Затонские тайны

      Всю дорогу от дома Пустылихи до трактира и потом, пока они с Ульяшиным брели по рыхлому снегу к полицейскому управлению, Антон Андреевич сочинял записку, которую собирался завтра же утром отправить Полине Николаевне. Заминка вышла на первых же словах - написать "Дорогая Полина Николаевна" или "Уважаемая Полина Николаевна"? В первом случае получалось, что он как-то уж слишком торопит события - писать так было неправильно; а во втором - обращение показалось ему слишком казенным - словно ни барышню на свидание приглашаешь, а подозреваемого. После долгих размышлений Коробейников решил, что нужно написать просто - "Полина Николаевна". Но что же дальше? Пригласить юную барышню на место преступления? Вот так взять и написать: " Полина Николаевна! Прошу Вас прийти завтра в дом убиенной Пустылихи по неотложному делу"?.. Даже не напишешь "Пустоваловой Марфы Тимофеевны" - никто ведь не знает ее настоящее имя... Разве же уважающая себя девушка придет, получив такую записку? Так, может быть, и пробовать не стоит? Просто взять завтра платье да и сходить к любой портнихе - расспросить ее о том, во сколько обойдется пошив, а если повезет, то, возможно, удастся узнать и имя портного... Ведь в конце концов, раз уж Полина Николаевна за последние два месяца так и не нашла времени навестить его в управлении, хотя и пообещала это сделать - значит у нее есть более интересные знакомства, чем какой-то полицейский... Антон Андреевич недовольно взглянул на своего спутника - тот несколько раз обратился к нему, пытаясь привлечь внимание, чтобы рассказать об очередной версии убийства Пустылихи, должно быть, еще более невероятной, чем две предыдущие. На этот раз Михаил Иванович предположил, что травницу убила женщина, недовольная ее лечением.       - Ну, не знаю, - недоверчиво произнес Коробейников, - если эта, как ты говоришь, больная проткнула вилами человека, да еще и всадила их в половые доски с такой силой, что Синельников насилу выдернул, то не такая уж она и больная.       - Пожалуй, так, - вздохнул Михаил Иванович.       - Мне почему-то кажется, - задумчиво продолжил рассуждать Антон Андреевич, - что пока мы не узнаем, зачем немолодая безграмотная женщина вдруг получила паспорт и обзавелась одеждой, совершенно не соответствующей ее доходам - мы не поймем, что произошло с ней вчера вечером...       - Вам виднее, - недовольно пожал плечами Михаил Иванович и замолчал, должно быть, решил больше не проявлять инициативу, раз начальник все равно ее не ценит. А Антон Андреевич вздохнул с облегчением и вернулся к куда более приятным размышлениям - теперь он снова был уверен, что непременно должен попросить Полину Николаевну о помощи - ну не откажет ведь она ему в такой малости, как осмотреть женский гардероб и высказать о нем свое суждение. Коробейников усмехнулся и покачал головой - как же все-таки повезло Якову Платоновичу, ему не приходилось сочинять всевозможные предлоги - Анна Викторовна и так все время была рядом, а на месте преступления иной раз и вовсе оказывалась раньше полиции. А тут вот пойди - найди повод встретиться с барышней.       Штольман так увлекся наблюдениями за душевными метаниями барышни Расторгуевой, что совершенно не заметил подошедшего к полицейскому управлению доктора, тем более, что снег, которого становилось все больше, заглушал все звуки и делал шаги почти неслышными.       – Якплатоныч! – Александр Францевич остановился в паре шагов. – А я смотрю Вы или не Вы? Уж не меня ли дожидаетесь? У Анны Викторовны схватки начались?       – Александр Францевич! – развел руками Штольман и покачал головой: – я и не слышал, как Вы подошли – теряю навыки... Нет, с Анной все в порядке, а я зашел узнать...       – Про убийство Пустылихи? – кивнул доктор Милц и вздохнул: – Не представляю, кому она могла так досадить, что ее вилами к полу пригвоздили... А чего Вы здесь-то? Доктор огляделся и зябко передернул плечами.       – Так в управлении дух... тяжелый, – усмехнулся Яков, – к тому же меня весьма заинтересовала барышня Расторгуева...       Он показал глазами на почти растворившуюся в снегу девичью фигурку, которая то приближалась, то удалялась, и, видимо, никак не могла принять какое-то окончательное решение.       – Ну, Вы, Якплатоныч, как хотите – можете здесь мерзнуть, а мне стариковские косточки застужать нельзя, я уж лучше Антона Андреевича в кабинете подожду. Он ведь еще не вернулся? – доктор хитро усмехнулся в усы и добавил: – Иначе бы Вы здесь не стояли, даже ради барышни Расторгуевой.       – Это точно, – улыбнулся Штольман, – не стоял бы... Доктор решительно распахнул дверь в управление, выпуская столб духовитого пара, сморщился, взглянул на Штольмана – дескать, не обманул, насчет "тяжелого" духа, и решительно шагнул внутрь.       ...Каково же было изумление Антона Андреевича, когда повернув к полицейскому управлению, он увидел на освещенной тусклыми газовыми фонарями площади одинокую девичью фигурку, которая почти растворившись в снежной мгле неторопливо брела к управлению полиции. Барышню, о которой грезил всю дорогу, Коробейников узнал бы из тысячи – он бросился к Полине Николаевне, оставив Ульяшина в полном недоумении. Однако, Михаил Иванович быстро сообразил в чем дело, расплываясь в довольной улыбке, козырнул смущенной девушке и отправился в управление, тем более, что еще издали увидел поджидающего их на крыльце Штольмана.       Надо сказать, Яков Платонович вполне серьезно начал размышлять, насколько удобно бывшему следователю подойти к малознакомой барышне и учинить ей "допрос с пристрастием", как любила говаривать Анна Викторовна. Слава Богу, в этот момент из-за поворота скорым шагом вышли Коробейников с Ульяшиным и, очевидно, заметив вновь замершую в задумчивости девушку, поспешили прямо к ней. Яков Платонович вздохнул с облегчением, но решил дождаться Антона Андреевича на улице. Однако, все же поддался уговорам подошедшего Ульяшина, к тому же, наблюдать за разговором Антона Андреевича с Полиной Николаевной показалось ему не совсем удобным, поэтому, Штольман задержал дыхание и быстро проскользнул через дежурную часть в свой бывший кабинет.       Когда спустя четверть часа начальник сыскного отдела с разрумянившимися щеками и блуждающей на лице мечтательной улыбкой, отряхиваясь от снега, ввалился в свой кабинет, доктор Милц с Яковом Платоновичем степенно пили из самовара чай, которым их по-хозяйски потчевал хлебосольный Ульяшин. Антон Андреевич, умудрившийся ни только не заметить Штольмана на крыльце управления, но и полностью пропустить мимо ушей доклад дежурного о том, что в кабинете его дожидаются посетители, был весьма удивлен поджидающему его "высокому собранию".       – Вечер добрый, Антон Андреевич! – поздоровался Штольман и, переглянувшись с Александром Францевичем, добавил: – Надеюсь, у Николая Ивановича все в порядке – это ведь барышня Расторгуева Вас на улице поджидала?       – Да... да, все в порядке, она по делу Пустылихи,.. – растерянно закивал Антон Андреевич и вдруг опомнившись удивленно произнес: – Здравствуйте, Яков Платонович! Добрый вечер, Александр Францевич! Что вас привело в управление в столь поздний час и в такую погоду?       – И Вам не хворать, Антон Андреевич, – улыбнулся доктор и продолжил: – Ну, я-то пришел доложить о результатах вскрытия, а по какому вопросу прибыл Якплатоныч, думаю, он сам расскажет.       – Да, результаты вскрытия,..– кивнул Коробейников, стараясь сосредоточиться на словах доктора, – и что же послужило причиной смерти Пустылихи – Пустоваловой Марфы Тимофеевны?       – Марфы Тимофеевны Пустоваловой? – удивленно переспросил доктор. – Честно сказать, я не знал ее имя... А причиной смерти стал удар вилами - два зубца прошли через сердце... Смерть была практически мгновенной... Подробный отчет я передал Михаилу Ивановичу.       – Так точно, – подтвердил Ульяшин и для убедительности продемонстрировал начальнику несколько страничек, исписанных размашистым почерком Александра Францевича.       – Как Вы полагаете, такой удар мог нанести только мужчина? – уточнил сыщик.       – Трудно сказать, – пожал плечами доктор, – женщину ударили в тот момент, когда она уже лежала на полу, то есть удар был сверху вниз, а орудие убийства само по себе достаточно тяжелое – черенок толстый, вилы кованые... Даже если бы они просто упали на жертву с высоты в аршин, и тогда могли бы проткнуть ее насквозь.       – То есть, убийцей может оказаться женщина? – нахмурился Коробейников, а Ульяшин удивленно поднял глаза от документов на столе.       – Вполне, – кивнул Александр Францевич.       – Ясно, – разочарованно вздохнул Антон Андреевич, который надеялся, что хотя бы лучшую половину человечества из подозреваемых можно исключить, и уточнил: – Это все?       – Есть еще кое-что, что меня лично удивило, – задумчиво произнес доктор, поставил на стол пустой стакан и аккуратно промокнул платочком усы.       – Ну не томите, Александр Францевич! – не выдержал Антон Андреевич, нетерпеливо глядя на доктора.       – Со всей определенностью могу утверждать, что лет тридцать назад погибшая родила по крайней мере одного ребенка, – задумчиво произнес доктор и объяснил: – Должно быть, роды были тяжелые, потому что видны характерные изменения; кроме того, вероятно она всю жизнь испытывала боли при ходьбе.       – Вот как? – удивленно произнес Коробейников и неожиданно спросил: – Доктор, а каков по-вашему возраст убитой?       – По правде, при жизни она казалась мне старше, – кивнул доктор Милц и задумчиво добавил: – Это, кстати, второе, что меня удивило – я всегда считал, что ей лет шестьдесят с лишним, а ей не больше пятидесяти двух – пятидесяти пяти лет.       – Пятьдесят четыре – по паспорту, – кивнул Антон Андреевич.       – По паспорту? – удивился Штольман, который все время внимательно прислушивался к разговору: – Хотите сказать, что нашли у нее паспорт?       – В том-то и дело, – кивнул Коробейников, вынул из внутреннего кармана сюртука завернутую в чистую тряпицу паспортную книжку и протянул ее Штольману. Тот аккуратно развернул сверток и задумчиво прочитал:       – "Выдана Затонским управлением полиции двадцать пятого августа одна тысяча девятисотого года" – то есть всего три месяца назад?       – Выходит так, – пожал плечами Антон Андреевич и добавил: – Завтра с утра посмотрю личное дело - там должна быть указана причина по которой она просила выдать ей паспортную книжку.       – Да, – задумчиво протянул Яков Платонович, – странная история... Живет себе старушка-травница... Кстати, я понятия не имел, что у нее есть ребенок.       – Она родила ребенка лет тридцать - тридцать пять назад, а жив ли он – это уж,.. – развел руками доктор и повторил: – роды были тяжелые - возможно ребенок умер еще тогда – именно поэтому мы ничего о нем не знаем...       – Возможно, – кивнул Яков и вдруг поднялся: – Пойду я, Антон Андреевич... Александр Францевич, Вас подвезти?       – Буду признателен, Якплатоныч, – обрадовался доктор, – так не хочется снег месить... Если я Вам больше не нужен, Антон Андреевич, я могу идти?       – Конечно, ступайте, Александр Францевич, спасибо Вам.       – Да не за что, Антон Андреевич, не за что, – ответил доктор, надевая пальто.       – Яков Платонович, – вдруг спохватился Коробейников, – а Вы зачем приходили-то? Что-то случилось?       – Да вот за этим и приходил, – усмехнулся Штольман и, глядя на ничего непонимающего Коробейникова добавил: – Сон Анне Викторовне приснился, вещий...       – Правда? – удивился следователь. – Про Пустылиху?       – Да в том-то и дело, что Анна Викторовна ее не узнала, – задумчиво произнес Штольман, останавливаясь у двери.       – Ну, это неудивительно, – вздохнул Коробейников, – мы с Ульяшиным сами ее сегодня с трудом узнали... Всего хорошего, Яков Платонович! Александр Францевич!       – До свидания, Антон Андреевич...       Михаил обнаружился в том самом трактире, куда его и отправил Штольман, чинно пьющим чай с баранками. Лошадки стоящие у коновязи зафыркали, почувствовав приближение хозяина и обрадованно закивали головами, отряхиваясь от налипшего снега. Бричка мягко и неслышно катилась по свежевыпавшему снегу, который заглушал и топот кованых копыт по мостовой. Наконец Александр Францевич решился нарушить молчание воцарившееся с того момента, как мужчины оказались в бричке.       - Якплатоныч, я заметил, как Вы помрачнели, когда я предположил, что младенец, рожденный Пусты... Пустоваловой мог умереть в родах, - проговорил доктор и добавил: - Вы не переживайте, и с Анной Викторовной, и с младенцем все будет в порядке.       - Надеюсь, - вздохнул Яков Платонович. Почему-то третья беременность супруги приводила его в такой трепет, которого он не испытывал во время двух первых.       - А вот это хорошо, это правильно! - обрадовался доктор. - Я к ней завтра днем заеду, а теперь - домой! Верите - ноги до колен мокрые...       Яков Платонович кивнул и обратился к Михаилу:       - Миша!..       - Понял, Яков Платонович, - оглянулся конюх и поторопил лошадей - его дома тоже поджидала молодая жена.       Часы на камине пробили половину шестого, когда на втором этаже послышались голоса Мити и Сашеньки. Мальчику все-таки удалось растолковать сестренке, как решать те сложные задачки, которые ей никак не давались, и девочка сама без всякой посторонней помощи вполне уверенно решила еще две аналогичные задачки, пока Митя с большим интересом изучал "Воображаемую геометрию" профессора Лобачевского, обнаруженную им в библиотеке дедушки Виктора Ивановича. Наконец, решив, что занятий на сегодня вполне достаточно, дети решили спуститься вниз, тем более, что до ужина еще было далеко, а оба уже немного проголодались и не отказались бы от полдника.       Увидев, что матушка задремала в гостиной, Митя прижал к губам палец, призывая сестренку не шуметь, и они оба на цыпочках отправились на кухню, где вовсю орудовали Настя с Прасковьей и откуда по дому распространялся возбуждающий аппетит аромат свежеиспеченного хлеба.       Собаки радостно застучали по полу хвостами, приветствуя Митю и Сашеньку, а, поняв, что те отправились на кухню, оставили свой пост и с виноватым видом последовали за ними.       Едва оказавшись во владениях Прасковьи, Митя и Сашенька получили не только по стакану молока, но и по теплому еще пирогу с картошкой и грибами, а потом и с клюквой. Ричард с Вильгельмом уселись рядом и, преданно заглядывая в глаза, терпеливо ждали когда их угостят корочками, а то и целым куском пирога. Сашенька с воодушевлением рассказывала Прасковье о своих успехах в арифметике, Митя, желая быть честным и объективным, ее время от времени поправлял, а старушка смотрела на детей ясными голубыми глазами и улыбалась, радуясь одному их присутствию.       Внезапно собаки навострили уши и, как по команде, повернули головы в сторону гостиной, а в следующее мгновение уже сорвались с места и вздыбив шерсть и захлебываясь лаем понеслись к гостиной.       ...Анна Викторовна снова попыталась читать, но чувствуя, что слова никак не хотят складываться в предложения, отложила книгу и со вздохом прикрыла глаза. Где-то далеко хлопнула дверь. Собаки подняли головы и навострили уши, а Ричард даже поднял на загривке шерсть и тихонько зарычал. Однако, спустя несколько секунд они успокоились и снова улеглись на своем излюбленном месте у камина. "Наверное, Настя с Прасковьей вернулись", - подумала женщина, наблюдая за своими верными стражами, и почувствовала, что ее тоже начинает клонить в сон. Она было попыталась бороться с дремотой, но дрова в камине потрескивали, а псы так уютно сопели, что она решила, что вполне может позволить себе немного поспать, во всяком случае, пока дети не закончат делать уроки и не потребуют ее пристального к себе внимания.       ...Сначала Анна припомнила их с Яковом вчерашний разговор о том, что начать ремонт в одной из квартир в их новом доме в Петербурге можно будет уже через пару недель, а в двух остальных - сразу после Рождества, и начала раздумывать, не связан ли поспешный отъезд в столицу любимого дядюшки именно с этим.       Потом она вдруг вспомнила свою самую первую поездку в столицу с родителями, где они провели почти две недели. Тогда ее, двенадцатилетнюю девочку, впервые покинувшую провинциальный Затонск, блистательный Санкт-Петербург потряс своими тонущими в туманной дымке прямыми улицами; нерусской строгостью домов с темными провалами стрельчатых окон, украшенных колоннадами и лежащими на плечах атлантов и кариатид балконами; хмурым простором застывшей заснеженной Невы, перерезанным черно-серыми линиями мостов; закованными в чугун и гранит набережными; ледяной красотой дворцов; золотыми шпилями, пронзающими неуютное петербургское небо. Под стать холодно-равнодушному городу были и его жители - бледные и озабоченные, с мутными, как питерское небо, глазами; казалось, они сейчас же забывали все, по чему только что скользнул их взгляд, погружаясь в какие-то свои, неведомые двенадцатилетней барышне, размышления. Однако, она не могла не влюбиться в этот, даже не заметивший ее присутствия город, в его застывшее ледяное очарование. Постепенно, разглядев и поняв главное, Анна начала видеть подробности - дворников в валенках с черными блестящими калошами и холщовых рукавицах, в обнимку с метлами дремлющих возле чугунных решетчатых ворот; хитрых и наглых лихачей, заставляющих своих тонконогих лошадок горячиться и приплясывать на месте; удивительные, запряженные парой или тройкой мохноногих першеронов, трамваи с "империалом" - вторым этажом, на котором сидели мерзнущие нахохлившиеся пассажиры - которые неспешно катились по железным, проложенным прямо посреди Невского проспекта, рельсам; караваны дровней, наполненных сырыми березовыми и осиновыми чурбаками, бесконечной вереницей двигающиеся в город по льду Невы; загорающиеся еще засветло газовые фонари на центральных улицах и проспектах - роскошь, которая и не снилась тихому сонному Затонску.       Родители водили ее в Эрмитаж, где матушка охала и восторгалась; в Кунсткамеру, экспонаты которой заставляли Марию Тимофеевну всплескивать руками и замирать от брезгливости и отвращения. Потом они шли греться в кондитерскую купца Абрикосова на Невском проспекте, отделанную в китайском стиле, где заказывали глазированные карамелью фрукты и густой горячий шоколад. А по вечерам родители оставляли ее одну в огромном трехкомнатном номере в гостинице, все окна которого выходили на Садовую улицу и отправлялись в Мариинский театр, а оттуда - в ресторан - ужинать. Анна подолгу стояла у окна, наблюдая за ночной, не менее бурной жизнью столицы. Родители возвращались поздно. Она видела, как веселый, смеющийся отец в сдвинутом набок цилиндре подхватывал матушку за талию, помогая ей спуститься с пролетки, уверенно брал ее под руку и вел к распахнутой швейцаром двери. Они заходили в номер тихонько переговариваясь и хихикая, как гимназисты, замышляющие какую-то шалость. Мария Тимофеевна всякий раз осторожно заглядывала в ее комнату - Анна едва успевала залезть под одеяло и притвориться спящей. Потом они с батюшкой плотно закрывали дверь своей спальни, а Анна еще долго лежала без сна, ощущая сладкое томление, которому не знала названия. Должно быть, от того, что происходило в спальне, родители на утро выглядели немного смущенными - они крепко держались за руки, а Мария Тимофеевна мечтательно улыбалась, заливаясь румянцем. Наверное, именно с того времени Санкт-Петербург превратился для Анны Викторовны в место, которое одновременно манило и смущало ее, задевая какие-то неведомые ей самой струны...       Неудивительно, что воспоминания об их с Яковом первой поездке в Петербург, которая состоялась совсем недавно - прошлым летом, заставили ее щеки залиться горячим румянцем, а сердце сладко замереть - совсем не так, как может себе позволить дама в ее положении... Однако, внезапно ее грезы были прерваны самым беспардонным образом - Пустылиха - на этот раз ошибиться было невозможно - склонилась к ней и, глядя совсем не старческим взглядом, недовольно произнесла:       - Ничего ей не отдавайте!.. Я честно все это заработала - если бы не я, она бы до сей поры бОсая в сарафане по двору бегала - а таперича - барыня...       - Кто - она? - уточнила Анна Викторовна с опаской отодвигаясь от обдавшего ее ледяным холодом духа. - О ком Вы говорите?       - Известно о ком, - пробурчала Пустылиха.       Анна вдруг с изумлением обнаружила, что находится в двух местах одновременно - с одной стороны она находилась в большой гостиной на первом этаже дома Мироновых-Штольманов, а с другой - в какой-то маленькой горнице с печкой - голландкой, кроватью с пирамидами подушек и двумя огромными сундуками. Пустылиха подошла к одному из сундуков, налегла на него плечом и начала двигать. Анна Викторовна спустила ноги на пол и осторожно привстала, стараясь увидеть то, что, очевидно, хотела показать ей травница. Однако яростное рычание и лай собак, которые вздыбив шерсть ворвались в гостиную, заставили женщину недовольно оглянуться... Едва Анна Викторовна отвела взгляд от духа, как он бесследно растаял, забирая с собой холод и видение чужой горницы. Собаки продолжали с яростным лаем метаться по гостиной, когда в комнату вбежал Митя, а следом и Сашенька. Дети, озираясь замерли на пороге.       - Здесь был дух, - уверенно произнесла Сашенька, вздрогнула, все еще ощущая холод, и бросилась к матери.       - Мамочка! С тобой же все хорошо? - Митя тоже подбежал к матери и взял ее за руку. - Он тебя не обидел?       - Нет, конечно! Все хорошо! Не волнуйтесь, - Анна Викторовна глубоко вздохнула, стараясь успокоить сердцебиение.       - Что ей было нужно? - уточнила девочка и присела рядом с матерью.       Собаки наконец-то угомонились и теперь виляя хвостами и поскуливая, старались привлечь всеобщее внимание к своему героическому поступку - то, что они покинули место службы в погоне за корочками от пирогов, они предпочли не вспоминать. Настя прибежавшая следом за детьми убедилась, что с хозяйкой все в порядке, вздохнула с облегчением и пошла обратно на кухню доложить о происходящем Прасковье.       - А откуда ты знаешь, что это была женщина? - удивленно спросила Анна у дочери.       - Не знаю, - пожала плечами девочка, - просто знаю знаю и все тут... Так что ей было нужно?       - Ничего, пришла кое-что рассказать...       - О том, кто ее убил? - не сдавалась Сашенька.       - Нет, кажется хотела показать какую-то очень важную для нее вещь...       - А-а-а, - протянула девочка и поманила собак к себе: - Ричик, Виля! Молодцы...       Псы окончательно уверившись в том, что все сделали правильно, завиляли хвостами с удвоенной энергией.       - Мама, может, чаю с мятой? - уточнил Митя и добавил: - Хочешь принесу?       - Неси, сынок, - улыбнулась Анна Викторовна и погладила живот, успокаивая Петра Яковлевича, который тоже начал проявлять признаки беспокойства.       Пока Настя накрывала на стол к ужину - по расчетам Анны Яков Платонович должен был вернуться с минуты на минуту - дети сидели на диване рядом с матушкой, которая маленькими глотками пила чай с лимоном и мятой. Собаки наконец успокоились и заняли наблюдательный пост поближе к камину, внимательно наблюдая за тем, что делает Настя и ожидая что и им перепадет со стола что-нибудь вкусное, особенно с учетом их героического поведения. Внезапно они снова замерли, насторожились, потом подскочили и с радостным визгом бросились в прихожую.       Пока Яков Платонович на веранде старался стряхнуть со своего пальто и котелка снег, Ричард и Вильгельм, нетерпеливо повизгивая, скребли входную дверь, так что для домашних его возвращение неожиданностью не стало. Едва он оказался в прихожей, как выбежавшая из гостиной Сашенька, распихивая беснующихся от счастья собак, доложила:       - Папа, к маме приходил дух какой-то старенькой тети, а Ричик и Виля его прогнали!       - О, Господи! - выдохнул Яков, быстро разделся, бросил тяжелое влажное пальто на диванчик и быстро пошел за Сашенькой в гостиную.       - Аня, как ты? - Штольман взял руку Анны Викторовны и поднес ее к губам, присаживаясь на диван к супруге.       - Да все в порядке, - улыбнулась женщина глядя на мужа и спросила: - Узнал что-нибудь?       - Кое-что узнал...       - Кушать подано! - громко, как учила Прасковья, сообщила Настя и изваянием застыла у буфета, ожидая, когда хозяева усядутся за стол.       - После ужина обсудим, - закончил Яков, помогая жене подняться с дивана.