Нефритовые Тигры

“ — У тебя его глаза. И его запах. — Как звали этого человека? — Цзян Фэн Мянь. “ Цзян Чэн зажмуривается и вздрагивает, обхватывая себя руками за плечи. Сделать шаг навстречу холодным потокам воды легко, но попадая на свежую рану, целительная влага жжёт огнём тысячи факелов, заставляя яростно зашипеть и отступить. — Что ты там сказал? Если омыться в этом горном источнике, то можно обрести просветление и заживить любые раны? По ощущениям эта вода — яд, не иначе! Вань Инь оборачивается, желая взглянуть на оборотня, и его глаза мгновенно темнеют. — Эта вода вымывает соли и минералы из здешних горных пород, поэтому может немного щипать. — Лань Хуань болезненно морщится, с небрежностью сбрасывая с себя остатки испорченного одеяния. Цзян Чэн моргает — всё тело оборотня, поджарое, статное — исписано следами от когтей и зубов. Бока, плечи, живот. От мужчины тянется кровавый шлейф, когда он входит в неглубокий каменный резервуар — воды здесь по колено, не более того. — Немного? Да лучше бы я прижёг эту рану раскаленным железом. — Человек закусывает губу и находит в себе силы только на то, чтобы отвернуться. Он не будет извиняться за резкость, как и всегда, но ощущение неправильности собственного гнева захлестывает вместе со знакомым теплом — Нефрит прижимается к его спине своей грудью. Под слоем меха и одежд раны Си Чэня не казались такими множественными и серьёзными. — Если будешь так стоять, то ничего не выйдет. — Замолчи. — Вань Инь сглатывает и прикрывает глаза, чувствуя, как оборотень смыкает свои руки на его животе, чтобы притянуть ближе, удерживая. Си Чэнь тяжело выдыхает — обреченно, устало. Один сильный толчок вперёд и мужчины оказываются прямо под струями падающей со скал воды. Цзян Чэн вскрикивает, практически воет, вцепившись в чужие предплечья на своем животе, пока вода сочится по его открытым ранам, вымывая кровь и проникая в мясо. Рана совсем не глубокая, от неё может даже шрама не остаться — так почему же так больно? Нефрит держит крепко, не позволяя даже шелохнуться в своих стальных объятиях, но ему тоже больно и он не пытается это скрыть — над ухом человека звучит жесткий рык, а зубы касаются волос на затылке. — Терпи. Скоро станет легче. — Слова Лань Хуаня едва различимы, но Цзян Чэн цепляется за них и верит, покорно и бездумно, не предпринимая попыток выскользнуть из объятий. Оборотень ни разу не обманул его и не собирался впредь — через какое-то время боль утихает, оставляя лишь холод воды, что уже не кажется такой ледяной в контрасте с безумно горячим телом оборотня. Вместе с тем, как отступает физическая боль, приходит осознание. Вань Инь ненавидит судьбу. Ненавидит совпадения, случайности, ведущие к чему-то большему, ненавидит предзнаменования и ту отвратительно пахнущую гадалку из его родной деревни, что всегда пронзительно смотрит и качает головой, когда мужчина проходит мимо её ветхого дома. Он ненавидит всё это. Ощущение, что тобой управляют, что у тебя нет выбора. Смириться с ролью одинокого стража старшей сестры, не знающего покоя, было куда проще, чем с тем, что Лань Хуань был предназначен ему по крови без права выбора. Фэнь Мянь, повязанный с Цин Хэн-юнем. Цзян Чэн, повязанный с Лань Хуанем. От отца к сыну — не это ли называется проклятием? — Так ты бываешь еще и диким зверем, о, рассудительный Лань Хуань. — Вань Инь прикрывает глаза, запрокидывая голову и позволяя воде скользить по своему лицу струйками. — Я испугался. — Голос Си Чэня тих, а объятия так же крепки — Я испугался, что дядя убьёт тебя. Вань Инь не скрывает истеричный смешок: — Ох, если верить твоему полоумному старикашке, то упади на меня гора — я был бы цел и невредим, предназначенный твоей тигриной ипостаси. Одного удара от старика было бы достаточно, думаешь? Цзян Чэн знает, что это не правильно — говорить так, думать так, ощущать себя словно запертым в сотню клеток. К тому же, Небожители, сводящие отцов и их сыновей явно не гарантировали неприкосновенность партнеров, иначе Цзян Фэнь Мянь не погиб бы в пожаре. Почему он вообще погиб, если рядом ошивался отец Лань Хуаня? Все эти слова, что Вань Инь говорит — одна большая насмешка, от которой на глазах вот-вот проступят сотни слёз. — Тигр может расколоть череп человека одним ударом. — Лань Хуань шепчет прямо на ухо, от чего Цзян Чэн вздрагивает, широко распахивает глаза, морщится от ощущения пощипывания на глазных яблоках, опускает голову, встряхивается. Си Чэнь слишком добр к нему даже сейчас. — Никогда бы не подумал, что этот ворчливый чёрт — твой дядя. Хотя как по мне все представители твоего клана на одно лицо. И откуда вы такие беретесь? Цзян Чэн чувствует улыбку оборотня затылком — тот хмыкает и ведет головой в сторону, чтобы потереться носом о чужой висок. Все эти движения, вся эта ласка уже настолько привычны для Вань Иня, что, даже несмотря на бурю негодования, обиды, страха и боли осознания неизбежности и глупости бытия, мужчина наслаждается. Какой-то частью себя. Си Чэнь пыхтит и ластится к нему, уже привычно обволакивая массивным комком тепла. Вань Инь сглатывает и скорее инстинктивно, чем по осознанному желанию выпускает предплечья оборотня из хватки своих рук, чтобы погладить кожу, переплести пальцы на своем животе и задать вопрос, мучающий его прямо сейчас: — Почему ты до сих пор не повязал меня? Лань Хуань замирает. — Твоего отца привлек запах моего. Тебя привлек мой запах. Как я понимаю, выбора у нас обоих нет. Чего же ты медлишь? Кажется, впервые за всё время их знакомства Вань Инь чувствует, как дух оборотня поддается его собственному — оседает, как плененный более теплым потоком воздуха холодный туман, приникающий к земле. Если у человека, конечно, вообще был дух, способный тягаться с тем, чем оказались наделены магические существа. Си Чэнь тяжело и долго выдыхает, прежде чем ответить: — Я не мой отец. И ты — не твой. Полосы на груди Вань Иня покрываются пока еще едва заметной темной корочкой. — Так почему я ещё не принадлежу тебе? Или как это у вас называется? Спаривание? Брачный ритуал? Цзян Чэн задорно хмыкает и ощущает затылком, как Нефрит хмурится. Хмурится, скалится в ответ на эти слова — как аура альфы, главы, опасного хищника невольно выплескивается в окружающее пространство, от чего сердце Вань Иня пропускает несколько ударов и расстановка сил меняется. Человек инстинктивно дергается из чужих объятий, высвобождается, поворачивается лицом, делает шаг назад. Угнетающая аура так же резко уходит, когда Лань Хуань выдыхает, прикрывая глаза и переставая скалиться. — Даже обычный зверь не бросается на выбранного партнера сразу. Должно пройти время. — Что, будешь, как твой отец расхаживать вокруг, пока я не умру? — Цзян Чэн даже не замечает, как его голос начинает дрожать откровенным и яростным вызовом. Лань Хуань вскидывает бровь, чувствуя это настроение и невольно поддается на провокацию, более не скованный рамками своего дотошного постоянства и сдержанности: — А ты будешь, как твой — отрицать, пока не умрешь? — оборотень рычит это так яростно, что обескураженный Вань Инь пятится еще на несколько шагов назад. Вокруг становится невообразимо, ужасно душно от ауры альфы и от собственных чувств, клокочущих внутри. Он не знает, из-за чего злится. Из-за того, что его отец был дураком? Из-за того, что сам по себе Цзян Чэн просто не достоин его, Лань Хуаня? Из-за Ци Женя, которому хотелось отрубить его уродскую голову за то, что посмел ранить оборотня? Его оборотня. — Почему ты не повязал меня? Почему твой отец не повязал моего отца? — Потому что ты не хочешь. — Лань Хуань чеканит каждое слово так, словно готов выбить их в камне, — Потому что твой отец тоже не хотел. Вань Инь фыркает и смеётся с таким явным отчаянием, что тигр перед ним обнажает клыки. — Да? И что с того? Судя по твоему брату — ничего не стоит просто нагнуть меня, разве не так? — Прекрати! Цзян Чэн никогда не видел Лань Хуаня таким грозным, яростным, с горящими глазами, в которых читалась жажда, и не ясно чего именно — разорвать человека перед ним на мелкие кусочки или же подчинить своей воле до конца. Этот вид завораживал, пугал, заставлял сердце биться чаще и разгонять кровь по телесным сосудам. Тихо, едва слышно, со слезами, что проступили из глаз, смешиваясь с ручейками воды, Вань Инь произнёс: — У меня есть выбор? Лань Хуань выразительно фыркнул: — Есть. До самого конца. Цзян Чэн знает, что он глупец. Круглый идиот, зациклившийся на одной единственной мысли, упускавший из виду всё остальное, имеющее куда большее значение, чем пресловутая ненависть к предопределению его жизни и места в этом мире. Лань Хуань оберегал его, не требуя взамен принадлежности к нему и его сущности. Лань Хуань знал или чувствовал, что свобода выбора — это то, что для Вань Иня важнее всего, и готов был дать ему это, даже если бы для него самого подобный расклад сулил тоскливое одиночество без возможности достичь желаемого. Цзян Чэн не достоин подобной любви, подобного внимания и привязанности. Как минимум потому, что все это время думал только о себе, не замечая столь очевидных вещей. Он не достоин, целиком и полностью. Но он хочет этой любви, этой привязанности, этой судьбы, навязанной откуда-то извне. Цзян Чэн оказывается впритык к оборотню в несколько широких шагов — в его движениях нет скованности, страха и сомнений. Больше ни капли этих разрушающих, погружающих в себя рассуждений и опасок — мужчина хватает Лань Хуаня за плечо и целует в губы. Впервые он делает это сам, обхватывая партнера за подбородок ладонью, целует жарко, ощущая, как Нефрит отвечает ему с глухим рыком, притягивает ближе, вжимает в себя, вызывая у них обоих недовольное шипение из-за соприкосновения ран с кожей и каплями воды. Иссеченное порезами когтей лицо Лань Хуаня все так же прекрасно и Вань Инь расцеловывает его следом за тем, как заканчивает наслаждаться губами, обвивает руками чужую шею, проглатывает ком из слез. — Сделай меня своим. Не оставляй мне выбора. Пожалуйста. — Шепот выходит надрывным, счастливо-болезненным, и это отрезвляет взбудораженного и дезориентированного оборотня, не ожидавшего такой реакции. Лань Хуань тычется носом в чужую щеку, подбородок и шею, обнимая крепче, пробегается языком по уху в лижущем движении и Вань Инь чувствует, что у Си Чэня совершенно тигриный, шершавый язык. Ощущение кожи к коже на несколько мгновений меняется влажной шерстью, тяжелой и густой под струями ледяной воды, за которой теряется все то же всеобъемлющее тепло. — Только не здесь. У меня всё заледенело. — Цзян Чэн выдыхает это, кажется уже на тигриное ухо, прежде чем слышит тихий, человеческий смех и следом — довольное пыхтение.