Нефритовые Тигры

Тепло. Цзян Чэну было тепло. Странное ощущение — такое знакомое, желанное, притягательное, но давно забытое в ворохе неизменного в своей сути одиночества. Зимой в Юнь Мэне было скорее прохладно, чем по-настоящему холодно — снег опускался крупными хлопьями с молочного, словно закрытого густым туманом неба, и окружающее пространство со всеми его жителями, домиками и росписью увядших лотосов казалось мирно спящим, но никак не смертельно промёрзшим. В отличие от самого Цзян Чэна, что чувствовал скованность льда на своём теле, как вполне себе что-то реальное. Что-то, что пронизывало острыми шипами изнутри. Одиночество. Мужчина медленно разлепил веки. Скромная комната родного жилища семейства Цзян была погружена в непроглядный мрак, в центре которого, прямо над головой мужчины вспыхнули большие глаза, отражающие не видимый человеческому зрению свет. Они не были яркими, как огни, но не смотря на тёмную радужку все равно сильно контрастировали с окружающим пространством. Мужчина невольно дернулся, дезориентированный и испуганный, но вес чужого тела намертво припечатал его к скрипнувшей от движения кровати. Лань Хуань над ним шумно выдохнул ворох не пара, а едва ли не дыма — густое белое полотно на секунду затмило глаза, обдавая лицо Цзян Чэна волной горячего воздуха. Сорванным голосом Вань Инь зашептал: — Лань Хуань? Что ты делаешь? Оборотень тихо, но довольно запыхтел. Чужой жар, проникающий даже через слой одеяла, стал ощущаться Вань Инем в полной мере — продрогшее с резким перепадом температур тело охотно перестало дергаться, позволяя окутать, подчинить, разнежить. Изо рта мужчины вырвалось точно такое же, густое облачко пара вместе с чередой судорожных хрипов. Эта ночь оказалась ужасно холодной. Мужчины договорились, что будут спать порознь, дабы избежать нежелательных для Цзян Чэна эксцессов. Все же, после пояснений Лань Хуаня об особенностях натуры оборотней, Вань Иню стало откровенно тошно. Тошно от того, что столь, на первый взгляд, теплый, добрый и спокойный человек оказался просто ведом каким-то звериным инстинктом. Его влечение было сродни оскорблению, такому едкому и всеобъемлющему, что Вань Инь, ложась спать, цедил сквозь зубы бесконечное «Никогда более не позволю себе быть таким наивным». Выстроенная цепочка образов и мыслей о том, что он останется навечно одинок и не любим по-настоящему (а не через призму каких-то чертовых запахов!) неприятной шероховатой поверхностью отдавалась где-то в глотке. Всю свою сознательную жизнь он предполагал, что создан в роли кого-то вроде тех же собак, которых так лелеял и обучал. Сторожевой пёс двадцати трёх лет от роду, предназначение которого только лишь в одном — оберегать крохи своей семьи, что уцелели в пожаре. Никогда не жениться, никогда не посвящать себя какому-либо другому делу, кроме уже привычного и «предзнаменованного». Пусть и Ян Ли не нужна была реальная защита, ведь она успешно справлялась с чередой совершенно неуместных ухажёров, но грозный вид Цзян Чэна отгонял особенно настойчивых, и в этом определенно был какой-то смысл. Одинокий, суровый смысл запертого навек в ледяных тисках сердца. Лань Хуань был для Вань Иня как глоток свежего, теплого воздуха. Как призрачная надежда на что-то большее, кроме совершенно неуместной самоцели, которую Цзян Чэн для себя выстроил, совершенно позабыв о чем-то ином. Зрелый, мягкий, спокойный и статный — даже своей навязчивостью в виде прикосновений, кратких взглядов и слов, он был словно что-то небесное, что-то эфемерное. Нереальное. Что уж говорить о его истиной сущности — Вань Инь никогда бы не поверил в существование создания столь терпеливого и прекрасного. Но привязанность, основанная на звериных инстинктах — это не привязанность, а всего лишь зависимое поведение. Собаки верны тебе до тех пор, пока ты кормишь их и показываешь, кто тут главный. Тигр склонил вперед голову и потёрся влажным носом о щеку человека, скользнул вниз, на подбородок и шею, выдохнул шумно. Массивный, большой, теплый — Вань Инь невольно поднял руки и обхватил пушистые бока, собирая под пальцами длинные пряди. — Мы же договорились. — Цзян Чэн хмурится, сжимает шерсть и ощущает, как она тут же оборачивается белоснежной тканью чужих нижних одежд. Лань Си Чэнь возвышается над ним, смотрит со снисходительной улыбкой, и глаза всё так же бликуют в абсолютной темноте. — Я услышал, как ты дрожишь. Ты не должен мёрзнуть, пока я рядом. Вань Инь крайне выразительно фыркает и чуть поворачивает голову, чтобы вместе с тем отвести свой взгляд от чужого лица. Лань Хуань красив. Даже в такой темноте, где черты лица проглядываются лишь основными линиями — красив, утончен, совершенно не по-звериному человечен, несмотря на сущность души. Страшно признаться, страшно осознать, но эта красота пленяет настолько, что хочется отдаться. Вот так вот просто, лишь за один пронизывающий взгляд. — Значит, решил согреть меня? — слова даются с трудом, Цзян Чэн сглатывает, пытается совладать с самим собой, ведь сердце бьётся в груди слишком быстро, раззадоренное чужим всеобъемлющим теплом. — Это тоже твой кодекс? Коль нравится запах человека — согревай его в ночи, даже если он против? Вань Инь невыносим настолько, что ему отвратно от самого себя. Он дергается, с силой переворачивается на бок, норовясь скинуть оборотня, и скрещивает руки на груди, пытаясь сохранить тепло, что ему подарили, глубоко внутри себя. Настолько глубоко, чтобы этого хватило на бесконечное одинокое странствие. Но этого мало. Он сам знает, что этого мало, что вся его упрямая спесь лишь порождение собственных зажимов, иллюзий, боли и слёз, которым так и не было выхода. Он знает, он понимает, но он ничего не может с этим сделать. А вот Лань Хуань может. Одной лишь своей аурой. — Вань Инь. — Нефрит обхватывает чужие плечи, переворачивает человека обратно на спину, не прикладывая большой силы — одного лишь его давящего мускусного запаха достаточно для того, чтобы даже нехотя, Цзян Чэн поддался. Поддался, распахнул глаза, приоткрыв рот, и утонул в полном нежности поцелуе. Лань Си Чэнь всегда с ним такой. Понимающий, покладистый, но настойчивый — ластится всегда и всюду, привязчивое животное, просто чтобы дарить тепло и почувствовать его в ответ. Цзян Чэн снова вскидывает руки, ведет по бокам оборотня вверх, чтобы коснуться ключиц и погладить пальцами шею. Сладость и мягкость поцелуя пленит, как и окутавший человека запах хищника, что тут же поддаётся навстречу незатейливым ласкам с удовлетворенным благоговением. Вань Инь цепляется пальцами за линию чужого подбородка, тычет в губы и Лань Хуань рефлекторно ловит их зубами, прикусывая и облизывая подушечки пальцев. Цзян Чэн безнадежно стонет от этого ощущения, ощущая себя совершенно пропащим. Даже если дело в одном лишь запахе, подобная нежность манит. Манит, притягивает, завлекает, как огонь, безнадежно покинутого, одинокого мотылька. И Вань Инь чувствует себя им — тем самым мотыльком, которому вот-вот опалит его хрупкие крылья. Словно в ответ на эти мысли, оборотень выпускает из плена зубов пальцы мужчины, напоследок кратко лизнув кожу и тяжело выдыхает: — Дело не только в запахе. — Разве? Лань Хуань хмыкает, заваливается на бок, обхватывая на секунду растерявшегося Цзян Чэна поперёк груди и пристраивает подбородок на его плече. — Запах не обязывает к выбору партнера. Мы всегда можем воспротивиться, если нас что-то не устраивает. — Нефрит водит носом по шее мужчины, от чего Вань Инь, не в силах пошевелиться, может лишь тяжело сглатывать и ловить ворох мурашек. -…значит тебя всё…устраивает? — голос предательски дрожит, выдаёт волны уже не тепла, но жара, что скомкано оседают в низинах живота. Цзян Чэну кажется, что он слышит довольное хмыкание оборотня — тот медленно трётся о чужое бедро, и нечто крепкое, налитое кровью упирается в человека, выдавая все свои возможные и невозможные намерения. Нефрит хотел его. Постоянно. В любое время, с любыми последствиями. Хотел его, любил его, тянулся к нему, но Цзян Чэну этого всегда было мало. — Я полюбил тебя. И я буду согревать тебя, даже если ты того не хочешь. — Лань Хуань тяжело выдыхает с довольным пыхтением, окончательно захоронив лицо в изгибе плеча человека. Вань Иню страшно повернуть голову и он лишь чувствует, как мягкость макушки чужих волос сменилась мягкостью белоснежного меха, но лишь на мгновение. Волны жара отступают вместе с тем, как Нефрит перестает тереться о бедро и ёрзать, позволяя Цзян Чэну наконец выдохнуть. Может, дело действительно не в одном лишь запахе? Окутанный теплом, заботой и нежностью в холодном мраке, Цзян Чэн очень хотел на это надеяться. Где-то там, в поросшей сталагмитами глубине своего сердца.