом в твердую грудь, кончая в очередной раз на искусственном члене, сжимась на нём чуть не до судорог - уже не хотелось ничего, только спокойствия и удовлетворения, только чтобы это всё прекратилось наконец-то, чтобы тело успокоилось. Потом его поили чем-то травяным и тёплым, и Артёма наконец-то заклонило в сон по-настоящему, а не от того, что в его организме перегруз от очередного оргазма. Мысли о том, что всё это с ним делает полковник Лебедев Артём заталкивает подальше и поглубже, только с губ иногда срывается взявшееся откуда-то “Валь...”, подтверждая, что Тёма не совсем в отключке. Утром было тепло, удобно в кольце чужих рук, и возбуждение, мигом разлившееся по телу, уже не было таким болезненным, до тошноты острым - оно просто было, не выкручивало, не отключало разум. Стало легче. Всё ещё хотелось упасть грудью на постель и подставить текущую задницу под крепкий член, но это уже не было жизненной необходимостью. Жизненной необходимостью было решить, что теперь делать. Утренний серый свет заливает пространство чужой спальни, чужой кровати, в затылок размеренно и тепло дышит тот самый охренительный и заботливый альфа, как, блять, из девчачьих романов, и у Артёма в голове ни одной связной мысли. Разве что - раз ему полегчало, то, наверное, можно уже сожрать свои новые таблетки. А потом, трезво соображая и не распространяя вокруг никаких блядских запахов, поговорить с полковником. Определенно надо поблагодарить и извиниться. Артём неловко и неохотно выкручивается из-под горячей тяжелой руки, едва доползая до края широкой кровати - тело награждает его новым сладостно-тяжелым спазмом, отчего он чуть не валится на пол, отчаянно заскулив. - Если ты долго сидел на подавителях, так быстро тебя не отпустит, - раздается из-за спины спокойный и совершенно не сонный голос. - А вы охуенно хорошо разбираетесь, я смотрю, - огрызается Артём, подтягивая колени в груди, желая только, блять, от всего нахрен мира закрыться. - Я работаю с людьми, зачастую в нештатных ситуациях, - туманно отзывается Лебедев. - Я просто знаю, что нужно делать. И тебе, например, стоило обратиться к врачу. Детоксикация - процесс непредсказуемый и довольно опасный. - Ага, блять, - бурчит Тёма в матрас, сжимая пальцами простынь и надеясь, что это тянущее, горячее чувство, выкручивающее попеременно все мышцы, наконец-то отступит. Хрен там: по внутренней стороне бедер снова влажно стекает смазка, забивая комнату одурящим запахом, сердце частит, сбивая дыхание, а натруженная за вчерашний день дырка жадно пульсирует, явно желая сжаться вокруг чего-нибудь горячего и твёрдого. Думай головой, а не жопой, - напоминает себе Тёма, переводя дыхание и с огромным трудом заставляя себя сесть. Голова кружится, теплый воздух в комнате неприятно холодит разгоряченную кожу, и, блять, охуенно легче становится, когда Лебедев оказывается за спиной и кладёт руку Тёме на живот, мягко, но настойчиво прижимая его спиной к своей груди. Это пиздецки нечестно, что Тёме дышать становится легче. - Не надо, - срывающимся голосом просит Артём, и до того это беспомощно и жалобно звучит, что самому становится противно. - Валентин Юрич, пустите… - Успокойся, - осаживает Лебедев, мягко удерживая дёрнувшегося Тёму. - Артём, я не трахнул тебя, когда ты царапал мне спину и умолял об этом, думаешь я стану это делать сейчас? Тёма успокаивается немного, замирает, позволяя себе расслабиться в чужих руках. - Я не привык оставлять начатое на полпути, - очень мягко произносит Валентин, поглаживая Тёму по груди и по животу. - Тебе нужна помощь и тебе нужен врач. Не спорь со мной, Артём. У него такой тон… завораживающий. Чувствуется, что приказы товарищ полковник раздавать умел, и позицию свою объяснять тоже умел. Тёма умел только спорить с матом через слово, и сейчас это не кажется уместным. - Я в душ хочу… - бормочет он, не придумав, что ещё ответить. Вымыться хотелось дико - кожа казалась липкой от пота, а ещё хотелось пахнуть чем-то нормальным, каким-нибудь гелем для душа, дезодорантом, а не вот этим вот, чем Тёма пах конкретно сейчас. Лебедеву, правда, явно нравится, он носом в волосы зарывается и дышит размеренно, глубоко, продолжая Тёму гладить, чуть задевая чувствительные соски. - Иди, - мгновенно соглашается Валентин, убирая руки. - Только не глотай свои таблетки, я тебя прошу. Не то наверняка окажется, что все прошедшие сутки ты мучился зря. План, вообще-то, был именно такой, но то как Лебедев это произносит, заставляет Тёму трижды подумать, пока он тащит свою многострадальную задницу в душ.

***

Артёма лихорадит весь день, но он хотя бы остаётся в сознании, отвечает, когда Валентин с ним заговаривает, чтобы проверить его состояние. Есть он не хочет, так что Валентин наскоро варит куриный бульон, вливая в него по чашке каждую пару часов, меряет ему температуру, считает пульс и старается не отходить надолго - Артём всё равно тянется за ним, стоит отлучиться хоть на час, чтобы по телефону решить безотлагательные рабочие вопросы. Дрожит, кутаясь в тёплый халат, смотрит отчаянно, всем своим видом пытаясь сказать - я не хочу здесь быть, но просто не могу. Валентин тогда подхватывает все нужные бумаги, прижимает телефон к уху плечом, и, обняв Тёму за плечи, уводит его обратно в спальню, раскладывая документы по постели, пока Тёма устраивает голову у него на бедре, прикрывая глаза. Точно - щенок дворовый, лохматый и наглый. Когда силы есть - огрызается, хамит, смотрит сердито, словно Валентин хоть как-то виноват в том, что с ним происходит. Хотя, наверное, косвенно виноват, раз Артёму раньше не приходилось квартиру с альфой делить. А потом вдруг смотрит благодарно и виновато, выхлебав очередную чашку бульона, согревшись, примостившись под бок так, чтобы чужим запахом окутывало, и затихает, обхватив себя руками, стараясь отгородиться от всего. Ближе к вечеру его снова накрывает и он упрямо пытается справиться сам - Валентин, вернувшись в спальню, обнаруживает его уткнувшимся носом в подушку, с вскинутыми бёдрами, и он явно себя не жалеет, грубо и наверняка болезненно толкая искусственный член внутрь. Дурак, - первая мысль, мелькнувшая вместе с желанием отвесить бестолковому паршивцу крепкий подзатыльник. Вторая мысль уже о том, что дурак - потому что молодой совсем, испуганный, и что с собой делать не знает. И подзатыльником делу не поможешь, да и рука не поднимется. Потом может, когда оба в здравом уме будут, а сейчас Валентин только проходит в спальню, останавливаясь позади замершего, нервно всхлипывающего омеги, убирает его руку, поглаживая гладкую кожу ягодиц. Вминает невольно пальцы в упругую задницу, придерживая Артёма, чтобы не вздумал двинуться, вытаскивает игрушку, откладывая на кровать, как завороженный смотрит на маняще раскрытую красноватую дырку, повторяя про себя чёртову таблицу умножения - это единственное, что вообще удается вспомнить. - Валентин Юрич… - задушенно хрипит Тёма, подаваясь бёдрами на прикосновения пальцев. - Да я бы сам… Но не просит не трогать, не просит уйти, так что Валентин особо не обращает внимания на его слова. - Ты себя так покалечишь, дурной, - откликается Лебедев через минуту, мягко погружая пальцы в разработанную дырку. - Мало, - жалобно выдыхает Тёма, выгнувшись сильнее, подставляясь. - Тебе хватит, - отрезает Лебедев, забираясь на постель, садясь поудобнее, прежде чем прильнуть к влажному мягкому входу губами. Артём взвывает как сирена, когда Валентин толкается языком внутрь, раздвигая ягодицы ладонями и негромко голодно урча от удовольствия - Артём вкусный, охренительный, идеальный. Его хочется себе - то ли от того, что Валентин всегда питал слабость к лохматым дворовым щенкам, то ли от того, как идеально ощущается в руках, как мгновенно подстраивается, чувственно откликаясь на ласку - стонами, переставшими быть вымученными и наполнившимися удовольствием, движениями бёдер, теперь уже плавными и мягкими, тяжёлым дыханием. Валентин вылизывает его долго, просто не может остановиться, насытиться эмоциями, запахом, ощущением нежной плоти под губами. Иногда толкается внутрь пальцами и гладит простату, вбирая в рот поджавшиеся яички и проводя губами по члену, потом сменяет пальцы языком, обнимая ладонью возбужденную плоть, неторопливо надрачивая - неспешность Тёму сводит с ума и он подвывает, кончая раз за разом - под ним вся простынь уже мокрая от спермы и смазки, его трясёт, он повторяет судорожно “Валь… Валентин Юрич... ”, в конце концов медленно заваливаясь на бок, окидывая Валентина дурным счастливым взглядом с некоторой толикой осмысленности. Но несмотря на эту осмысленность он всё равно тянется за поцелуем, подаётся под руки - видно, что ласкаться ему нравится, нравится, когда губы влажно дразнят соски, и от поцелуев под рёбрами он тоже сладко вздыхает, выгибаясь. Но слаще всего стонет, зарываясь пальцами в волосы, когда губы смыкаются в поцелуе, когда Валентин вылизывает его горячий рот, подминая под себя, почти отпуская свой контроль - ловит себя на том, что прижимается пахом к текущей заднице, коротко толкаясь вперед, заставляя Артёма блаженно поскуливать, и отстраняется, приподнимается, жмурясь до искр под веками. Артём достаточно уже в себе, чтобы понять причину, потому не тянет обратно, не останавливает, когда Валентин рывком поднимается с постели. - Хотите… хочешь я тебе отсосу? - неуверенно предлагает этот невероятный пацан, глядя на Валентина влажными, ещё дурными от удовольствия глазами. - Или хоть подрочу… - Лучше не надо, - Лебедев качает головой, нащупывая на столе сигареты и закуривая против всех собственных правил насчет курения в доме. Стоит дать себе малейшую поблажку и он чувствует - сорвется.