Мой Король

Мы летим по лесу, и я думаю о том, что моя мечта сбылась, поскольку могу прижаться к нему, моему королю, — но понимаю одновременно, что цена слишком высока, и мне не стоило пытаться даже добиться внимания таким страшным способом. В конце концов, я хотел только уйти, уйти навсегда, больше ничего, но он не позволил мне этого сделать. Но я не счастлив. Я опустошён. Слышу дыхание, хриплое и свистящее, свист ветра, шорох ветвей, что задевают бока коней, плечи и лица, вижу, как углубляемся мы в бесконечную чащу, а потом проваливаюсь в сон, — но он не слишком долог. Потому что мучительное и ноющее ощущение перерезанных недавно связок под коленями не отступает, а накатывает приступами, раз за разом напоминая, как глупо я попался. Думаю и о том, что остальные будут презирать, хотя вида не покажут, вспоминаю, как хотел попасть сюда любой ценой, а теперь понимаю, что не стоило желать такого. Владыка спокоен, хоть и пообещал, что я отвечу за своеволие — и я помню, что буду наказан. Гадаю, как. Что еще можно сделать со мной помимо того, что уже случилось? Палачей и пыточных дел мастеров у них нет. Может, запрет меня в темнице, и разве что какой-нибудь травник-лекарь станет заходить пару раз в неделю? Что ж, сам заслужил такое обращение. Надо думать, сейчас мы приедем, а вслед за тем владыка передаст меня слугам и думать забудет обо мне. Если б я только не стал изображать из себя невинность! Что нашло на меня, почему я так смутился его предложению и не согласился доставить ему удовольствие? В конце концов, он прав был, и это единственный доступный мне способ подарить ему немного внимания и ласки. Но я покажу, что хорошо понял его... Если только он ещё хоть раз допустит меня до себя. Обнимаю его снова и прижимаюсь к его спине щекой. Он этого все равно не чувствует за доспехами и, надеюсь, простит мне мою вольность. Мне даже безразлично, что думает об этом придерживающий меня сзади принц, хотя он явно должен не одобрять таких излишне интимных объятий — но прощает или снисходительно не замечает ничего. Надеюсь, что он не сильно разозлен тем, что грязная запекшаяся кровь из ссадин на запястьях пачкает светлые до белизны его доспехи. Прихожу в себя в светлой высокой спальне, даже не спальне, пожалуй, а зале — высоком, светлом. Как, почему я здесь? Чистое безумие. Разве не он говорил, что я слишком грязен — а тем более сейчас, после плена у орков, после которого я сам кажусь себе отравлен этими тварями, распространяя кругом ту же грязь и низость, как они? Всё в этой светлой спальне пахнет приятно и выглядит чисто, кроме меня. А меня, кажется, даже не вымыли, не беспокоясь о том, что мои рваные раны запачкают простыни. Неприятно и немного неудобно. Лесной дворец всегда казался мне темным, полным гротов и пещер, да и я редко бывал наверху, а за всеми надворными постройками из простого потемневшего или посеревшего леса, больших конюшен и низких каморок я и забыл уже, что здесь есть такие чистые и светлые помещения. Надо думать, это гостевая спальня, и я чувствую себя тут совсем не к месту, неловко. Хочется сбежать, и я сбежал бы, наверное, если бы только ноги слушались и можно было бы встать с постели, тут же с ужасом думаю, что будет, если так и не смогу ходить и останусь неподвижен навсегда, — надо думать, меня не бросят? Может быть, я смогу быть полезен даже таким, хотя насмешек в свой адрес услышу во сто раз больше. А может, меня сразу после того, как немного заживут раны, бросят-таки в тюрьму за то, что посмел отказать владыке — и снова ненавижу себя за это. Я хочу приподняться на подушке или хотя бы передвинуться выше, но боль от изодранной кожи не даёт этого сделать, разве что голову приподнять, и то ненадолго. Но я вижу, что меня бережно укрыли одеялом, а самые сильные мои раны и порезы перевязаны плотными полосами красивой и узорчатой ткани. Узнаю в них одежды владыки, и открытие это повергает меня в шок. Зачем он сделал так? Показать при всех, что он вовсе не тот жестокий гордец, который оттолкнул меня с требованием не пачкать его? Но мне все же приятно. Глажу кончиками пальцев золотистые стежки и изогнутые вышитые листики, расправляю смятые складки и думаю, что не стоило портить ради меня парадное платье. Пытаюсь повернуться и выбраться отсюда, но спину обжигает, и я оставляю попытки. Ложе мягкое, будто затягивает в сон, и потом, тут все же тепло и уютно, и я засыпаю снова. Потом начинается жар (чувствую это, даже не просыпаясь), и мне кажется снова, что орки волокут меня куда-то, и слышится до сих пор их насмешки. Кто-то успокаивает меня — наверное, целитель, — не вижу, кто, кругом ночь и совсем темно. А наутро, когда пробуждаюсь, то вижу над собой светлый ореол, вижу сквозь слипшиеся ресницы высокую фигуру в длинных одеждах и венец в светлых волосах. — Король! Чуть не вскакиваю с постели. Как, почему он здесь? Пришел, может, за тем, чтобы объявить о своем решении относительно меня и заодно решил дать мне пить, раз уж целителя нет? — Не дергайся так. Лежи спокойно. Я осмотрю твои раны. Он откидывает одеяло с меня, я сжимаюсь и мерзну под его взглядом. — Вы же не целитель, — возражаю я сам себе, точно есть какая-то разница. — Почему ты считаешь, что я несведущ в этих делах? — Нет, но почему именно вы?... — Не трать последние силы, а главное — не смей больше со мной спорить, — хмурится он. Но я вижу его улыбку. И сам он, и осторожные его касания кажутся мне миражом, прекрасным и светлым, тем, которого я недостоин. Но руки его сильные, и он удерживает меня, когда я пытаюсь вырваться. Мягкая влажная ткань смывает грязь и кровь, но когда дело доходит до ног и изрезанных подколенок, я вырываюсь. Это слишком больно. Я как будто бы сломан полностью, и даже его забота обо мне кажется странной и ненормальной. Зачем? А потом я понимаю: он хочет оправдаться перед самим собой, наверное, — не ухаживать же за мной на самом деле, ведь вряд ли я способен вызвать его симпатию. Мне страшно выдать себя или заставить его поморщиться слишком сильным стоном или хриплым дыханием, и я дышу тихо, затаившись и утопая в мягкой постели, точно мышонок. Он принёс с собой какие-то травы, раздул огонь в камине и колдует там над чем-то, точно высокая ведьма. Потом возвращается ко мне, усаживает полусидя. Что он пытается сделать? Я чувствую сильный и резкий запах какого-то травяного чая, он заставляет выпить все залпом, а я давлюсь и кашляю — слишком уж тот горяч — но он уговаривает меня негромко. Лежу так недолго и понимаю, что горячая пульсация и жжение спадают, уходят, а тело становится будто бы деревянным, бесчувственным, но все же не совсем, мой король уходит, вызывая у меня легкую тревогу, но вскоре возвращается, стучит дверь, шуршат полы его одежд, уже новых взамен тех, что он замарал об меня. Потому что потом я даже сквозь усталость и слипающиеся глаза чувствую, как он принимается снимать перевязи с коленей, мучительно долго промывает глубокие резаные раны, раздвигая их ещё шире, — а затем я чувствую острую боль, пронзающую все, и дергаюсь рефлекторно. Он держит меня, игнорируя любые просьбы смилостивиться и прекратить — будто даже не слышит. Конечно, зачем считаться со мной. Я для него как вещь, ненужная, но требующая заботы. И я больше чем уверен, что он пришел лишь за тем, чтобы показать, как он внимателен к любому — даже к такому жалкому подданному, как я. — Не надо, владыка. Там уже ничему не поможешь. Я навсегда останусь таким. — Каким? — неожиданно низкий строгий голос. — Лишним. Ненужным. Требующим заботы там, где должен быть самостоятельным. Не смогу ни ходить, ни танцевать, как вы. Не тратьте ваше время. Он тяжело вздыхает, и это вздох усталости от меня. Хочется зарыдать от осознания этого, но вместо того сдерживаюсь — надо же хранить хотя бы остатки собственного достоинства. С трудом поднимаю ладонь, перехватывая его руку. — Но даже если вы решите отправить меня прочь и забудете навсегда, все же хочу сказать, что люблю вас, о мой король. Вы — то, что влечет меня ввысь. Он внимательно и долго смотрит на меня, будто бы порывается даже что-то сказать, но опасается лишних слов и долгих речей, и просто кладет руку мне на грудь. — Успокойся. Спи. Я сказал тебе, что ты никогда не уйдешь отсюда. Я улыбаюсь и засыпаю. Трандуил вёз с собой найдёныша, искренне моля Валар, чтобы тот дотянул до дворца и не покинул их раньше времени от потери крови или от болевого шока, — но тот держался на удивление стойко, и он даже чувствовал его неловкие движения за собой и то, как он пытается обнять его крепче, и даже сам сел чуть удобнее, чтобы худая окровавленная ручка дотянулась до его пояса и груди. Печально, что ему встретились орки — но всё-таки король был отчасти рад, что твари задержали его и не дали отправиться в неизвестность. Странный эльф мог бы превратиться в очередной миг его долгой вечности, о котором король сожалел бы, потеряв его после орочьей казни. И он верил, что сумеет выходить его сам. Ему не хотелось отдавать его в руки целителей, хотя пара таковых и имелась, чтобы не слышать расспросов на неудобные темы о том, отчего тот сбежал. Вдруг бы тот рассказал о притязаниях короля и о том, как он прогнал его? Ему не поверил бы никто, само собой, но все же, все же... И потом, он так слепо обожал его, что наверняка испытал самое сильное разочарование, услышав его гневное "Убирайся!", и теперь по одному затравленному взгляду ясно было, что найденыш боится. Он уложил его, обтер лицо наскоро и торопился выйти, но все-таки задержался на секунду, всматриваясь в контрастно бледное в сравнении с темными волосами лицо, убрал со лба липкие от крови и пота пряди и задумался: сколько же его странному найденышу было лет? Все говорило о том, что он совсем юн по меркам эльфов, хотя сам тот отчего-то считал себя взрослым, чуть ли не старым — и неудивительно, ведь года, что для человека знаменуют закат, для эльфа лишь начало жизни; наивность эта и детскость сквозила во всем, и Трандуил жалел, что не распознал этого раньше, иначе бы не решился позвать его к себе и завести тот провокационный разговор. В конце концов, вино хоть и расслабило его строгие устои, все-таки он не решился бы соблазнять и шутить над тем, кто едва-едва вышел из детского возраста. Поэтому он приказал отвести ему спальню подле своей собственной, чтобы удобнее было присматривать за своим самым младшим слугой. Тот пока что (может, и к счастью) не замечал его, задремав надолго с глазами, слипшимися от гноя и слез. Но когда очнулся и дал себя осмотреть, стало ясно, что дело плохо. Юный эльф вырывался, жалобно просил о чем-то, — король даже думал, что тот принял его за орка, — а потом понял, что нет, найденыш не ошибся, и боится его самого. Он умолял не трогать его, отпустить куда-то, и владыка впервые вызвал у него не радость, а испуг. Он просил позвать целителей и не верил ему, и это королю Трандуилу слышать было неприятно. — Я недостоин лежать здесь, владыка... Прошу вас, — язык у него заплетался, равно как и руки, на которые от боли невозможно было опереться, но он все же попытался слезть с постели, и Трандуилу пришлось серьезно прикрикнуть на него. — Лежи смирно! — Я помню, что мое место — у ваших ног. Зачем я здесь? Похоже, он твердо уверился в том, что король жесток, что у него ледяное сердце, а истинное имя его — лицемерие, ради которого он и вытащил его, и держал сейчас при себе. Но Трандуил не стал оправдываться и ничего не ответил. Сильные руки прижали найденыша к постели. В тазике журчала вода, окрасившаяся постепенно в бурый цвет. Раны были неглубоки, но, нанесенные тупыми и грязными орочьими мечами, успели воспалиться и грозили нагноением; владыка корил себя за то, что не догадался промыть их прямо там и слишком поспешил тогда вернуться во дворец. Хуже всего дело обстояло с перерезанными сухожилиями, хотя король верил, что сам или с помощью целителя сможет сшить их; зато найденыш, судя по обрывкам его лихорадочного бреда, отчего-то считал, что не сможет встать никогда совсем — это было так нелепо, что Трандуил и спорить не стал, дал ему выпить одурманивающего зелья, согрел воды с ацеласом, снял пропитавшиеся кровью обрывки собственного плаща с его ран, выбросив их без малейшего сожаления. Юный эльф перехватывал его руки, просил не трогать, плакал, сам, наверное, не замечая. Трандуил, надо сказать, все же недооценил, сочтя его совсем слабым и решив, что сам легко удержит его одной рукой, сшивая порванные связки, — но тот вырывался с неожиданной силой. — Терпи! — снова прикрикнул он на него, и тот послушно и тихо сжался, всхлипывая. — Зачем вы держите меня здесь? Владыка сосредоточенно зашивал края раны, держал ладони на ней, моля богов об исцелении и пытаясь пробудить жизненные силы, но за затуманенным взглядом своего найденыша не видел ничего, кроме боли. Тот задумался на секунду, будто задремал, но после очередного укола иглой встрепенулся и попытался перехватить руку владыки своей: — Я понимаю всё. Не старайтесь ради меня. Я не стою ваших забот. — Думаю, стоишь, если только хочешь встать снова на ноги. — В любом случае... Я и без того дам вам все, только позвольте. Он перехватил его руку и притянул к своему лицу, коснулся сухими губами тыльной её стороны, а потом послушно заглянул в глаза владыке. Я сделаю все, что вы только хотите. Позвольте мне, — и он улыбнулся даже угодливой, радостной, но сильно напугавшей короля улыбкой, — чего вы хотите, владыка? Я сделаю все. Трандуил отстранился и встал, поспешно отходя. Кем он казался своему найденышу? Тем, кто совращает любого на своем пути, тем, кто не остановится ни перед чем в погоне за желаемым? Похотливым монстром? Ему и самому было неловко за ту вспышку гнева — но они были нередки для лесного короля, прочие подданные давно к ним привыкли, и ему казалось, что тот принял ее уж очень близко к сердцу. Может быть, орки вытворяли с его найденышем нечто непотребное — но не могли же они так исказить чистую суть эльфа, чтобы тот так откровенно предлагал себя ему. — Не надо, — он едва нашел в себе силы снова присесть рядом и гладил его теперь по спине, укрывая покрывалом. — Я стал противен вам после этих увечий. — Вовсе нет! Не смей говорить так, — он ладонью коснулся его рта, заставляя молчать, почувствовал, как тот снова целует его пальцы, и тогда сам нагнулся, целуя его в горячий лоб. — Скоро от них и следа не останется, и ты забудешь... Но раны затягивались долго, и Александр, должно быть, не замечал сам день ото дня различий. Или, хуже, не хотел вставать сам; в другой раз Трандуил пошутил бы, что он, верно, нарочно болеет дольше, чтобы чаще видеть его, но с ним это казалось лишним, и потому оставалось только снять повязки, проверить края разрезанной кожи, побледневшие, с врезавшимися стежками. И хотя найденыш явно был слишком гордым, чтобы признаться в собственной боли, Трандуил чувствовал её — она точно закрывала лицо серой пеленой и лилась с него тонкой грязной струёй, похожей на прах или на пыль. Он помогал ему подниматься, носил его везде, хоть тот и был против и даже сперва совершенно смешно смущался, выносил на балкон полюбоваться видом пышно разросшегося до самых гор леса, хоть найденыш и уверял, что боится обрыва. Прикосновения его были ему приятны, и это Трандуил понимал тоже, и старался быть особенно бережен и деликатен, — и в этом он подчинялся ему и сам тянулся. Но разум его всё же оставался для владыки закрыт. Однажды он между всеми своими делами собирался вновь к его постели, когда у дверей его нагнал эльф-слуга с посланием из Дейла. — Владыка... Трандуил задержался на пороге, нахмурился, оглянулся и бросил взгляд на Александра: тот был в постели, но при звуке его шагов живо очнулся и с каким-то затаенным страхом глядел и на него, и на просителя. — Что? Проходи, — позвал Трандуил слугу с письмом, садясь за стол у кровати, и тут же обернулся к найденышу: — Дела настигли меня и здесь. Надеюсь, ты не возражаешь? — Всё, чего вы хотите, о мой король, — торопливо кивнул тот. — Хорошо, — и Трандуил снова обернулся к слуге, прося прочитать, а потом коротко заключил: Всё ясно. Позови писца, я продиктую ему ответ. Тот вышел. Трандуил повернулся к нему, разгадывая обернутое к нему лицо больного. Слабость, конечно, исказила его и сделала безвольнее острое узкое лицо, — но всё же Трандуил не мог не признать, что тот был симпатичен, и за всем внешним безвольным обожанием и слабостью таился какой-то непонятный ему, но упорный и твердый характер со своими, непонятными королю до конца чертами, — не зря же в первый раз он принял его за нолдо. Но теперь на лице этом читалась и ещё одна эмоция — удивление. — Да что с тобой? Трандуил был уверен, что тот не ответит, промолчит, а эмоция сменится страхом, — но нет, тот, похоже, набрался смелости: — Я думал, вы разозлитесь на него, владыка. — Кем я кажусь тебе? Монстром хуже лесных пауков, не иначе? — Вовсе нет. Великодушным, милостивым и... — Не лги мне. Скажи честно: я вздорен, вспыльчив, за мою секундную слабость ты чуть не поплатился жизнью... — Нет, нет! Это было не из-за вас! — Не спорь. Так вот, я, может быть, и вел себя неосмотрительно, но и ты сделал чересчур далеко идущие выводы. Но я знаю, чего ждать от себя — а вот о том, что творится сейчас в твоей голове, могу лишь гадать. А ты ещё и прячешь свой страх за мнимым подобострастием. — Это не так. Вы — прекраснейший изо всех, я люблю вас, хотя это и кажется вам безумным, и вы вправе были разгневаться. — Неисправимый льстец. — Теперь вы мне не верите. Если бы я лгал, стал бы думать о вас каждую секунду? Вы видели тот дурацкий рисунок, знаю, и, наверное, немало посмеялись... — Не принижай своих способностей. И, кстати говоря, первый раз вижу, чтобы дитя, воспитанное крестьянами, владело этим мастерством. Кто тебя обучал? — Нет, всё не так, я не жил среди крестьян... — Ты говорил, что пришел из деревни, я помню это, — Трандуил сдвинул брови, хмурясь — Да, но обычно я жил в городе. Там же учился. — У эльфов или у людей? — У людей. — Странным кажется, что они при всем том не обучили тебя грамоте. Владыка сидит подле меня и допрашивает строго, будто экзаменует или, как следователь, хочет найти несостыковку и убедиться, что перед ним вражеский лазутчик или по меньшей мере лжец, — и я стараюсь отвечать честно, хотя и не распространяюсь о том, что вызовет у него ещё больший круг вопросов. Но он все же находит их и тянет эту нить. Спрашивает, что я бросил ради него, и я признаюсь, что многое. Я рассказываю ему: два дома, семью, которая меня любила или терпела по крайней мере, хоть близкие и повторяли, что я не от мира сего, бросил ремесло, даже и не одно... Кажется, он не верит в мой выбор. "Кем же ты был там?" — спрашивает меня. И я отвечаю: "учителем, живописцем, зодчим", — и на последнем он смотрит, распахивая ясные сапфировые глаза чуть шире. "Зодчим? Вот как? Что же ты строил?" — вопрошает он. "О, вещи все низкие и недостойные: цеха, работные дома, торговые лавки с жильем", — признаюсь я. "Нет, нет, отчего же, — возражает он живо и тут же, задумавшись, спрашивает с улыбкой: — и что же, как ты находишь мой дворец, о зодчий?" "Пугающим и прекрасным одновременно", — отвечаю я с прежней дерзостью и перечисляю ему все те неудобные углы и узкие места, которым тот вдоволь изобиловал; о чем, а о планировке я могу говорить бесконечно, — но, что удивительнее, король слушает меня и кивает иногда. "И что же ты считаешь? Может быть, ты хочешь помочь мне строить его дальше?" — к моему страху и восторгу вдруг предлагает он. "Очень! — говорю я и тут же признаюсь: — Не верю, что у меня что-то получится". Но он улыбается снова и говорит, что хочет видеть мои эскизы непременно. Строго говоря, король Трандуил и сам не совсем верил в это, поскольку считал, что когда Эру создавал своих старших детей, то щедро одаривал их всем, но ведь обычно бывает так, что мастер бывает искусен в чем-то одном или в двух вещах, а здесь, как бы там ни было, он считал, что творец слишком много вложил в его внешность и умение рисовать, чтобы дать ещё и дар зодчего.