Затонские тайны

      Антон Андреевич устало поднялся из-за стола, открыл своим ключом несгораемый шкаф в котором хранились особо важные документы, револьвер и небольшой запас горячительных напитков, которые время от времени приходилось использовать, как самое надежное средство для установления доверительных отношений со свидетелями, способными оказать помощь следствию. Начальник сыскного отделения взглянул на часы, которые честно показывали без четверти восемь, и вынул из шкафа рюмку и полупустую бутылку коньяку. Он вернулся за свой стол, плеснул янтарную жидкость в рюмку и одним глотком выпил... Вздохнул, зажмурился, с удовольствием ощущая, как по всему телу начинает разливаться приятное тепло, немного посидел, раздумывая не налить ли еще - решил, что хватит и неохотно поднялся. Убрал обратно в шкаф рюмку и запер его, еще раз взглянул на свой стол, проверяя, не оставил ли на нем что-то важное, надел пальто и шляпу, подхватил трость с тяжелым набалдашником, с которой в последнее время не расставался - спасибо Якову Платоновичу, научившему использовать эту простую вещь, как грозное оружие - и, щелкнув выключателем электрического освещения, вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.       Оказавшись на улице, Коробейников с удивлением обнаружил, что снегопад прекратился, а сквозь разорванные облака выглянул, окруженный сияющей дымкой, месяц. Снег под ногами искрился и на каждый шаг отзывался звонким скрипом - кажется, наступила зима. Антон Андреевич зябко поежился и скорым шагом двинулся к дому.       ... В первый момент, когда они с Ульяшиным после плотного ужина в трактире, хозяин которого давно оказывал небольшие услуги полиции, утопая по щиколотку в снегу, выбрели на площадь перед полицейским управлением и увидели едва заметную в снежной пелене девичью фигурку, Антон Андреевич, решил, что у него случилось видение. И если бы не Ульяшин, который приглядевшись, недовольно произнес:       - Никак дочка купца Расторгуева... как бишь ее?..       - Полина Николаевна... - едва ворочая языком, проговорил Коробейников.       - Точно, - кивнул Михаил Ульяшин и добавил: - И чего ее принесло на ночь глядя? Как бы не стряслось чего...       Мужчины переглянулись и быстрым шагом направились к девушке, которая, похоже, тоже их заметила, потому что замерла на месте, а у Антона Андреевича возникло стойкое ощущение, что барышня борется с собой, чтобы не сбежать.       - Полина Николаевна, - произнес Коробейников, все еще не до конца оправившийся от удивления, - Вас батюшка прислал? Случилось что?       - Добрый вечер, господа, - поздоровалась Полина Николаевна и покачала головой: - Ничего не случилось, я к Вам, Антон Андреевич, пришла - по делу. Ульяшин вдруг все понял и, расплываясь в широкой улыбке, громко, как положено по уставу, произнес:       - Разрешите идти, Антон Андреевич?       - Ступайте, Михаил Иванович, - изумленно кивнул Коробейников, глядя на помощника.       - Слушаюсь, ваше благородие! - лихо щелкнуть каблуками в снегу у него не получилось, однако, он отдал честь совсем обалдевшему Коробейникову и развернувшись "кругом" зашагал к управлению, на крыльце которого давно заметил опирающуюся на трость знакомую фигуру.       - Антон Андреевич...       - Полина Николаевна...       Оба заговорили одновременно и, смутившись, сразу замолчали, глядя друг на друга. Первым после недолгого молчания опомнился Коробейников: - Очень рад Вас видеть, Полина Николаевна... Вы не поверите, собирался сегодня же Вам писать - хотел просить о помощи...       - Правда? - удивленно недоверчиво спросила Полина и серьезно посмотрела в глаза смущенному полицейскому, который с ужасом почувствовал, как его щеки начинают заливаться румянцем, но тихо ответил:       - Правда...       - Хорошо, - вздохнула Полина и, чувствуя, словно невыносимо тяжелый груз свалился с ее плеч, улыбнулась: - А я так боялась, что Вы меня прогоните.       - Прогоню? - изумился полицейский и добавил: - Почему? Во время нашей последней встречи Вы обещали заходить ко мне в управление, а я сказал, что буду рад Вас видеть, но Вы так и не пришли...       - Вот, пришла, - улыбнулась девушка и, становясь серьезной, добавила: - Утром узнала про Пустылиху - матушка заказывала у нее успокоительный отвар...       - Да, Пустылиха, - немного разочарованно кивнул Коробейников и с интересом взглянул на девушку: - Вам что-то известно по этому поводу?       - Нет, совсем ничего... - вздохнула Полина Николаевна и лукаво улыбнулась: - А Вы сказали, что хотели просить моей помощи - в чем?       - Хотел попросить Вас осмотреть одежду убитой, - объяснил Антон Андреевич и спросил: - Поможете?       - Едва ли я смогу помочь, - расстроилась девушка и покачала головой: - Я совсем не разбираюсь в моде...       - Ничего, Полина Николаевна, уверен, что в этой моде Вы разберетесь...       ...Почувствовав, что несмотря на быструю ходьбу, он все-таки начинает замерзать, Коробейников мотнул головой, возвращаясь из воспоминаний в реальный мир и огляделся. Оказывается, он был уже возле парадной. Погруженный в свои мысли начальник сыскного отделения и не заметил, как ноги сами принесли его в маленькую холостяцкую квартирку, состоящую из двух комнат и кухни на втором этаже старого каменного дома, которую когда-то занимал Яков Платонович Штольман, и которая теперь по праву принадлежала самому Антону Андреевичу. Он вынул из кармана пальто связку ключей и открыл дверь. В квартире было прохладно. Коробейников вздохнул, повесил пальто в шкаф и, зябко поеживаясь, подошел к большой печке - голландке. Осторожно, стараясь не испачкаться, он открыл тяжелую чугунную дверцу и стал не спеша складывать в нее дрова, о которых, слава Богу, по заведенному еще Штольманом порядку заботился здешний дворник. Затопив печку, Антон Андреевич немного постоял рядом, глядя на разгорающееся пламя, потом плотно прикрыл дверцу, послушал, как весело гудит в огромном черном цилиндре огонь, и устало побрел на кухню. Для того, чтобы напиться чаю, предстояло справиться еще с одной маленькой, но своенравной печкой на кухне...       Сегодняшнее утро Якова Платоновича началось с того, что примчался взмыленный посыльный и принес ему записку от тестя - Виктора Ивановича, в которой тот просил немедленно отправить за ними с Марией Тимофеевной бричку. Штольман задумчиво прочитал записку дважды и, накинув пальто, отправился на конюшню к Михаилу - судя по тону записки, все аргументы, которые тесть мог предъявить супруге в пользу того, чтобы вернуться домой, как и планировалось сегодня вечером, были исчерпаны еще накануне - стало быть, ради душевного спокойствия Марии Тимофеевны, а особенно Виктора Ивановича, медлить не следовало. Яков проследил, как Михаил, наскоро позавтракав на кухне, спешно заложил бричку и резвой рысцой выехал за ворота по сияющему на солнце чистому белому снегу. Надо заметить, что лошадки, которые все больше превращались из серых в яблоках в белых, ничего не имели против прогулки в такую прекрасную солнечную погоду, и весело прядая ушами, застучали копытами по застывшей, пока еще белоснежной дороге.       В десятом часу утра, Яков Платонович Штольман скорым шагом подходил к полицейскому управлению. Городок, словно выбеленный вчерашним снегопадом, сиял на солнце. "Мороз и солнце, день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный..." - прошептал Яков и улыбнулся - в отличии от "прелестного друга" Александра Сергеевича, его прелестный друг - Анна Викторовна - уже не только не дремала, но успела позавтракать и, пользуясь прекрасной погодой, вышла на прогулку с детьми в сад - ежедневные занятия на сегодня решили отменить и подольше погулять. Сам он помог ей обуться и спуститься с крыльца, после чего, снова, как и накануне, отправился в полицейское управление к Антону Андреевичу.       Их вчерашний разговор с Анной закончился едва ли не на повышенных тонах. После того, как Пустылиха показала ей что-то очень для себя важное, что она прятала в тайнике под большим сундуком - если, конечно, Анна Викторовна все поняла правильно, ведь она никогда не была в доме Пустылихи - Яков согласился, что должен оповестить об этом Коробейникова, но счел, что записки будет вполне достаточно. К тому же, Штольман, которому в отличии от супруги, не раз доводилось бывать в доме травницы, ни той комнатки с печкой, о которой говорила Анна, ни самого сундука припомнить так и не смог. Однако, Анна Викторовна настаивала на том, чтобы Яков сам сообщил обо всем Антону Андреевичу и попросил у него разрешения, присутствовать при обыске - только так Анна могла узнать, что именно пыталась сообщить ей убитая. Прекрасно понимая, что таким образом она все глубже погружается в расследование, Штольман ответил категорическим отказом - участие в следствии за несколько дней до появления Петра Яковлевича едва ли было удачной идеей.       Первую часть пути до управления, которая заняла не меньше получаса, Яков с недоумением размышлял, как так снова получилось, что несмотря на твердое и решительное "нет", высказанное им супруге накануне вечером в отношении их совместного участия в расследовании убийства Пустылихи, сегодня он с самого утра, едва успев позавтракать, быстрым шагом идет к управлению полиции.       Еще издали Штольман увидел, что окно дежурной части, которое на его памяти не открывалось ни разу, было распахнуто настежь. А оказавшись ближе, он услышал, доносящиеся из него громовые раскаты гневного голоса господина полицмейстера.       - Рр-распустились! - раненым львом ревел Николай Васильевич. - Устр-роили тут ночлежку!..       - Так ить, посуду побили... - испуганно бубнил в ответ дежурный.       - Молчать!! Чтоб духу их тут не было! - никак не хотел успокаиваться господин Трегубов. - Коробейникова ко мне в кабинет! Быстр-ро!       - Так ить нету их, - снова забубнил дежурный, - с самого утра на место преступления отбыть изволили...       - Ульяшин где? - взревел Николай Васильевич, очевидно, этого дежурный не знал, потому что ответа не последовало.       - Рр-распустились! - снова загрохотал Трегубов. - На два дня вас оставить нельзя!.. Чтоб духу не было!..       Яков услышал, как, едва не сорвавшись с петель, бухнула дверь кабинета полицмейстера. Он давно остановился возле управления, размышляя, что заходить, пожалуй не стоит, раз ни Коробейникова, ни Ульяшина все равно нет на месте, а Николай Васильевич пребывает далеко не в лучшем расположении духа, да и запах... Штольман поморщился. В этот момент дверь управления широко распахнулась и оттуда, подгоняемая дежурным, вывалилась живописная компания заспанных, почесывающихся нищих, следом полетели их нехитрые, благоухающие пожитки. Яков был вынужден поспешно прикрыть нос рукой в кожаной перчатке и отвернуться. Захлестнувшая его волна "аромата" решила остальное. Штольман развернулся и поспешно зашагал к дому Пустылихи. Нищие ворча собрали свое тряпье и, немного посовещавшись, отправились в ближайший трактир.       Антон Андреевич, который половину ночи промаялся бессонницей, проснулся, когда часы в гостиной, приобретенные им по примеру Якова Платоновича, пробили девять раз. С Полиной Николаевной они договорились встретиться возле дома Пустылихи в десять. Поскольку, быстрым шагом до места встречи добираться было не меньше получаса, кипятить чайник времени не было. Наскоро умывшись ледяной водой, Коробейников кое-как привел в порядок свою одежду, пережившую вчерашний снегопад, и выскочил из дома, когда часы показывали без четверти десять.       Полина Николаевна после долгих размышлений все-таки решила пока не посвящать матушку в то, что начальник сыскного отделения управления полиции попросил ее помощи в деле об убийстве. Несмотря на свою болезненность, Катерина Васильевна Расторгуева была особой весьма живой и сообразительной, ей всегда удавалось поддерживать с дочерью доверительные отношения. Наверное, еще пару месяцев назад Полина немедленно рассказала бы матушке о том, что собирается завтра посетить место преступления, а главное, что следователь ждет ее помощи, но только не теперь. Кажется, теперь она и сама не понимала, что с ней происходит, особенно, когда рядом оказывался господин Коробейников...       Сообщив родным, что собирается воспользоваться солнечной погодой и прогуляться по городу, Полина сразу после завтрака отправилась к дому убитой Пустылихи. Антон Андреевич сказал, что будет ждать ее возле калитки ровно в десять, однако, когда Полина Николаевна свернула в коротенький переулок, в котором располагалось только четыре дома, тот оказался совершенно пуст. Девушка немного растерялась - пока она по скрипучему искристому снегу спешила к дому Пустылихи, успела представить себе десяток разных вариантов их встречи с Антоном Андреевичем - однако, вариант, что он не пришел, девушка почему-то не рассматривала. Полина беспомощно огляделась - она не имела понятия, какой из этих домов принадлежал Пустылихе. Девушка не спеша двинулась вдоль улицы, пытаясь сообразить, как ей быть и что же делать дальше. Она дошла до конца переулка, подумала и перешла на другую сторону. Хотя она прогуливалась здесь уже минут пять, за это время ей не встретился ни один прохожий, должно быть, жители соседних домов уже смирились с тем, что Пустылиха мертва и перестали проявлять к ее дому повышенный интерес. Однако, Полине Николаевне почему-то казалось, что все соседи сейчас приникли к окнам и внимательнейшим образом наблюдают за каждым ее движением. Подходя к последнему, оставшемуся еще не осмотренным дому, она увидела, что притулившаяся сбоку от высоких ворот калитка не только заперта на висячий замок, но и опечатана небольшой восковой печатью. Девушка остановилась и, чувствуя как колотится в груди ее сердце, стала внимательно рассматривать замок и печать с маленьким двуглавым орлом посередине. Похоже, дом Пустылихи она нашла, но что делать дальше?       В этот момент, страшно грохоча обитыми железом колесами, в переулок влетела запряженная низенькой лохматой лошадкой пролетка. Судя по вылезающим из орбит изумленным глазам лошади и не менее удивленному лицу привставшего на козлах взлохмаченного кучера, с такой скоростью в последний раз они передвигались в год коронации Государя Александра Третьего. Возница лихо натянул вожжи, осаживая едва живую лошадку, и из пролетки, не дожидаясь, когда она окончательно остановится, ловко выпрыгнул начальник сыскного отделения Затонского управления полиции собственной персоной. Покрытая белым инеем лошадь, от которой клубами валил пар, тяжело поводя боками, повернула голову и укоризненно посмотрела на пассажира. Кучер вытер со лба пот грязным рукавом полушубка, уселся на козлы и пошевелил вожжами. Лошадка недовольно покивала головой, но все-таки неторопливо тронулась.       - Антон Андреевич, - с облегчением прошептала Полина Николаевна, враз забывая все свои треволнения последних нескольких минут и чувствуя, как ее губы расплываются в улыбке.       - Полина Николаевна! Рад приветствовать Вас в этот прекрасный солнечный день, - бодро поздоровался Коробейников и виновато улыбнувшись беспомощно развел руками: - Прошу простить меня за опоздание - проспал...       Подойдя к дому Пустылихи, Штольман ожидаемо обнаружил, что калитка не только не опечатана, но и не заперта - следовательно, в доме находился кто-то из полицейских. Он осторожно толкнул ее тростью. Калитка распахнулась и Яков медленно вошел в ограду и поднялся на крыльцо. Он громко постучал в дверь набалдашником трости:       - Антон Андреевич, Вы здесь?       - Яков Платонович? - раздался из дома изумленный голос Коробейникова.       Спустя несколько секунд дверь дома распахнулась и на крыльце появился сам начальник сыскного отделения:       - Яков Платонович? Случилось что?       - Здравствуйте, Антон Андреевич, - улыбнулся Штольман и развел руками: - Принес Вам сообщение от Анны Викторовны.       - Сообщение? - еще больше удивился Коробейников и опомнившись произнес: - Входите-входите, Яков Платонович...       Несмотря на то, что все двери и окна были плотно прикрыты, в доме было холодно. "Еще пара дней и дом совсем выстудится", - подумал Штольман и покачал головой. Со времени его последнего посещения дома Пустылихи здесь ничего не изменилось. Яков огляделся, размышляя, где может быть та комнатка с печкой и сундуком, которую Пустылиха показала Анне. Внезапно плотные занавески в дальней части стены немного раздвинулись и Штольман изумленно увидел, как в комнату вошла барышня Расторгуева.       - Здравствуйте, Яков Платонович, - произнесла девушка и улыбнулась.       - Полина Николаевна находится здесь как консультант, - поспешно произнес Коробейников.       - Я так и понял, - кивнул Штольман, наблюдая, как щеки обоих молодых людей покрываются румянцем.       - Так какое сообщение передала мне Анна Викторовна? - спохватился Коробейников и вопросительно посмотрел на своего бывшего начальника.       - Анна Викторовна просила передать, что Пустылиха спрятала что-то важное под сундуком в маленькой комнате с большой печкой, - серьезно произнес Яков и посмотрел на Коробейникова: - Вы знаете, где это место? Коробейников с Полиной переглянулись.       - Прошу Вас, Яков Платонович, - Антон Андреевич раздвинул занавески и жестом пригласил Штольмана войти.       - Да, пожалуй, Анна Викторовна говорила именно об этом месте, - осмотревшись произнес Штольман и задумчиво добавил: - Сколько раз бывал в этом доме, а эту комнатку никогда не видел.       - Я тоже, - вздохнул Коробейников.       - Антон Андреевич, Вы обнаружили эти наряды здесь? - нахмурился Штольман, глядя на разложенные на сундуках разнообразные предметы гардероба, причем одежда на одном сундуке разительно отличалась от того, что лежало на другом.       - В том-то и дело, - кивнул Коробейников и добавил: - Вот поэтому я и пригласил Полину Николаевну - просил ее помочь мне разобраться.       - Да, - согласно кивнул Яков, - первое впечатление такое, что одежда принадлежит двум разным женщинам, причем, одна из них весьма состоятельна. Что скажете, Полина Николаевна?       - Я как раз говорила Антону Андреевичу, - кивнула девушка, осторожно приподняла шелковистый подол платья, которое лежало сверху и продемонстрировала небольшой клочок ткани вшитый в шов, на котором золотыми нитками были выведены какие-то буквы: - это метка портного, я совершенно случайно знаю эту мастерскую - она находится в Твери, и заказать в нем пошив платья стоит совсем недешево.       - Сколько же может стоить такое платье? - нахмурился Коробейников.       - Я могу сказать только очень приблизительно, - развела руками девушка и осторожно разгладила рукой ткань: - это индийский хлопок очень хорошего качества. Думаю, вместе с работой такое платье будет стоить не меньше ста пятидесяти рублей, а возможно и больше...       - Ничего себе! - Коробейников удивленно взглянул на Полину Николаевну.       - Папенька настоял, чтобы мы с матушкой заказали платья для рождественского карнавала именно у этого портного, - виновато вздохнула девушка и добавила: -У самой дорогой портнихи в Затонске похожее платье будет стоить рублей пятьдесят, не больше - ума не приложу, зачем ей понадобилось заказывать себе платье в Твери...       - Ну да, - согласно кивнул Штольман, - а та одежда, в которой она обычно ходила - рублей пять - семь... Антон Андреевич, Вы нашли в доме какие-нибудь деньги?       - Нашли, - кивнул Коробейников и вынул из кармана книжечку в кожаном переплете: - десять рублей пятьдесят семь копеек...       - Ну, на мой взгляд, накопить даже такую сумму Пустылихе было не просто, а уж сто пятьдесят рублей... - Штольман чуть приподнял плечи, что, как точно знал Коробейников, выражало у Якова Платоновича крайнюю степень удивления.       - К тому же, это платье обязательно нужно носить с корсетом... - сообщила Полина Николаевна, потом вдруг осеклась и густо покраснела.       - Значит, весь наряд становится еще дороже, - констатировал Яков Платонович, не обращая внимания на смущение девушки. Он увидел в сундуке высокие кожаные ботильоны со шнурками, взял их в руки и внимательно осмотрел - ботильоны были не новые, хоть и хорошего качества.       - Полина Николаевна, платье кажется мне совершенно новым, возможно, его вообще ни разу не надевали, я не ошибаюсь? - спросил Яков Платонович, глядя на девушку.       - Мне тоже так кажется, - кивнула та и добавила: - Я не вижу никаких следов чистки и уж тем более стирки.       - Я тоже, - кивнул Штольман, - а вот ботильоны совсем не новые - видно, что их ремонтировали... Антон Андреевич, может быть, кто-то из ее клиенток подарил ей одежду? Удивительно, но среди ее клиентов были многие весьма уважаемые и состоятельные люди.       - Сомневаюсь, Яков Платонович, - покачал головой Коробейников, - но раз уж мы знаем портного, то не сложно узнать, для кого именно он шил эти платья.       - Да, - согласился Яков, - думаю, Михаил Иванович с удовольствием прокатится в Тверь.       - Ладно, Антон Андреевич, полагаю с нарядами Вы и без меня разберетесь, - проговорил Штольман, вынул из внутреннего кармана часы на цепочке и удивленно приподнял брови: - Давайте-ка посмотрим, что Пустылиха прячет под сундуком.       - С которого начнем? - с готовностью откликнулся Коробейников.       Анна Викторовна с Митей и Сашенькой уже собирались домой, когда Вильгельм с Ричардом, которые до одури набегались за воронами и теперь, свесив розовые языки, валялись в снегу, сначала навострили уши, а спустя пару секунд подскочили и понеслись к воротам, в которые въезжала бричка, запряженная парой рысаков - полукровок.       - Бабушка! Дедушка! - радостно завопили дети, бросаясь к приехавшим.       Анна Викторовна остановилась на крыльце, с улыбкой поджидая, когда родители выберутся из брички и поздороваются с детьми. Дети неожиданно получили каждый по большому свертку с подарками и, попросив у матушки позволения, побежали домой их рассматривать.       - Ну? Я же говорила! - победно произнесла Мария Тимофеевна, едва дети скрылись в доме: - Разумеется его нет! А ты: "Попозже! Вечером!" А Анна, между прочим, дома одна на таком-то сроке! А Якову Платоновичу и дела нет... Впрочем, как всегда!       - Мама! - обиженно воскликнула Анна.       - Маша, ну, будь же справедлива, - примирительно ответил Виктор Иванович, - Якова не было только раз, когда должна была родиться Сашенька, да и то по уважительной причине - ты же помнишь, что тогда в городе объявилась банда ярмарочных мошенников, сам Николай Васильевич просил его заняться этим делом...       - Какая может быть "уважительная причина", когда жена вот-вот родит! - возмущенно парировала непримиримая Мария Тимофеевна и взглянула на дочь: - Аннушка, скажи пожалуйста, почему Яков Платонович оставил тебя одну в то время, когда его помощь может потребоваться в любую минуту? - Мама, я не одна - здесь Прасковья и Настя, да и Митя может отнести доктору записку, если понадобится... А Яков поехал в полицейское управление, - пожала плечами Анна и добавила: - у него появились важные сведения по делу об убийстве Пустылихи.       - Какие сведения? - отмахнулась ее матушка, - Он же в отставке!..       - Постой, - удивленно произнес Виктор Иванович, - Пустылиха убита?       - Ну, да, - кивнула Анна, - еще третьего дня, а вы не знали?       - Откуда? - пожал плечами Миронов-старший. - Федор Иванович "Затонский телеграфъ" не читает...       - Аннушка, ты же совершенно замерзла! - вдруг спохватилась Мария Тимофеевна и потащила дочь домой.       Спустя полчаса все, наконец, собрались в большой гостиной на первом этаже, а Виктор Иванович даже успел растопить камин. Одного взгляда, брошенного на супругу ему было достаточно, чтобы понять - Мария Тимофеевна прямо-таки пышет желанием продолжить начатый на улице разговор, тем более, что от Якова Платоновича все еще не было ни слуху ни духу - что, надо сказать, уже начинало беспокоить и Анну. Виктор Иванович посмотрел на дочь, которая пристроилась на уголке дивана и едва заметно развел руками. Анна грустно кивнула в ответ - все, включая самого Якова Платоновича, знали, что время от времени Марию Тимофеевну накрывает приступ недовольства зятем. Петр Иванович в такие моменты говорил, что в Марии Тимофеевне проснулся дух сестры - Олимпиады Тимофеевны, которая так и не желала признавать Якова Платоновича достойным мужем ее любимой племянницы. Слава Богу, отношение Марии Тимофеевны к зятю давно поменялось, однако, время от времени его поведение и отношение к некоторым вещам ставили ее в тупик и вызывали приступы острого непонимания и недовольства, которые, правда, становились все реже. Анна очень надеялась, что не за горами тот счастливый день, когда они и вовсе прекратятся. Однако, судя по всему, этот день пока не настал.       - Нет! - будто бы ни к кому не обращаясь, громко произнесла Мария Тимофеевна, - Ну как так можно? Уехал сразу после завтрака, до обеда меньше часа, а его все нет! Вот я как чувствовала, что Аннушка дома одна, поэтому и настояла на скором возвращении. Дочь и муж удрученно вздохнули, по опыту зная, что спорить в такой ситуации бесполезно.       - Его ни разу не было рядом с Анной тогда, когда он был ей особенно нужен! - не дождавшись реакции на свою первую фразу, сообщила Мария Тимофеевна и возмущенно посмотрела на мужа.       - Да как же ему было оказаться рядом с Анной, когда ты его даже на второй этаж не пускала! - не выдержал возмущенный Виктор Иванович.       - Мама! Что-то мне так пить захотелось, ты не распорядишься, чтобы Настя заварила мне мне чаю с лимоном? - неожиданно попросила Анна Викторовна и жалобно посмотрела на матушку.       - Конечно, распоряжусь, - сразу же сменила тон Мария Тимофеевна и недовольно добавила: - Раз уж больше некому...       Едва она вышла из гостиной, отец и дочь с облегчением вздохнули - обоим совсем не хотелось, чтобы Мария Тимофеевна начала припоминать обстоятельства, сопутствующие появлению первенца Штольманов - Дмитрия Яковлевича.       ...В тот день Анна с самого утра почувствовала, что пока еще почти безболезненные спазмы в животе становятся сильнее и продолжительнее. Однако она не то что, не придала этому значения, но решила пока никому ничего не говорить, чтобы никого не беспокоить раньше времени. Она проводила мужа на службу, потом попыталась позавтракать, однако неожиданно вновь ощутила сильнейший приступ дурноты, которые преследовали ее лишь в самом начале беременности, и с трудом выпила только чашку пустого чаю. После завтрака, чувствуя, что спазмы становятся сильнее, она решила прилечь и подождать еще немного, предполагая, какая начнется в доме суматоха, стоит ей только намекнуть на то, что она испытывает боли в животе - матушка и так забеспокоилась, заметив у дочери отсутствие аппетита. Спустя примерно час Анна поняла, что для того чтобы пережить очередной спазм, ей приходится стискивать зубы, чтобы не застонать, а промежутки между спазмами становятся все короче. Она решила все же рассказать об этом матушке, а заодно и посоветоваться, не пора ли уже послать за доктором Милцем. Но спуститься вниз она так и не успела - едва ступила на лестницу, как почувствовала, что по ногам потоком хлынула горячая жидкость, а следом сразу же ощутила невыносимую разрывающую изнутри боль...       Дальше Анна все помнила, как в тумане. Матушка что-то громко говорила Петру Ивановичу, который в тот момент оказался дома; слышала как хлопнула входная дверь; почувствовала, как матушка с Прасковьей подхватили ее под руки и, приговаривая ей что-то утешительное и успокаивающее, помогли дойти до специально приготовленной для родов комнаты.       Перепуганный и взволнованный Миронов-младший опрометью помчался в больницу за Александром Францевичем. Пока дожидался быстро собирающегося доктора, Петр Иванович, который уже успел отчасти вернуть себе способность мыслить здраво, успел написать короткую записку из одного слова: "Началось!" - и отправить ее в полицейское управление Штольману. Поскольку волею судеб случилось так, что записка не сразу нашла своего адресата, то Яков Платонович примчался на взмыленном извозчике домой только спустя три часа. Когда же, бросив пальто и котелок в прихожей, он, перешагивая через три ступеньки, бросился вверх по лестнице, на верхней площадке его встретила непреклонная теща, которая, глядя сверху вниз заявила, что Александр Францевич с акушеркой уже прибыли, роды начались, и ему - Якову Платоновичу - вход в заветную комнату закрыт. Штольман, слегка опешивший от подобного заявления, был вынужден отступить - ну, правда, не драться же ему с Марией Тимофеевной? - И, бросив укоризненный взгляд на торжествующую тещу, спуститься в гостиную, где был немедленно взят в оборот братьями Мироновыми. Виктор Иванович с Петром Ивановичем уже третий час пребывали в режиме ожидания появления внука и успокаивали себя единственным доступным им средством, что ощущалось по исходящему от обоих стойкому запаху хорошего коньяка.       Роды затянулись до поздней ночи и Дмитрий Яковлевич соизволил появиться на свет, когда часы в гостиной на первом этаже пробили полночь, и сразу же громким плачем оповестил мир об этом, безусловно, знаменательном событии. Доктор Милц, ненадолго задержался, чтобы понаблюдать за молодой матерью и ребенком, однако, был вынужден вернуться в больницу, где его ожидал тяжелобольной пациент. Он счел возможным оставить Анну Викторовну с младенцем на попечение акушерки, Марии Тимофеевны и Прасковьи спустя полчаса после полуночи, пообещав навестить их утром сразу после дежурства.       Все эти долгие часы будущие отец и два деда, удалившиеся в кабинет Виктора Ивановича, пребывали почти в полном неведении, лишь изредка им удавалось узнавать последние новости от взволнованной Прасковьи, время от времени пробегающей вверх-вниз с различными поручениями. Проводив доктора и не найдя мужчин в гостиной, Мария Тимофеевна осторожно постучала, но не получив ответа, приоткрыла дверь кабинета. Идиллическая картина представшая ее взору на долгое время врезалась в ее память и поссорила не только с деверем и зятем, но и с собственным мужем - Виктор Иванович и Яков Платонович сладко спали, сидя на диванчике, трогательно прижавшись друг к другу головами. Петр Иванович, безусловно, самый стойкий член компании спал в кресле, положив ноги на письменный стол и нежно обнимая початую бутылку французского коньяка, еще две пустые бутылки стояли перед ним на столе вместе с рюмками и коробкой конфет...       Анна хихикнула, вспомнив выражение лица матушки, когда та рассказывала ей об увиденном. Про себя же она тогда подумала, что появление их с Яковом первенца тяжело далось не только его отцу, но и обоим дедам... Сама она отнеслась к этой ситуации на удивление спокойно, даже с некоторой долей иронии - ведь в конце-то концов, учитывая всю историю их отношений, трудно ожидать, что все в их жизни будет, как у обыкновенных людей.       Принесенное тещей известие о том, что он стал отцом мгновенно протрезвило Якова Платоновича, и спустя несколько минут, едва успев привести себя в порядок, он уже бегом поднимался по лестнице на второй этаж...       Больше всего, как всегда, досталось Петру Ивановичу, которого Мария Тимофеевна традиционно считала источником всех неприятностей в доме. Он подвергся жестокой критике, и если бы не старший брат, который провел его на второй этаж "контрабандной тропой", еще не скоро смог бы познакомиться с внуком...       - Барыня! Барыня! - голос Насти вывел Анну из задумчивости - девушка, которая притащила с кухни тяжелый поднос нагруженный, кроме чайника и чашки, всевозможной снедью, теперь настойчиво призывала хозяйку сесть за стол.       Антон Андреевич с трудом сдвинул с места тяжеленный сундук. Однако, как они со Штольманом не искали, ничего интересного им обнаружить не удалось. За другим сундуком, оказавшимся еще более тяжелым, так что казалось невозможным, что его в одиночку могла сдвинуть с места немолодая женщина, Коробейников заметил небольшую щель между бревнами, которая не была заполнена сухим мхом и не без труда вытащил оттуда небольшой, но увесистый сверток. Каково же было удивление всех присутствующих, когда в нем оказалась пачка новеньких государственных кредитных билетов достоинством в сто, пятьдесят и двадцать пять рублей. Дважды тщательно пересчитав купюры - общая сумма составила без малого три тысячи рублей - мужчины изумленно уставились друг на друга.       - Никогда бы не подумала, что на травяных отварах и настойках можно столько заработать, - недоуменно произнесла Полина Николаевна, которая, стараясь ничего не пропустить, наблюдала за происходящим огромными серыми глазами.       - Да нет, Полина Николаевна, на отварах столько и за сто лет не заработать, - покачал головой Штольман и задумчиво добавил: - Тут что-то другое...       - И первое, что приходит в голову... - задумчиво начал Коробейников.       - Ну, да, - согласно кивнул Штольман, - шантаж...       - Господи, но что же такого могла знать Пустылиха, что ей платили такие деньги? - удивилась девушка.       - Это, как раз, просто, - пожал плечами Штольман и пояснил: - Она ведь была для своих клиентов лекарем, значит, многое про них знала - вот только, в отличии от врача, клятву Гиппократа она не давала, следовательно, не брала на себя обязательств хранить врачебную тайну - удобно, не правда ли?       - Но ведь это непорядочно! - возмутилась девушка.       - Непорядочно, - вздохнул Коробейников.       В этот момент на улице громко хлопнула калитка и раздался знакомый голос Синельникова:       - Ваше благородие! Антон Андреевич! Вы здесь?       - Здесь-здесь, - крикнул в ответ начальник сыскного отделения, - входи!       - Здравия желаю, - заполняя собой всю небольшую комнатку, пробубнил огромный Синельников, стянул с головы форменную шапку и удивленно посмотрел на присутствующих: - Антон Андреевич! Яков Платонович! И Вы, барышня! И уже обращаясь только к Коробейникову добавил: - Антон Андреевич, меня Ульяшин прислал, говорит, нашел свидетеля по делу Пустылихи... Синельников опасливо огляделся и истово перекрестился и добавил: - Да и Николай Васильевич сильно ругаются, что Вас в управлении нету... - Ну, что же, - вздохнул Коробейников, - мы здесь, похоже закончили. Он немного подумал и виновато взглянул на Штольмана и Полину Николаевну: - Полина Николаевна, Яков Платонович! Придется вам поехать со мной и подписать протокол об изъятии денег. - Хорошо, - кивнула девушка. Яков Платонович взглянул на карманные часы, вздохнул, увидев, что безнадежно опоздал к обеду и недовольства тещи, которая по его расчетам уже должна была быть дома, ему все равно не избежать, и кивнул: - Антон Андреевич, мне бы только записку домой отправить...