Мой Король

Я не слишком люблю праздники, даже полные беззаботного веселья и хорошего вина, как бывает это здесь, у лесных эльфов. Кажется всё время — позволишь себе лишнего и потеряешь всякий разум; но я все же думаю об этом. Как я мог бы обнять своего обожаемого короля, чувствуя тепло сильного его тела, просто прижать к себе — и быть счастлив как никогда. Но король далеко и высоко, и это, может быть, к лучшему, а с моей стороны нелепо и мечтать о таком тихом счастье. И всё же я любуюсь им, а когда остальные эльфы зовут меня в свой бесконечный танец, то отказываюсь и встаю, чтобы скорей уйти, не терзать себя лишний раз несбыточным. Меня пробуют удержать. — Куда ты, юный нолдо? Сколько вина не выпито, сколько эллет желают потанцевать с тобой! — Ты ошибаешься, друг мой. Думаю, ты им более интересен. — Нет, это ты ошибаешься. И смотришь не в ту сторону. Что толку бесконечно полировать сияние владыки? Сияние? Не понимаю, к чему это. Они, конечно, слушают своего короля, и по крайней мере, относятся с уважением, но откуда эта насмешливость, почему, отчего он так считает? Сказано чуть не с сарказмом, и до владыки моему собеседнику нет дела. Меня разворачивают за плечи, я вижу нескольких девиц-служанок вместе со стражниками, смотрю на вечно юные девичьи лица, на золотящиеся в свете костров их волосы, слышу их тихий смех, сам с трудом нахожу силы, чтобы покачать отрицательно головой и прижать руки к сердцу. — Простите меня, леди. Пусть вам повезет с теми, кто более смел, чем я. Одна из эллет пытается мне ответить в том же возвышенном духе, но под конец звучит её мелодичный негромкий смех, а за ней заливаются остальные, но я не в обиде. — Как это грустно, в самом деле, что тот, кому вы отдали сердце, вряд ли это оценит. Но я с ней не согласен. Может быть, это и к лучшему, что король не обращает на меня внимания? Кто знает, что сказал бы он, зная, какого характера мое чувство к нему? Может, я заслужил бы пощечины за то, что посмел посягнуть на слишком высокое, может, меня прогнали бы. Я знаю, что для мужчины такая любовь — безумие, и знаю, что я сошел с ума, и не обижаюсь, когда эльфы зовут меня и утягивают силой. Вырываюсь все-таки, чтобы уйти, и удаляюсь отсюда — мимо трона на возвышении, и это последнее удовольствие на сегодня. Я окидываю взглядом высокую фигуру. Складки плаща и длинных нижних одежд отливают золотом, хотя при голубом свете дня, помню, были серебряными, а сам король меняется, сливаясь с природой. Нет, не сливаясь. Он — её корона, самое прекрасное создание в этом лесу, он увенчивает ее точно так же, как тонкие ветки с алыми поздними цветами и желтыми осенними листьями увенчивают его, и остается снова жалеть о том, что моего мастерства не хватает изобразить это. Я знаю, ему показывали мой рисунок. Что он сделал? Наверное, посмеялся. Он всегда смеется — но я не чувствую никакой обиды. Одержимость наподобие моей должна быть и впрямь смешна со стороны. Он посматривает на меня сверху вниз с неизменной улыбкой, — наверное, много выпил, в этот раз улыбка куда дольше обычного, зовущая и смешливая, — но я тороплюсь уйти. — Куда ты? — раздается вкрадчивый голос. Я прошу прощения. Я боюсь, что меня оттолкнут, что снова укажут на свое место — место последнего слуги, что услышу насмешку, — но он только просит подойти ближе и не бояться. Голос хрипловатый, чуть медленнее обычного. Я останавливаюсь, конечно, и снова зачарованно гляжу на него и на то, как длинный хвост плаща соскальзывает вслед за королем с последних ступеней возвышенности под троном. Он снизошел ко мне, я оглядываюсь по сторонам: не сон ли это? Но на нас никто и внимания не обращает, все несутся мимо в быстром танце или громко кричат у костра невдалеке. Он говорит, что давно меня заметил. И вдруг неожиданно приказывает не изображать стеснение. Говорит, что видит, чего я хочу, говорит, что знает всё о моих грязных желаниях, и насмешливый тон становится хлёстким. Я уверяю, что он не прав, говорю, что не осмелился бы никогда и намекнуть о своих низких чувствах, не замарал бы ими его сияния, но он отчего-то принимает это за насмешку. Он приказывает не играть с ним, я молчу, а он берет меня за запястье, сильно и неожиданно грубо прижимает к дереву, так, что я каждым позвонком ощущаю бугры и шишки на его коре. И я уже не могу верить, что это тот самый лесной король, средоточие благородства и света. Его ладонь гладит меня, тыльной стороной небрежно скользя вдоль моего лица, очерчивая скулы и подбородок, спускается ниже, и я только сейчас с ужасом замечаю, какие же у него глаза. Одержимые обладанием, какие-то по звериному жестокие и бездумные, и мне страшно, а он злится ещё сильнее. "Где же все твои чувства, — спрашивает он снова, — где твоя любовь? Покажи её! Покажи, как ты верен мне, как готов на всё". Он уговаривает меня, видя мой страх, и голос его тут же переменяется на мнимо добрый, приторно сладкий и похотливый. Его ладонь скользит под мою рубаху, задирая её, оглаживает по груди и выступам ребер, я дышу прерывисто и неровно, ощущая, как прохладная ладонь спускается от живота к паху, слышу, как он уговаривает меня не противиться своему счастью, а я спрашиваю, скольких ещё он осчастливил так. И за вопросом этим следует пощечина, тоже хлёсткая и сильная, я отшатываюсь, чуть не падаю. В углу рта влажно, точно вода, но соленый железный привкус говорит мне, что это кровь. Может быть, прикусил губу во время удара. "Ты зря притворяешься", — говорит мне мой король. "Служи королю так, как только и умеют похожие на тебя, — приказывает мне он, — стоя на коленях и молча". Я встаю покорно, обнимаю его колени, умоляю не злиться ни на что, прошу простить мне мою нерешительность, поднимаю глаза на него, вижу, как он с искривившимся и побелевшим от злости лицом разглядывает собственную ладонь. Костяшки пальцев и хитросплетение его колец покрыты чем-то тёмным и влажно поблескивающим; запоздало соображаю, что это — моя собственная кровь, а затем слышу: — Никогда не смей меня пачкать. Он нагибается ко мне, тщательно обтирая длинные пальцы о мою рубаху. Это правильно — не марать же ему, в самом деле, узорчатую затканную золотом собственную одежду, а я и так хожу всегда грязный, в пыли и разводах пота. Но как же это больно! — Всыпь ему с десяток плетей и пусть убирается с глаз моих! — приказал Трандуил ближайшему стражнику из караула, отшвырнув молодого эльфа от себя. Страж кивнул молча и увел с собой найдёныша, который покорился ему безропотно, как дитя. Он и выглядел как дитя, готовый расплакаться, с дрожащими губами и каким-то невероятным разочарованием на лице. Оставалось только гадать, что произошло между странным молодым эльфом и их владыкой, но стражник привык не лезть не в свои дела и знал, что любопытство в таких случаях до добра не доводит. И всё-таки он колебался, когда доставал редко бывшую в ходу здесь плеть и приказывал найденному в лесу встать на колени. Во-первых, было не слишком приятно хлестать того, кто в несколько раз слабее, тем более именно этого эльфа, о котором и без того шли слухи, что он не в себе. Что, если лишится остатков разума? Во-вторых, тот был хоть и не слишком умен и ловок, но зла никому здесь не причинял, и стражник искренне не понимал, из-за чего владыка так взъярился, — но и нарушить его приказа не смел. Поэтому он решил ограничиться тремя ударами, которые даже кожи не рассекли, оглянулся, не заметил ли кто его оплошности при счете, а потом попросил замершего под его рукой эльфа подняться. — Всё. Можешь идти. Тот поднялся, сперва неровно, пошатываясь, а затем всё более уверенно направился прочь, но не к дворцу, а к лесу. Стражник с некоторым сомнением поглядел ему вслед. Ему хотелось надеяться, что тот не затаил на него обиды (в конце концов, он просто выполнял приказ!), да и потом, в ночь идти в лес без лука и без меча казалось сущим безумием. Он окрикнул его: — Куда ты? — Он же сказал мне убираться — я ухожу. — Ты, верно, шутишь? Владыка приказал тебе просто не появляться ему на глаза! Он завтра и думать забудет о том, что у вас стряслось! — Но я не забуду. Жаль, что мне не нашлось среди вас места. Прощай, друг. — Дождись хотя бы рассвета и возьми нож! Но тот уже скрылся на тропе, что вела прочь за частокол, что окружал королевский дворец и его внутренний двор. Стражник вздохнул, попытался спросить себя, что сделал не так, но решил, что бегать вслед за тем, кто уже принял решение, не стоит, и вернулся к кострам. Я удаляюсь в лес, всё глубже и дальше, и очень скоро вдали от костра, в низинах, полных туманов, становится прохладно, а жар с лица, обожженного пощечиной короля, спадает. Становится всё прохладней, я кутаюсь в свой плащ, и уже искренне жалею, что не последовал доброму совету дождаться утра и взять с собой хоть какое-нибудь оружие. Что случится, если я встречусь вдруг с огромными местными пауками? Останется только убегать — а я по глухому бурелому не смогу передвигаться с той же скоростью, что и они на своих восьми лапах. Но всё же, поразмыслив, не жалею. Как смогу я смотреть на своего короля после того, что случилось? Кем он станет считать меня — лжецом и лицемером? А кем стал бы, если бы я согласился удовлетворить его там же, на поляне? Его подстилкой? Как он мог быть так жесток, как мог кинуть мне в лицо те страшные слова тот, кого я считал образцом? Но я всё же виню себя сильнее, чем его. Может быть, он прав, и я грязен внутри ровно так же, как и снаружи, и низменной похотью замарал его неземной свет, и достоин только того, чтобы воспользоваться мной и вышвырнуть прочь. Чужой среди людей, чужой среди эльфов. Вот оно, наказание за мою гордость. Пожалуй, я не огорчусь, если встречу пауков. Лучше умереть от яда, чем носить в себе такое горе. Я иду по эльфийской тропе пару дней подряд, изредка останавливаясь, чтобы утолить жажду или голод, но не решаясь нигде остановиться на ночь, потому что всё-таки не хочу ночевать один. Рассвет наступает скоро, часа в четыре утра, пока я медленно пробираюсь через упавшие стволы и завалы сухих упавших сучьев. Тропа ветвится и полностью теряется, зато сам лес стал реже, чище и будто бы даже светлей. Сперва меня охватывает паника оттого, что я заблудился, но потом становится ясно: пустошь близко, и я все-таки смог выйти на неё сам, один, безо всякого оружия, вопреки всем предсказаниям. Добираюсь до неё, вижу покрытую высушенной ветрами и солнцем траву, приваливаюсь к ближнему нагревшемуся за утро камню и засыпаю в надежде на то, что на свежую голову мне придет хоть одна идея получше, чем отправиться на верную смерть невесть куда. Но бояться одиночества долго мне не приходится. Сон прерывается быстро и резко от какого-то громкого звука, я с трудом открываю глаза и вижу, что уже поздно. Меня полукольцом окружает банда орков. Звериные рыла фыркают, гогочут, наклоняясь надо мной, и я за два шага чувствую их омерзительный гнилой запах. Вскакиваю, бросаюсь прочь к спасительному лесу, но, само собой, не удаляюсь от них и на десять шагов: прилетает аркан, меня тащат по земле и возвращают на прежнее место. Орочьи лапы связывают меня крепко-накрепко, пережимая руки и ноги. Я вздрагиваю от отвращения и ужаса перед ними. — Ты смотри, какой птенчик, — заключает один из них, приближая ко мне пасть с кривыми клыками, торчащими над губой. — Ты один здесь? Где твои остальные ушастые друзья? Может, мы оставим тебя здесь ненадолго, как мышку в мышеловке, и подождем, пока остальные не примчатся на подмогу собрату? А? Что скажешь, хорош план? — Лучше убей меня, только отойди. От тебя пахнет падалью, крыса Саурона, — выкрикиваю я и плюю ему в лицо. За такую дерзость твари меня непременно убьют, но разве не смерти желал я ещё недавно? Я совершенно спокоен. Вряд ли меня кто-то ищет и уж тем более станет спасать: я ушел тайком, а стало быть, можно не волноваться за остальных и за то, что я подставлю кого-то. Но орки вовсе не собираются всадить мне в сердце клинок или размозжить голову булавой, и даже тот, в которого я плюнул, вопреки всему, просто утирается и заключает будто бы сам с собой: — Глядишь, и умылся первый раз за месяц,— фыркает он, а затем снова подходит и за шиворот поднимает к себе с земли. — Считаешь, я позволю тебе так легко умереть? Этого хочешь? Так не надейся! Потом он кидает меня на землю обратно, оборачивается и кричит кому-то ещё из этих свиных рыл: — Всыпь этому наглецу по первое число, но так, чтобы не подох раньше времени! Чужие когтистые лапы подхватывают меня и задирают рубаху снова. — Гляжу, тебе уже попало сегодня, — присвистывает другой орк. — Поссорился со своими? Смотри, я тебя гладить, как они, не буду. Он сопит, долго возится, заставляя меня нервничать лишний раз, отвязывает от пояса плеть, которая почему-то странно позвякивает; я с содроганием воображаю себе семихвостую плётку с крючьями из железа на концах или цепь вместо сыромятной кожи. Впрочем, после того, как удар обрушивается на мою спину, мне становится всё равно. Кожу будто сдирают, сразу и всю, выворачивая куски плоти, я ничего не вижу, снова прикусываю губу, чтобы не кричать, и всё же ору в голос и умоляю их прекратить, хотя секунду назад обещал себе оставаться несгибаемым и твердым, и не проронить и звука. Но перед лицом боли, как известно, нет героев. Тем более, что я здесь один, тем более, что никто не ждет от меня геройства. И потому я позволяю себе рыдать, но и позволение уже не требуется: слёзы текут по щекам сами собой, соленые, больно разъедая ссадину от удара короля. Не понимаю, как может быть такое — а всё же от неё больнее, чем от ударов того орка, который сейчас полосует меня так, что дыхание вышибает от его ударов. Я не считаю их, и мне кажется, что они бесконечны, и есть только одно: резкий замах, удар, накатывающая следом обжигающая меня волна боли, краткая передышка и новый удар. Их череда сливается в дурную бесконечность, перед глазам стоит кровавая пелена, и я думаю мельком, что всё равно не выживу, потому что орк содрал с меня всю кожу. Жду с ужасом нового удара, сжимаясь, а тот почему-то медлит, точно издевается. Затем я слышу снисходительное его: — Какой-то ты совсем нежный, и десяти плетей не сдюжил. Ладно, оставайся и молись своим богам, чтобы на запах крови не явились волки или стервятники, а мы посидим там в кустах и проследим, не появятся ли твои друзья. — Ты стараешься зря, гнилая пасть. За мной никто не явится, — говорю ему я, а потом теряю сознание. И теперь — надолго. Пробуждение для короля эльфов было тяжелым и неприятным вовсе не потому, что он перебрал молодого вина накануне. Он вспоминал сцену, которая накануне казалась ему проявлением властности, а теперь — безнаказанности и жестокости. Он не мог понять, что на него нашло, но гордость, само собой, помешала ему признаться себе в этом, а уж о том, чтобы признать, что он был слишком груб с невинным, и речи не могло быть. Но он искренне надеялся, что влюбленный в него перенесет обиду легко и скоро её забудет, а обожание застит ему глаза до такой степени, что он сможет быстро его простить. Память назло напомнила королю, что он велел напоследок ещё и отхлестать его, но, в конце концов, стражник же должен был догадаться, что к чему и потихоньку спокойно отпустить его, верно? Он пока не показывался ему на глаза — оно и неудивительно после приказа убраться куда подальше, но всё-таки Трандуил верил, что тот не принял его слова чересчур буквально. Не настолько же он глуп и мог понять, что владыка вспыльчив, но отходчив! Так что он с успокоенной на время душой велел принести ещё вина и принялся читать послание из Дэйла и донесение о том, что орки вконец распоясались. Следующие пару дней владыке Трандуилу и впрямь было вполне спокойно — может быть, потому, что он давно привык сдерживать эмоции и подавлять их, — но потом им всё же овладела некоторая нервозность. Он сидел на троне и постукивал кольцом об полированный деревянный подлокотник, а мысли, как назло, лезли не самые приятные, как их ни отгоняй. Он посмотрел на кольцо на правой руке, гадая, не им ли рассек губы того несчастного эльфа, заметил темное маленькое пятно и долго, тщательно оттирал его. Если бы можно было так же легко стереть пятно с совести! Перед этим требовалось, например, признать, что он обошелся с ним несправедливо, а разве мог он быть несправедлив, когда всем известно, что король эльфов мудр, величественен и прекрасен? Разве сам тот эльф не воспевал его этими словами? Он поднялся, размышляя, не собраться ли на охоту, пришел к тому выводу, что было бы неплохо, заставило бы всех слуг суетиться и бегать во дворе, готовя лошадей. Заодно он, может, увидел бы и того единственного слугу, насчет которого волновался сейчас, и понял бы, как тот перенес его выходку. А ещё он весьма надеялся, что тот улыбнется ему так же, как и прежде. Скоро после протрубившего сборы рога внизу и впрямь поднялась большая суматоха. Трандуил переоделся в охотничье, спустился неторопливо, остановился на высоком крыльце, обозревая двор; потом спустился и даже обошел его кругом, разглядывая все постройки и сараи, что делал редко, но так нигде и не увидел того, кого хотел. Это было странно и опять заставило мрачно нахмуриться. Разве раньше он не таскался вслед за ним всюду и не поднимал голову, оборачиваясь к нему, стоило показаться на глаза? Это вогнало его в раздражение. Слуг было полно, все торопились, а на него никто и внимания особо не обращал. Коней быстро снаряжали, ему подвели его собственного, он вскочил на него легко и быстро, но и это не радовало. Всё казалось каким-то неправильным. — Фенарион! Почему сбруя не начищена? Вся в грязи, будто вчера в болоте искупались! — прикрикнул он на конюха. — Прошу простить, владыка. Найденный куда-то делся — обычно он всегда помогал мне, а я один не успеваю. Ах, он ещё и исчез? Трандуил почувствовал накатившую волну гнева. Значит, он захотел показать характер, обиделся и решил, что исполнять работу более ни к чему? А как он умолял его оставить при дворе? Он чувствовал себя более чем взбешенным и готов был отходить его плетью самолично, попадись он ему. — Да что ты? И где он сейчас, эта ленивая тварь? Где он прячется? — Не могу сказать. Я дня три его не видел. — Хоть что-то ты знаешь? Где он обычно спал? Где проводил время? — Здесь, владыка, в сарае. Бывало, он уходил на кухню, но там его тоже не видел никто давно, можете не проверять: сам искал его утром и сбился с ног. Трандуил помрачнел ещё сильнее. — Стражей ко мне! Кто охранял главный вход вчера и позавчера? Тех быстро кликнули. — А разве не вы сами велели ему уйти прочь? Он мне так сказал, когда уходил. — Прекрасно. Просто прекрасно, — процедил Трандуил сквозь зубы.