Мой Король

Гордость говорила лесному королю не ездить никуда и не трогаться даже с места ради того, чтобы разыскать молодого эльфа, но в глубине души он все же понимал, что остановить сборы на охоту на самой середине, развернуться и уйти сейчас будет несколько странно, а выжидать, пока тот не приползёт на коленях назад, — путь неверный, и лучше уж разыскать беглеца, пока пауки не добрались до него первыми. Так что небольшая кавалькада из десяти-двадцати приближенных воинов с королём во главе выехала наконец со двора. Король остановил своего коня сразу у опушки леса и, вздохнув, вгляделся в чащу. Где сейчас этот... этот... это неумное создание? Гнев медленно сменялся волнением. Как, скажите на милость, как можно было сбежать просто так посередине ночи и даже не взять с собой оружия? Своего меча у него, как сказал глава стражи, не было, а значит, против любого врага он был бессилен и мог разве что спрятаться. Но и прятаться, кажется, было вовсе не в его характере. Или нет? Трандуил подумал, что ничего не знал о нем; он осознал, что заметил пропажу только после того, как ощутил отсутствие его вечно обожающего, зачарованного взгляда, и понять это было не совсем приятно. — Как думаешь, друг мой, далеко ли он мог уйти? — нагнулся он к уху своего сына, принца, вопрошая об очевидном. — Сомневаюсь. Коня у него не было. Лес он знал плохо и не любил, и вряд ли бы стал идти напрямик через чащу: держался бы тропы. Трандуил кивнул и неторопливо двинулся с места, осматриваясь по сторонам. Ему казалось даже, будто он видит следы найдёныша, видит, как тот проходил здесь, сперва быстро, а затем все более медленно и пугливо, вздрагивая при каждом скрипе веток или ухании совы. Ему казалось, что он проходил здесь вот-вот, совсем рядом, только руку протяни в чащу, — но чем дальше они ехали, тем напряженнее лесной король всматривался в вечные сумерки лесной чащи, в мельтешащие пятна солнца на траве и лежалой листве, и сильнее улавливал чужой страх. Слуги давно поняли, что едут не на охоту, и держались позади, переговариваясь негромко или тоже высматривая пропажу. Один из воинов, замечая, как господин его непрестанно осматривается по сторонам, заметил: — Он наверняка держался бы тропы и не сворачивал. — Думаешь? Он же хотел просто сбежать от меня, и бежать далеко прочь. — Он казался таким огорченным. И шел медленно. — Откуда тебе знать? Ты видел его тогда? Видел и не остановил? — Он был уверен в своём решении. Сказал, что ему, видно, нет среди нас места, что он везде чужой. Трандуил вздохнул снова, убеждая себя, что сделанного не вернешь и чувствуя, как утихает порыв наорать на этого воина. — Он не стал бы соваться в глухую чащу — боялся пауков, — оправдывался тот, чувствуя недовольство своего владыки. — Наверняка мы скоро найдем его. В самом деле, куда он уйдет, не имея ничего в запасе? Наверняка вернулся бы ещё дня два назад. Но этот не вернулся. И владыку эльфов медленно охватывали самые дурные предчувствия. И почему-то особенно горьким представлялось, что тот исчезнет, как и пришел, из ниоткуда в никуда, и гордому лесному королю больше никогда не встретить такой тихой и не требующей ничего любви, какой тот любил его, — так что со стороны его величества это была погоня за несбыточным, за тем, что он так боялся упустить, за удачей, которую он распознал лишь сейчас и обязан был поймать ее за хвост. Он понял, что потерял нечто ценное для себя — а король эльфов очень и очень не любил терять свои ценности. И теперь он плохо помнил уже, из-за чего разозлился на него тогда, и теперь злился уже на самого найденыша за дурацкий его побег и за то, что вынужден преследовать его с десятком лучших своих охотников. В этот момент Трандуил мысленно даже пообещал себе, что как только он схватит беглеца за шкирку, тот получит у него свое и за побег, и за несделанную работу, и за все его несдержанные взгляды на своего владыку. "Нет, нет, теперь я буду мягче", — противоречил он тут же сам себе, выискивая причины, по которой он так отчаянно ищет здесь след простого слуги, путаясь в мыслях, точно в вязкой паутине. К слову, близости пауков не чувствовалось. Но они ехали вперед и час, и два, и три — и не видели никого и ничего похожего на эльфа. Лесной король непрестанно оглядывался, будто хотел прозреть лес на мили вокруг (а может, и правда чувствовал малейшее чужое дыхание), сощуря глаза в темной кайме ресниц, потом понял, что ищет по привычке светлое пятно волос своего соплеменника — а найденыш был тёмный, ровно того же цвета, что кора дубов или гнилые листья под ногами, да и одежда на нём, насколько он помнил, была совершенно невзрачная — и тем хуже было искать его. И мучительное это вглядывание длилось ещё долго. — Отец, уже сумерки. Мы в них ничего не увидим, — обратился к нему принц Леголас. — Он может разжечь огонь. — А может лежать ничком где-нибудь в овраге. А может попасться оркам на обед. Он сверкнул было глазами на сына — тот относился к происходящему как-то совершенно легкомысленно и, кажется, большого смысла в их действиях не видел, — просто считал, что на его порывистого, но великодушного отца вновь нашло нечто не совсем понятное ему. В действительности сейчас королем овладело чувство безнадежности и бессмысленности их поисков, — но правда была лишь в том, что вести поиски в темноте было совершенно несподручно, и они остановились на несколько часов сна — благо, ночи были коротки. Наутро же король Трандуил поднял всех так рано, как не привыкли вставать даже птицы. Процессия их вновь выдвинулась в путь — но надежда стала, казалось, так же мизерна, как и скорость их погони. Близился край леса, сюда забегали уже степные зверьки и птицы, и эльфам становилось ясно, что если в лесу их собрат держался бы одного пути, в степи все дороги были ему открыты. Ехали они медленно, разбредаясь в стороны, и Трандуил с усиливавшимся час от часу замиранием сердца ждал увидеть навзничь лежащего одинокого эльфа с орочьей стрелой в сердце, закрывшего наконец темные глаза и не видящего более никого. — Даже не верится, что он смог дойти до этих мест. Может, плутает все ж-таки где-нибудь в лесу? — Думаю, он проходил тут. Глядите, — обратился к Трандуилу эльф-следопыт, вглядывавшийся в тропу под ногами, и затем подал ему осторожно что-то невидимое и невесомое — длинный и тонкий волос. Трандуил кивнул ему с улыбкой и всмотрелся вдаль: там виднелся яркий свет восходящего солнца —тропа оканчивалась. А потом они выехали на степь. Я лежу высоко на камне в милях двух от леса. Первое время покой после выворачивающей клоки кожи плети кажется блаженством, а солнце — теплым одеялом, но постепенно начинает мутить не то от запаха собственной крови, не то от голода и усталости, а тепло перерастает в обжигающий открытые раны жар, в пекло. Спина болит, открытая мошкаре, которую сгоняет с неё разве что резкий порывами налетающий ветер. Орки смеялись, говорили, что раны пустячные, что я самый слабый из встреченных ими эльфов, — и они правы, надо думать, поскольку я не могу даже подняться — и это после десятка ударов плеткой. Перед глазами темнеет, и я проваливаюсь в обморок, — но не долгий: когда открываю глаза вновь, солнце не сдвинуло тени ни на сантиметр. Снова закрываю глаза и начинаю размышлять. Место, где меня бросили, просматривается со стороны леса просто прекрасно и, надо думать, лесные собратья могут меня увидеть. Только вот мне вовсе не хочется, чтобы они заметили мою исполосованную спину, а тем паче — приходили на подмогу. Гадаю, велел ли Владыка забыть о моем существовании и не пытаться вернуть меня, или молчал о произошедшем? Скорее второе: я верю в то, что он вспыльчив, но не жесток, хотя разбитая им губа и саднит. И ещё думаю, что он все-таки был бесконечно прав, приказав мне убраться прочь. И веселый народ забыл про меня — а я так и не смог стать так же счастлив и вечно весел, как они. Но всё-таки мне не хочется, чтобы случайные эльфы-часовые заметили меня и пожертвовали жизнями, наткнувшись на засаду. Сбежать бы отсюда — жаль, не выйдет далеко уйти. Может, хотя бы перебраться на другую сторону камня, чтобы не было видно от леса? Надо думать, от места лежбища останутся почерневшие пятна крови, но, в конце концов, почему не быть на камне другим отметинам, не полезут же они выяснять сами — решат, что здесь степным зайцем пировал крупный стервятник или сова, только и всего. Я очень надеюсь на это, и потому, собрав последние силы, отталкиваюсь от выступа и соскальзываю вниз, царапая живот и раздирая остатки верхней рубахи, а потом пытаюсь отползти, — увы, мою попытку к бегству замечают почти что сразу, и я слышу тяжелый топот, а вскоре вижу и злые морды своих мучителей. "Ты, идиот! Ты даже не привязал его!" — злится один. " Руки и ноги связаны — далеко не сбежит", — фыркает второй. Он обходит меня кругом, посматривая с ненавистью, замечает: "Что-то твои дружки не торопятся появиться", — а потом спрашивает, куда я направился, наблюдая мои попытки подняться и отползти. "Не нужно ли подвезти тебя?" — спрашивает он. "Можем устроить, — вторит ему другой, — довезем до леса, оставим посланьице твоему королю, чтобы его кролики не смели соваться в степь!" Оба разражаются долгим хриплым хохотом, будто бы предвкушают славную забаву, а потом, не давая опомниться, подтаскивают за руки к невысокой серой кобылке, берут веревку и привязывают к сбруе, сбоку, к седлу. Разрезают путы на ногах, я поднимаюсь, снова смеряя их взглядом, но они лишь смеются. "Нет, — заключает главный орк, — так неинтересно. Погоди, я кое-что придумал". Он достает кинжал — я слышу свист лезвия, мгновенно выдернутого из ножен и рассекшего воздух. И падаю, как подкошенный, слышу снова их смех, слышу, что проведу остаток жизни, ползая перед ними на коленях, — и чувствую, что и впрямь больше не могу подняться. А потом долговязый орк одним прыжком взмахивает на лошадь и пускает её вскачь, — сперва не слишком быстро, и мне остается только бежать ей вслед им на потеху. Он пришпоривает её, и я спотыкаюсь раз, другой, а она утаскивает меня по земле и сухой траве, выворачивая мои запястья. Кобыла несется , нарезая круги меж холмов, всадник хохочет, я пытаюсь вывернуться и сжаться, — но вместо того делаю себе только еще больней. Ноги ниже коленей не слушаются совсем, а бешеная скачка и хохот со свистом сливаются в кошмарную круговерть, от которой меня тошнит. И всё так же резко смолкает. "Брось эту падаль! — неожиданно вдруг приказывает им главный орк. — Пора выдвигаться". "А этого куда?", — спрашивает гнусавым голосом другой, которому явно щекочут приятно уши мои выкрики. "Брось тут, и дело с концом, я сказал!" — рычит на него главарь. Меня швыряют оземь, пинают в бок ещё раз, и быстро снимаются с места. Вскоре и следа нет, — кроме тех, что они оставили на мне. Ненавижу себя за слабость — и за то, что всё ещё не умер. Эльфы вышли на равнину, смотря на череду холмов и редких белых камней, что торчали из-под земли: все белые, точно вымытые многими дождями кости. — Плохой запах, — бросил вдруг принц, привстав на коне и смотря на ближайший холм. — Там были орки. На камнях чернеет что-то. Они сорвались с места, скача во весь опор. Трандуил сразу узнал этого недотёпу, несмотря на всю грязь и кровь, покрывающую стройное изломанное тело. Узнал и ужаснулся. Кожа от лопаток и до ягодиц висела окровавленными лохмотьями, в раны на запястьях буквально вгрызался кусок грубой верёвки. Кисти рук распухли, но хотя бы ещё не почернели. Ужаснее всего были ноги: колени, стёртые до мяса, голени, неестественно сведённые, и глубокие раны под коленями. Похоже, орки пытались перерезать ему сухожилия, — и Трандуил задумался невольно, что же такого наговорил им его найденыш, раз они так сильно хотели поставить его на колени. — Ах, несчастный. Лесной король покачал головой, сожмурившись при виде этого кошмара. Он ведь даже защититься не мог — а все-таки дерзил оркам. Но как высока была цена его гордости! Раны, может быть, и неглубокие, но такие неприглядные и явно угрожающие нагноением, что было неудивительно, из-за чего твари не решились увезти его с собой и продать на юг или привести в Мордор в качестве бесплатной рабочей силы. Может, спасло его и то, что он изначально был слаб, — но такого "спасения" владыка не пожелал бы и врагу. Тело казалось черным от потеков крови, грязным, зловонным, как кусок мяса, брошенный собакам. Тучи степных мух, слепней, мокрецов жадно кружили над своей жертвой, которая — как с замиранием сердца понял лесной король — почему-то до сих пор была жива. — Отец, — принц Леголас был встревожен, но, похоже, остался единственным, кто не удивился, — его надо перевязать. Трандуил вздрогнул, когда кто-то протянул ему флягу с питьём, но, взяв себя в руки, подвёл узкую ладонь под спину юноши, слегка приподнял его и осторожно плеснул на потрескавшиеся губы. Глаза эльфа распахнулись, сквозь кровавый туман он увидел лицо короля Трандуила и голубые встревоженные глаза. Последнее он, очевидно, счел видением, и тихо прошептал: — Не стоит об меня пачкаться. Король кивнул, сжав губы. Сказанные им слова возвратились к нему же — и, кажется, что обидного было в этой просьбе? Но она резала по сердцу. Ему было больно в этот миг. Оглядевшись и поняв, что тех немногих перевязей, что можно было найти и что взяли с собой охотники, хватит только на ноги, он оторвал нижний край белой, расшитой зелёным шелком тонкой нижней рубахи, и его руки запорхали над этим странным эльфом. Как его там звали? Он так и не смог вспомнить, и только когда найдёныш вскрикивал, шептал что-то успокаивающее. — Терпи. Ты был сильным до сих пор, выдержал всё — так терпи. Найденыш вырывался, рыдал, умолял не трогать и дать ему уйти спокойно. — Ты своевольный гордец, раз решился покинуть меня, — в раздраженном исступлении и одновременно самом сильном страхе за него шептал Трандуил. — Я накажу тебя, когда мы вернемся, и серьезно накажу. Но перед этим ты дашь себя излечить. Тот отвернулся, пытаясь скрыть слёзы, но не выходило — и они стекали по бледному его лицу, смывая пыль и кровь. Наконец промывание грязи на ранах и перевязка были окончены. Но как теперь было посадить пострадавшего на коня? Александр снова очнулся и королю пришла идея. Он помог ему сесть, точнее усадил как куклу и тихо попросил: — Обними меня за шею. — Не стоит... Но рука короля прикрыла его рот, собиравшийся вновь произнести ненавистную фразу. — Ты не понял? Это приказ. Эльф подчинился и король встал, поднимая страдальца с собой. — Помогите мне забросить его на коня. Он поедет между мной и принцем.