Нефритовые Тигры

Лань Хуань ластится к возлюбленному, льнёт к телу, вылизывает шею и плечи, пару раз проходится языком по ране на груди, и Цзян Чэн отпихивает его здоровенную наглую морду: — Снова? Мне же больно. У тебя не язык, а дорожная галька. Вань Инь осторожно проводит ладонями по звериному лбу, чешет уши и скользит на шею. Шерсть оборотня все еще влажная, слипается неравномерными участками, открывая глазам человека следы прошедшей схватки. Даже в полумраке ханьши раны тигра были отлично видны, особенно когда находишься к нему так близко. Со всеми этими отметинами и слипшейся шерстью, под тяжестью которой обнажалась нежно-розовая кожа, Лань Хуань теперь больше походил на дворового кота, попавшего под дождь. Казавшийся объемным в сухом виде весь густой подшерсток безнадежно капитулировал, обнажая истинное положение дел под столь красивой бронёй. Цзян Чэн едва ли мог подавить в себе желание немедленно взять гребень и приняться расчесывать и просушивать это белое безобразие, случившееся после целебных источников. — Тебя следует вытереть и расчесать. Думаю, что в человеческом виде это будет сделать проще, ты не считаешь? Си Чэнь довольно пыхтел, пока его шею ласкали осторожные пальцы, и кажется, даже не думал оборачиваться человеком хотя бы на долю мгновения. Цзян Чэн мог лишь добродушно фыркнуть — Нефрит испытывал от этой ситуации какое-то невозможное удовольствие. Впрочем, Вань Инь был совсем не против. И глядя на довольного, пусть и подбитого суровой схваткой тигра, на собственном лице невольно расплывалась робкая улыбка. Улыбка, что следовала за велением сердца. Улыбка, что появлялась тенью на лице Цзян Чэна каждый раз, как он наблюдал за Лань Хуанем или чувствовал его тепло рядом с собой. Нефрит, вдохновленный выражением лица возлюбленного, тотчас обслюнявил это самое лицо одним мазком большого кошачьего языка. Цзян Чэн не успел даже зажмуриться, поэтому его экспрессия была более чем оправдана: — Ну зачем? Вот что ты делаешь? — он отстранился от тигра и принялся дёргано стирать со своего лица следы слюны, количество которой пусть и не шло ни в какое сравнение с тем, что оставляли на нём собаки, но все же было таким же малоприятным, — Я думал ты займешься со мной своими этими звериными штучками, намертво припечатав к полу, но ты как-то… Ох! Резкий толчок в плечи не оставил Цзян Чэну выбора — он тут же распластался на полу, недоуменно уставившись на Лань Хуаня, теперь опирающегося руками по обе стороны от головы Вань Иня. — А ты хочешь именно так? — чуть осипший голос заклинателя показался незнакомым. Цзян Чэн растерялся, глядя на оборотня снизу вверх, и взгляд цеплялся за все те же отметины от когтей Ци Женя. На морде тигра они выглядели не такими яркими, как на человеческом лице — пусть и нисколько не умаляли красоты Лань Хуаня. Вань Инь явственно осознавал, что хочет провести по ним губами снова, как там, на источниках — расцеловать каждую кровавую отметину. Утешать, исцелять, даже если боли и опасности не было. Человек потянулся к чужому лицу ладонью, касаясь кончиками пальцев щеки, невесомо, ласково поглаживая. Темные волосы Нефрита спадали вниз, но под тяжестью влаги, так же как и шерсть слипались влажными толстыми нитями. Цзян Чэн скользнул ладонью на висок, пропустил сквозь пальцы несколько прядей, отводя их в сторону. Он никогда еще не чувствовал такого желания дарить осторожную нежность кому-то вообще. Не считая, конечно, заботы о старшей сестре, родственные чувства к которой едва ли могли бы сравниться с тем, что Цзян Чэн ощущал сейчас. Внутри него словно что-то сломалось — как плотина, более не удерживающая речные потоки, заполняющие иссохшие земли влагой. А ведь стоило лишь поговорить, раскрыться, не убегать, не сковывать себя невидимыми цепями, что кажется, волочились за ним еще с самого рождения. Свобода сердца была легкой, сладкой, непривычной. Цзян Чэн хотел отдавать то, что так давно требовало выхода, но было запечатано несколькими печатями и от того ощущалось уже как нечто пустое. Позабытый сосуд сердца сочился алой влагой как никогда раньше. — Я бы хотел, чтобы ты сделал это по-своему. — Через непродолжительную паузу произнес Цзян Чэн, искренне веря в собственные слова, — Так, как ты хочешь. В голове Вань Иня было четкое понимание того, что животная натура Лань Хуаня, которая являлась абсолютной, подавлялась многие десятилетия его скромного существования. Как и у его брата. Даже не смотря на более миролюбивый и спокойный нрав Си Чэня — он все еще оставался тигром. Вряд ли в животной составляющей будет столько же нежности, сколько её было в человеческой, даже не смотря на невинные заигрывания в тигрином облике. Вань Инь чувствовал, что был готов к этому. Принять то, что Лань Хуань так старательно подавлял. Оборотень чуть приподнял бровь, инстинктивно качнул головой в сторону ласкающей его ладони и тихо хмыкнул: — Вязка — болезненное мероприятие. Метка может сходить неделями, а в процессе её приобретения ты, скорее всего, потеряешь сознание. Цзян Чэн вспомнил об отметине на шее Вэй Ина, которая разрослась огромной гематомой на пол шеи. Пусть и после произошедшего Ван Цзи ходил за ним, как провинившийся щенок с низко опущенными ушами, на боль от метки У Сянь перестал жаловаться только через два месяца. Даже с учетом того, что этот ритуал был своеобразным обозначением бракосочетания у оборотней — он едва ли стоил того, чтобы мучиться болями и опасностью нагноения раны в следующие несколько месяцев. Заправив еще несколько прядей за ухо Лань Хуаня, Вань Инь выразительно вздохнул: — Ты толкнул меня под ледяной водопад, вода которого по ощущениям разъедала раны, вместо того, чтобы их лечить, но при этом не хочешь, чтобы мне лишний раз было больно от ритуала, на который я уже согласился? — Мужчина чуть приподнялся, оставляя на чужих губах короткий поцелуй, — Да будет так, как должно быть. Даже если это настолько болезненно. Лань Хуань замер за ним и Цзян Чэну показалось, что зрачки его глаз вытянулись, прежде чем он потянулся следом за губами, что так просто покинули его — чтобы завладеть ртом Вань Иня в куда более требовательном и горячем поцелуе. Грудь человека опалило жаром чужой кожи, что не казалась уже такой влажной. Си Чэнь целовал его долго, постепенно опускаясь вниз, накрывая тело Цзян Чэна своим. Вань Инь терялся в уже знакомой неопределенности то влажной шерстью по груди, то человеческим жаром, а оборотень сминал его губы пусть и медленно, но непривычно жестко. Проникал языком в рот, очерчивая зубы и облизывая губы — Вань Инь едва успевал понимать, как именно нужно отвечать, не в силах поймать этот новый, требовательный ритм. В ушах нарастал шум собственной крови — в цзинши становилось жарко, почти на грани удушливости — аура альфы расползалась по помещению и за его пределами невидимым туманом, от которого сознание Цзян Чэна меркло. Под столь чувственными, подчиняющими поцелуями, жара чужого тела и ауры, что пронизывала всё вокруг, Вань Инь стал медленно, но верно терять связь с реальностью, даже несмотря на мгновенно окрепшую от возбуждения плоть. Мужчина самозабвенно застонал, как только Лань Хуань немного освободил его губы и обнял оборотня за плечи, смыкая ладони замком на лопатках. Было хорошо. Чертовски хорошо — тяжесть внизу живота, расползающаяся от нитей тепла, что распускались вниз с груди каждый раз, как Лань Хуань прикусывал губы человека. Быть податливым металлом, что не в силах противостоять жару кузнечного горна было для Вань Иня так же в новинку, как и быть кузнечным молотом, рассыпающим искры. Но он старался. Правда старался — прикусывал чужие губы в ответ неосознанно, не понимая в полной мере, он подчиняется или пытается доминировать. Ощущение абсолютной беззащитности опьяняло — в какой-то момент Цзян Чэн открыл глаза, вдыхая воздух носом, потому что оборотень безжалостно терзал его рот на своих правилах, заставляя задыхаться, и глаза человека стали медленно закатываться, пока веки снова не закрылись. Он даже не понял, что произошло. Губы Нефрита покинули рот — мужчина сделал глубокий вдох, чувствуя влажные поцелуи на щеке, подбородке, у основания уха и ниже. Местечко неподалеку от ярёмной вены словно бы налилось огнём от сбившегося дыхания оборотня. Он несколько раз так же влажно поцеловал кожу, облизал, прихватил зубами — совсем чуть болезненно. А потом горячий участок превратился в источник боли такой силы, что на глазах Цзян Чэна выступили слёзы — ощущение реальности тут же вернулось к нему с первым сильным укусом. Вань Инь готов был поклясться, что в его шею воткнули ржавый нож — от времени и неумелого мастера сделанный с изъянами и выбоинами, которые с каждым движением внутри доставляли чудовищную, невыносимую боль. Лань Хуань методично прогрызал себе путь в его плоти, словно бы хотел добраться до главной жилы, что пропускала через себя литры крови. Ощущение ужаса накрыло Цзян Чэна вместе с распахнувшимися глазами, расширенными зрачками, заполнившими радужку — он не мог двинуться. Руки, что до этого страстно обнимали чужие плечи, дернулись, легли поверх, пытаясь отпихнуть оборотня от себя, но не было никаких возможностей рычага — локти неудобно соскальзывали по полу. Оборотень полностью придавил Вань Иня своим весом, и всё что оставалось человеку — это покорно лежать, принимая свою судьбу. Цзян Чэн не хотел закрывать глаза — всё что он видел, это не систематически меняющийся облик оборотня — черные волосы менялись белой шерстью, а острые тигриные лопатки не менее острыми человеческими. Цзян Чэн не хотел засыпать. Это было так больно, что могло бы исцелить боль глубоко внутри. Боль не материальную, но такую же сильную. Боль от потерь, боль от страхов, боль от глупости. Кажется, прошли целые десятилетия, прежде чем голова оборотня приподнялась и клыки вышли из онемевшей плоти, что низвергала кровавые капли. Цзян Чэн рвано, очень тяжело выдохнул, глядя в высокий потолок помещения помутневшим взглядом. Лань Хуань лизнул рану на его шее практически тут же, размазывая кровь. — Хватит! — мужчина вскрикнул и дернулся, попытавшись спихнуть оборотня, но тот все так же был недвижим. Вань Иню оставалось только хрипло выдыхать, — Хватит. Вот она — цена свободы, верно? Кроваво-красное сердце Вань Иня ломилось в грудную клетку как у птицы, что, наконец, встала на крыло. Мысли не складывались связно, Вань Инь попытался мотнуть головой, но ощущение крайне болезненного натяжения в районе метки сорвало с его губ лишь болезненный стон. Возбуждения как не бывало, а веки медленно закрывались, не смотря на все потуги хозяина справиться со стремительной сонливостью. Лань Хуань прижался к его лбу своим. — Теперь ты мой, Вань Инь. Мужчина глубоко вздохнул, вслушиваясь в эти слова, зажмурился и, повинуясь порыву, преодолевая волны подавляющей усталости, вместе с тянущей болью в шее — рывком приподнялся, извернулся совсем немного, чтобы намертво вцепиться зубами в чужое ухо. В рот попали волосы, мгновением спустя — белая шерсть. Лань Хуань издал недоуменный звук, дернувшись в сторону — Цзян Чэн сжал зубами ухо так сильно, как только мог. Плоть продавилась под нажимом человеческих зубов, металлический привкус осел на языке. Это всегда работало с собаками, чьи уши, благодаря тонкой коже и переплетению сотен тысяч капилляров под ней были самым чувствительным и незащищенным местом. Прикусить за ухо собаку было самым жестоким наказанием, обеспечивающим волны скулежа. Уши тигра такие же нежные, Вань Инь был более чем уверен — нежные, пусть и кожа на них чуть более плотная. Лань Хуань предупреждающе рыкнул, повернул голову чуть в сторону и клацнул зубами возле чужой щеки, но Цзян Чэн лишь сильнее сжал зубы. И пусть у него не было клыков, он не мог рычать как тигр, или даже как собака, а путающиеся мысли не оставляли шанса и на толику разумного объяснения — его намерения должны были быть как на ладони. Потому что Вань Инь делал то, что делал, повинуясь целиком и полностью инстинктам, которых никогда не имел. Не смотря на явный дискомфорт, Лань Хуань в конце концов замер, позволяя возлюбленному столь большую вольность, а Вань Инь отпустил лишь тогда, когда посчитал, что этого достаточно — и рухнул обратно на пол, тяжело дыша. По щеке Лань Хуаня потекла тонкая струйка крови. — Теперь ты тоже… мой. Си Чэнь приподнялся на руках, прищурился, нарочито недовольно глядя на возлюбленного. Аура альфы оставалась всё такой же острой и удушливой, но Цзян Чэн почувствовал заметное облегчение после того, как оборотень отстранился, более не придавливая его своим весом. Прохлада от ветра, скользнувшего через приоткрытые створки ханьши, приятно прошлась по обнаженной груди. Поддернутые волоком дурмана альфы глаза Вань Иня жадно хватались за каждую новую деталь в выражении лица партнера, что неизменно возвышался над ним. Время или близилось к закату, или глаза Вань Иня всё же закрывались — краски вокруг сгущались темными оттенками, оставляя лишь единственный яркий источник в виде глаз оборотня, что подсвечивались в полумраке чудовищным блеском. Губы Си Чэня дернулись вверх, улыбка была незнакомой — нежной, но вместе с тем насмешливой. Оборотень хмыкнул, склонился ниже, опаляя шепотом ухо Вань Иня: — Я ещё не закончил. Что-то коснулось вялого члена Цзян Чэна под облепившей его тканью исподнего — мужчина не видел что, но мог вполне себе закономерно предположить, что это была рука Лань Хуаня. В то время, как сильные пальцы бережно обхватили член, язык оборотня прошёлся по свежей метке — медленно и болезненно. Волна жара всколыхнулась во всем существе Вань Иня и он застонал, чувствуя, как приливает кровь к паху.