Нефритовые Тигры

Ночь была неспокойной — над горными склонами Гусу разрослись тёмные тучи, закрывшие половинку бледной луны. За чередой грома и единожды сверкнувшей молнией хлынула стена дождя — капли быстро стучали по деревянным уступам и крыше ханьши. Лань Хуань открыл глаза с особенно громким раскатом грома, что был словно звук падения небесного дворца на землю смертных — этот звук разбудил бы и мёртвого, но Цзян Чэн под боком оборотня даже не шелохнулся, и лицо его было умиротворённее, чем лицо спящего младенца. Темное пятно со следами от зубов открыто зияло на его шее — яркое, сочное, источающее характерный кровянистый запах. Лань Хуань медленно склонился над спящим мужчиной, прикрыл глаза и вдохнул аромат чужой кожи, чтобы тихо и довольно заурчать. Вид его возлюбленного, драгоценного камня его сердца, был восхитительным, а запах, осевший в пространстве ханьши, приятно туманил рассудок. Что-то наконец-то казалось действительно правильным и важным. Оборотень двинулся, осторожно отстраняясь от Цзян Чэна и выбрался из постели к окну, мягко ступая пушистыми лапами. За приоткрытой створкой творилось нечто невероятное: деревья, цветы и трава ходили ходуном в причудливом танце от порывов ветра, пока их орошало влагой столь сильно, что все они в мгновение покрывались каплями и тянулись вниз к земле, склоняемые бушующей стихией. И в небе, уже не черном, но тёмно-сером всё чаще раздавался сильный грохот. На этот раз Цзян Чэн завозился на кровати, заворчал нечленораздельно и перевернулся на другой бок, прежде чем недовольно, крайне ожесточенно зашипеть: — Ай, ай, ай, ай. Он тут же перевернулся на спину, куда более резвый, чем секунду назад, приложил ладонь к свежей метке и заворчал лишь сильнее, продолжая шипеть, как встревоженный кот. Лань Хуань только длинно, выразительно запыхтел, посмотрев в сторону возлюбленного, прежде чем вновь двинуться к кровати. Стоило ему склониться над Цзян Чэном, как тот фыркнул сонно и хрипло: — Доброе утро? Лань Хуань улыбнулся: — Еще рано, любовь моя. Гром над их головами на мгновение стал похож на протяжный гул. Цзян Чэн вздрогнул, зафырчал сильнее, быстро моргая. — Ты это Небу скажи. Лань Хуань прыснул со смеху и тут же оставил на чужой щеке легкий, игривый поцелуй: — Я ему и говорю. Заставить Цзян Чэна покраснеть за долю секунды — это целая победа. Не то чтобы слишком значимая, но после вчерашнего вечера подобный момент казался особенно важным, трепетным и до одури забавным. — Не неси чепухи. Лань Хуань хмыкнул, увлекая Цзян Чэна в короткий нежный поцелуй, прежде чем отнять его руку от шеи, намереваясь коснуться метки тоже. Цзян Чэн тут же запротестовал: — Лапы убрал. — Это поможет. — Первый мазок языком заставил Цзян Чэна задрожать так сильно, что он почти что готов был выскочить из-под оборотня, уперевшись ладонями в его плечи, что тут же поросли белой шерсткой. Но мазок был мягким, влажным, теплым, далеко не таким привычно жестким, как для тигриного языка. Большая белая морда тигра всё еще была там, где Цзян Чэн её только что увидел, но язык, что сейчас планомерно вылизывал его многострадальную шею, вопреки всем законам мира по ощущениям был совершенно человеческим. Теплым и просто увлажняющим медленно подживающую рану. Тем не менее, ощущение все равно было спорным — острые, пусть и короткие вспышки боли заставляли Цзян Чэна ворчать и хвататься за длинную шерсть на шее оборотня, задаваясь вполне себе логичным вопросом о том, чем же подобное издевательство могло помочь. Гортанные же звуки, что издавал Лань Хуань, закономерным образом наводили на мысли, что здесь только оборотень получает совершенно извращенное удовольствие. Но не то чтобы Цзян Чэн был против. Вскоре язык сместился с метки на лицо — мужчина весь скривился от щекотки и влаги из-за широких мазков: — Эй, целуйся нормально, ну что же ты…умыть меня решил? — Ты против? — Обретшее вновь знакомые человеческие черты лицо показалось невероятно ехидным. -…да. Кажется, утро началось наилучшим образом. Удивительно, но Цзян Чэн чувствовал себя относительно отдохнувшим, даже несмотря на очевидное малое количество сна при всем том путешествии и событиях, что заняли несколько дней. Вернее — он знал, что усталость все еще была на его плечах и в его ногах, а вот эйфория от того, что он мог бы назвать собственным освобождением, давала ему куда больше сил, чем он хотел бы сейчас нести. К тому же, само присутствие оборотня рядом наполняло энергией и теплом, что струилось по коже Цзян Чэна как целительное зелье. Потянувшись вперёд и уклонившись от настойчивого языка, мужчина поцеловал тигра в большой розовый нос — сухой и горячий, такой мягкий и симпатичный, что нельзя было удержаться. Поцеловал и тут же лизнул, делая его более влажным — Лань Хуань зафыркал неоднозначно, дернул головой, будто бы пытался стряхнуть что-то с морды, и Цзян Чэн поцеловал его под носом с правой стороны в мягкий участок, полный длинных, жестких вибрисов. — Ты уверен, что еще не утро? Выглядишь слишком энергичным. Ответом Цзян Чэну послужил краткий, определенно насмешливый рык. Удивительно, как все недомолвки, что царили между мужчинами и всё напряжение, выстроенное Цзян Чэном нерушимой защитной стеной — исчезли, стоило вчера поговорить и наконец, решиться на то, что преподнесла судьба. И пусть Цзян Чэн сопротивлялся до последнего, сдаться оказалось не так уж и плохо, ведь он хотел этого — сдаться. Впервые ему было полностью комфортно от того, что он делал и где был — даже боль от метки казалась благоговением, которое нужно просто переждать. Что, впрочем, не мешало ему ворчать на этот счет — он просто не любил боль. Лань Хуань боднул его головой по груди, и мужчина сдавленно охнул, прежде чем их губы сплелись в совершенно обычном, человеческом поцелуе, который стал плавно перетекать во что-то иное. Цзян Чэн неоднозначно замычал, когда на место гладкого языка во рту оказалось нечто шершавое, агрессивно буравящее себе путь внутрь. Замычал и тут же выдохнул возбужденно, зарываясь пальцами в мех тигра лишь сильнее, гладя и почесывая, куда мог дотянуться, пока их языки переплетались между собой. Это был их первый поцелуй, когда Лань Хуань целовал так — глубоко, властно и нетерпеливо. Ощущение то далеко за пределами нормальности — странное, не понятное, но уже знакомое. Мех и тут же — кожа, волосы, за которые можно потянуть точно так же как за мех. Человеческие губы и вот уже звериный язык касается его губ, и собственный язык сплетается с ним, от чего-то терпким и жестким, как галька. Капли дождя интенсивно барабанили по крыше, создавая приятный фоновый шум, а в помещении стоял запах их тел после вчерашнего удовольствия, но было что-то еще. Что-то тяжелое, тоже знакомое, но ощущающееся много иначе — аура благосклонного, сильного альфы, что мгновенно склонила Цзян Чэна в подходящее настроение. Мужчина тяжело выдохнул, когда поцелуй прервался: — Ты…говорил, что возьмешь меня, когда я отдохну. Лань Хуань тихо, почти недовольно рыкнул. — Ты отдохнул? Цзян Чэн знал, что ответит. — Да. Они оба всё еще голые и нет нужды в лишних движениях, только сбросить одеяло — оборотень потянул его зубами, нестабильно мелькая перед возлюбленным то своей истиной сутью, то человеческой формой. Цзян Чэн застонал, когда бёдер коснулись лапы-ладони, огладили, слегка карябая, и когда к члену прикоснулись губы. Губы и мех, мех и губы — Цзян Чэн вцепился в шерсть на морде оборотня, широко распахнув глаза. Мгновение — Лань Хуань заглатывает его, но даже не сосёт почти, только катает на языке, причмокивая. Еще мгновение, и Цзян Чэн уже трепетно следит за тем, как его плоть то и дело жмётся между рядов здоровенных тигриных клыков. На секунду это вводит в ужас, прежде чем Цзян Чэн заставляет себя расслабиться, и этот всплеск, этот жуткий водоворот чувств делает член лишь крепче — тот торчит призывно, пока его обводит то шершавый язык, то человеческие губы. — Это…странно. — Цзян Чэн бормочет, гладит толи волосы, толи шерстку на большой белой голове, и дышит, дышит глубоко, заполошно. Воздух вокруг словно бы накаляется, становится осязаемым и густым — чтобы вдохнуть полной грудью приходится делать усилие. Ему приятно, ему чертовски приятно и приходится найти в себе смелость, чтобы не кончить через минуту. — Так, нет, ты испортишь всё веселье. — Цзян Чэн отстраняется, чтобы тигр ненароком не прикусил его естество, садится на колени, смущенно прочищает горло. — Ты…так и будешь мерцать? Падай на спину. Лань Хуань, уже совершенно точно тигр, целиком и полностью, неоднозначно взмахивает хвостом — Цзян Чэн готов поспорить, что если бы он мог, то приподнял вопросительно бровь. Тем не менее, он всё же перекатывается на спину, подставляя живот с длинной, белоснежной шерстью. И что-то, к чему у Цзян Чэна было куда больше внимания. Внизу живота, прямо над большим, с виду тяжелым пушистым мешочком торчало нечто длинное, ярко-алое и весьма специфического вида, как даже для тигра. Член был просто огромным, далеко не тигриным — Цзян Чэн к сожалению, или к счастью, видел как-то вполне себе обычный, когда по деревне проходился торговец, продающий разные талисманы и средства для потенции из частей животных. Представшее же сейчас перед мужчиной «средство для потенции», выглядело как что-то в два, а то и три раза больше. Впрочем, Лань Хуань же был не обычным тигром, не размером тела, не сущностью. Кто же разберет эти нефритовые жезлы оборотней… Чего еще Цзян Чэн должен был ожидать? Он касается мешочка ладонью, мнёт осторожно, перекатывая яички внутри под пальцами — тигр пыхтит довольно, дергается немного, будто бы намеревается перевернуться на бок, как кошка в течку, и Цзян Чэн кладёт другую руку ему на живот, приглаживая и почёсывая. — Кто тут такой большой…даже слишком большой мальчик? В ответ Цзян Чэн слышит эхо человеческого смеха со стороны тигриной головы. Яички мягкие, очень плотные, ощупывать их не менее приятно, чем просто гладить большой живот зверя. Цзян Чэна возбуждает, его действительно возбуждает то, что происходит, но касается призывно торчащего стержня он не сразу, тискает мешочек еще какое-то время, наблюдая, как с головки члена зверя начал подтекать прозрачный секрет — обильный, вязкий. И именно тогда — Цзян Чэн склоняется, касается самого кончика языком, коротко и быстро, слизывая пару капель, не касаясь острых шипов. Смазка на вкус терпкая, ужасно терпкая, едва ли не вяжет рот, как недоспелая хурма, и Цзян Чэн успевает только причмокнуть, прежде чем Лань Хуань дергается всем телом, подрываясь на месте. — Эй-эй-эй, ты чего? — мужчина недоуменно моргает, выставляет вперед руки, когда на него плюхается туша, но не просто плюхается, опрокидывая на лопатки, а настойчиво переворачивает на живот лапой, толкая, прихватывает за загривок зубами — едва ощутимо, но Цзян Чэн закономерно вздрагивает, когда его буквально ставят на четвереньки. Он ощущает своей спиной теплый живот тигра, а на ягодицах острый кончик сочащегося, звериного члена. — Стоп. Стоп, Лань Хуань, остановись, ты же не собираешься… Ощущение тотчас сменятся — Лань Хуань прижимается губами к уху, чмокая. — Всё хорошо, я не сделаю тебе больно, любовь моя. — Он дышит тяжело, порыкивает, несдержанно прикусывает мочку уха и сползает поцелуем к шее, ближе к метке. Лижет её до того, как Цзян Чэн успевает привычно возмутиться, потому что стонет — удивленно, а не от боли, потому что уже не больно. Воздух в помещении все равно, что мёд, такой же густой, сладковатый, отдаёт терпкостью смазки, привкус которой осел на языке — и голова Цзян Чэна тотчас становится тяжелой, когда язык Лань Хуаня и его губы касаются метки снова и снова. — К…кажется кто-то перевозбудился. Винить Лань Хуаня в этом было бы слишком глупо, ведь он столько времени провёл рядом с Цзян Чэном, не смея лишний раз прикоснуться - мужчина лишь ворчит беззлобно. Он чувствует возню сзади, как трется по ягодицам твердый, уже человеческий член, от чего-то очень склизкий и мокрый, и как рука Лань Хуаня гладит по ягодицам, прежде чем что-то теплое и вязкое касается анального колечка мужчины. Он вдыхает тяжело, всхрапывает. Лань Хуань шепчет: — Расслабься. Всё хорошо. — целует в висок, цепляет зубами волосы, и мужчина чувствует как в него пропихивают палец. Тот идёт тяжело, но весь в вязком секрете скользит внутри без боли, просто распирает, неумолимо растягивает. Цзян Чэн чувствует себя слишком непривычно — он совершенно беспомощен в такой позе, слишком уязвим, но у него нет повода не доверять Лань Хуаню. Цзян Чэн честно старается расслабиться: Дышит глубоко, выпячивает зад, склоняясь верхней половиной тела вниз, удобнее устраиваясь на согнутых локтях, и тело его медленно поддаётся, позволяя впустить в себя больше. Лань Хуань ощупывает изнутри, не спеша давит на стенки, обласкивает чувствительный бугорочек, заставляя Цзян Чэна вздрогнуть при первом прикосновении — с губ срывается стон, а член пульсирует, наливается кровью до боли. Всё очень медленно, очень спокойно — затягивается на минуты, и когда два пальца без лишнего сопротивления входят и покидают растянутый вход, Лань Хуань вставляет третий. Вставляет, целует Цзян Чэна в затылок и начинает двигать ими куда интенсивнее, агрессивнее — практически долбит девственный зад, вставляя и вытаскивая пальцы поочередно или все сразу, заставляя Цзян Чэна сильнее прогибаться в спине и тихо, возбужденно поскуливать. За время этой пытки Цзян Чэн уже не знает, кто он и что он — по ощущениям он ничего, кроме напряженного комка нервов, что то и дело пульсирует от кратких, но недостаточных мгновений удовольствия. Когда сверху вновь мех к покрытой испариной коже, Цзян Чэн приподнимает голову, но ничего не говорит, готовый к любому развитию событий, готовый буквально на всё. Член входит плавно, медленно, осторожно, любовно — по самые яйца. От него не больно, нет ощущения шипов, нет ничего, кроме наполненности, распирания изнутри — Цзян Чэн не может понять, чей это член, член тигра или член человека, но меховые мешочки зверя прижимаются к коже ягодиц, путая ощущения лишь окончательно. Мужчина чувствует, знает, что на нём тигр, сильный, тяжелый. Клыки, вновь прихватившие за загривок — не человеческие зубы. Он чувствует мех, видит лапы, что уперлись по бокам от его тела — но ощущения в заднице не похожи на смертельный кошмар. Ему приятно, ему хорошо, его наполнили до краёв, и член давит на участок удовольствия где-то в нижней стенке. Цзян Чэн кончает, как только Лань Хуань дёргает бёдрами, тараня его сильной, но короткой фрикцией звериных бёдер. Кончает, захлебываясь воздухом, когда его простату агрессивно продавливают — собственный член просто дергается, выплескивая семя, а дурман в голове становится невыносимым настолько, что Цзян Чэн скулит громко и продолжает скулить, цепляясь одной рукой за звериную лапу, потому что Лань Хуань начинает двигаться. Дерет его короткими и жесткими толчками, толи человеком, толи тигром, укладывает на живот целиком и вдавливает с каждым движением, позволяя Цзян Чэну расслабиться и ощутить себя только лишь тем, кто подчиняется воле альфы. Сильного, яростного, но вместе с тем заботливого, нежного, кто хорошо подготовил, пропитывая стенки входа своей смазкой. Лань Хуань рычит в тон грому, вновь разразившемуся над их головами, и этот рык отдается в теле Цзян Чэна новой вспышкой удовольствия, не дающей его члену опасть. Когда Лань Хуань кончает первый раз через несколько минут интенсивных фрикций — Цзян Чэн кончает во второй, глуша крик в скомкавшихся простынях. Его задница саднит, а тело не ощущается своим — приходится приложить усилие даже для того, чтобы соскользнуть с члена Лань Хуаня, перевернуться на спину, закрывая раскрасневшееся лицо руками и тяжело, быстро дышать. Оборотень нависает сверху, дыша ему в тон. — Всё в порядке? Цзян Чэн только дышит, чувствуя липкую влагу между ягодиц. Лань Хуань перед ним — совершенно точно человек, не тигр, но легче от этого не становится. — Расскажу кому — не поверят. — Чему? — Тому, что меня трахнул тигр.