Затонские тайны

      Следующие четверть часа Штольман растеряно наблюдал за удивительным преображением тещи, все больше укрепляясь во мнении, что Российская Империя совершает фатальную ошибку, освобождая женщин от военной службы - вот, например, из Марии Тимофеевны совершенно точно вышел бы бравый военачальник. Она незамедлительно отправила Настю на конюшню с указаниями для конюха и буквально через несколько минут Яков услышал как рысаки - полукровки весело застучали копытами по мощеной кирпичом дорожке; Прасковья получила приказ немедленно начать кипятить в огромном котле воду. Виктор Иванович и сам Яков Платонович должны были чем-то занять детей, лучше всего в кабинете на первом этаже, куда чуть позже можно было бы подать обед, а главное, что мужчины - кроме Александра Францевича, разумеется - и дети ни под каким видом не должны были появляться на втором этаже.       Митя и Сашенька, взволнованные происходящим, тем не менее беспрекословно выполнили указания Марии Тимофеевны и отправились в кабинет деда, где всегда можно было обнаружить много интересного, что помогло бы скрасить ожидание.       Так уж вышло, что Яков Платонович примчался домой, когда первые роды Анны Викторовны уже были в разгаре, да и тесть с братом так активно помогали ему пережить это, безусловно, самое значимое событие в жизни каждого мужчины и мужа, что он почти ничего не помнил о произошедшем и очнулся, вернее, был безжалостно вырван из нежных лап Морфея, когда все самое важное было уже позади и ему оставалось только подняться на второй этаж, чтобы познакомиться с сыном и поблагодарить жену. Осознание того, что он стал отцом пришло значительно позже. Когда на свет должна была появиться Сашенька, Штольман и вовсе весь день метался по городу и окрестностям в погоне за бандой мошенников, гастролирующих на Затонской ярмарке. И вот теперь, снедаемый тревогой за жену и в тоже время лишенный возможности хоть как-то влиять на происходящее, он вдруг понял, как ему не хватает Петра Ивановича с его неистребимым оптимизмом и бутылочкой коньяку.       Слава Богу, на этот раз Мария Тимофеевна, должно быть, по настоятельной просьбе Анны Викторовны, смилостивилась и все-таки позволила ему подняться наверх и провести несколько минут с женой. Анна постаралась успокоить мужа и убедить его, что, по ее с матушкой мнению, все идет хорошо. Правда, теща выпроводила его сразу, как только Анна почувствовала приближение очередной схватки. Нельзя сказать, что вид побледневшей, сжавшейся Анны, закусившей губу, чтобы не застонать от боли, добавил Якову Платоновичу спокойствия и уверенности. Поэтому вернувшись в кабинет, где его ждали дети и, не меньше чем он сам, взволнованный тесть, он не представлял, как переживет следующие несколько часов до появления Петра Яковлевича, а самое главное, как все это выдержит Анна. Единственное, что его немного утешало, так это то, что с минуты на минуту должен был прибыть доктор Милц, которому Яков безгранично доверял и который уже дважды помог его супруге удачно разрешиться от бремени - живые тому доказательства находились теперь прямо перед ним в кабинете тестя.       ...Время было раннее, поэтому в трактире было почти пусто, разве что два купчишки уже отмечали совершенную сделку да мастеровой, поставив рядом свой заплечный ящик с инструментом, угрюмо хлебал из большой глиняной плошки наваристые щи. Как только Антон Андреевич с Михаилом Ивановичем расположились за большим, сколоченным из сосновых досок столом, к ним подскочил половой в белом накрахмаленном переднике с зачесанными назад волосами и перекинутым через левую руку полотенцем:       - Чего изволите?       Услышав его голос, Ульяшин удивленно поднял голову:       - Заяц, ты что ли?       - Так точно, Михаил Иванович, я! - подтвердил половой радостно оскалясь, так что стали видны передние зубы, из-за которых он и получил свое прозвище - Заяц.       - Вот, Антон Андреевич, позвольте представить - Федька-Заяц - мой давнишний знакомый, - отрекомендовал подошедшего Ульяшин и шепотом добавил: - А так же мой агент, еще с тех времен, как я служил околоточным... Федя, ты какими судьбами здесь-то? Ты же, вроде, в трактире на Никитской служил?       - Да хозяин шибко жадный стал - хотел, чтобы мы ему половину чаевых отдавали, - махнул рукой Заяц и пожал плечами: - Ну, я и ушел...       Федька воровато оглянулся и понизив голос до шепота уточнил:       - А Вы, Михаил Иванович, здесь так... или по делу? Я, ежели чего, готов послужить...       Ульяшин вопросительно взглянул на Антона Андреевича, намекая на того, кто на самом деле принимает решения, но промолчал.       - Ясно, - степенно ответил за него Коробейников, потянул носом и задумчиво посмотрел на полового: - Принеси-ка нам, братец, щей - уж больно они у вас духовитые.       - Сию минуту, - кивнул Заяц, смахнул со стола полотенцем несуществующие крошки и поспешил на кухню, откуда распространялся аппетитный аромат кислых щей и свежеиспеченного хлеба.       - Антон Андреевич, как удачно получается,что Заяц теперь тут служит, - перегнувшись через стол зашептал Ульяшин, - этот все узнает... И, заметьте, никто ни о чем и не догадается - у него слух, как у кота - все разговоры услышит и запомнит слово в слово...       - Ну, раз ты считаешь, что он так хорош - я не против, - задумчиво кивнул Коробейников, - только оформи его секретным агентом, иначе придется его услуги оплачивать из собственного кармана.       - Само собой, - согласился Ульяшин.       В это время возле стола появился Федька с подносом, ловко и быстро расставил на столе глиняные миски с горячими щами, ложки, хлебницу с несколькими ломтями еще теплого душистого хлеба и замер в ожидании.       - Ступай, любезный, - отпустил его Коробейников и добавил: - Чаю нам попозже принеси... с пряниками.       - Слушаю-с, - кивнул Заяц и исчез на кухне.       Сыщики не спеша отобедали, выпили по два стакана чаю с душистыми мятными пряниками и, уже собираясь уходить, Ульяшин подозвал полового.       - Ты, Федя, знаешь кого-нибудь из прислуги купца Зимина? - негромко спросил Антон Андреевич.       - Так, почитай, всех знаю, - деловито ответил Заяц, - и конюха Степана, и лакеев, и этого... мажора ихнего...       - Кого? - не понял Коробейников и уточнил: - Мажордома?       - Ну, да! - радостно кивнул половой и добавил: - Они, почитай, каждый вторник вечером тут бывают - когда все вместе, когда по отдельности...       - Мне очень интересно, что они говорят про свою хозяйку - Елизавету Дмитриевну, про то, что она и хозяин делали вечером третьего дня, - быстро заговорил сыщик, - еще больше мне интересно, где в тот вечер был сам хозяин дома Зимин и что он делал: может заходил куда или с кем-то встречался...       - Третьего дня... - задумчиво повторил Федор и спустя мгновение уточнил: - Это когда Пустылиху убили?       - Молодец, быстро соображаешь, - кивнул Коробейников и добавил: - узнаешь что-то, что поможет нам в расследовании - оформлю тебя тайным агентом... с жалованием... Только смотри, чтобы никто ничего...       - Да не извольте беспокоиться, - закивал Заяц, - все сделаю как надо, не впервой...       Когда Антон Андреевич донельзя довольный тем, что заручился нежданной помощью полового в трактире и, следовательно, получил небольшой шанс разузнать что-то новое по делу, не прибегая к столь нежелательным официальным расспросам и допросам Зимина, его супруги и домочадцев, ввалился в управление - Ульяшин отправился на железнодорожную станцию выяснять все, что удастся о прибывшем третьего дня вечером поезде из Нижнего - господин полицмейстер сердито мерил шагами дежурную часть, заставляя дежурного все ниже опускать голову к своей конторке. И четверти часа не прошло с тех пор, как его кабинет покинул раздраженный купец первой гильдии - коих в тихом Затонске можно было перечесть по пальцам одной руки - и потребовал оградить его и его супругу от полицейского произвола, учиненного начальником сыскного отдела, фамилию которого он не запомнил, и его помощником.       - Явились, наконец, - раздраженно произнес Николай Васильевич, увидев входящего в управление Коробейникова, и добавил: - Прошу Вас в мой кабинет... немедля!       Господин полицмейстер раздраженно взглянул на румяного после сытного обеда и прогулки по морозцу начальника следственного отдела и двинулся к своему кабинету.       - Слушаюсь! - ответил Коробейников, быстро сбрасывая с себя тяжелое зимнее пальто с бобровым воротником, приобретенное по случаю, и теплый фетровый котелок. Разместив все это на вешалке, он вопросительно взглянул на дежурного, тот в ответ только развел руками, показывая, что понятия не имеет в чем дело. Антон Андреевич кивнул, пригладил волосы и постучал в дверь. Дождавшись недовольного: "Войдите!", Коробейников шагнул в кабинет.       Как только дверь закрылась, полицмейстер напустился на вошедшего:       - Что это Вы, Антон Андреевич, себе позволяете? Врываетесь в дом к уважаемому гражданину, да еще когда того нет дома, набрасываетесь со своими непонятными вопросами на его супругу? Вы, вообще, в своем уме?       - Так Вы о господине Зимине говорите? - сообразил Коробейников и добавил: - Я Вам все сейчас объясню...       - Да, уж, будьте любезны, Антон Андреевич, - сердито произнес полицмейстер, - этот, как Вы изволили выразиться - господин Зимин - меня четверть часа отчитывал, как мальчишку, а он ведь чуть не вдвое меня моложе...       - Николай Васильевич, никуда мы с Ульяшиным не вламывались - нас дворецкий впустил, - начал свой рассказ Антон Андреевич. - О том, что хозяина нет дома он нам сообщил, когда мы уже вошли, ну не бежать же из дома?.. Хозяйка Елизавета Дмитриевна согласилась нас принять и без всякого нажима с нашей стороны отвечала на вопросы, а потом вдруг примчался Иван Никитич, я, с его позволения, задал его супруге еще только один вопрос, потом пару вопросов ему самому, и мы откланялись... Я и не заметил, что он так сильно недоволен.       - Недоволен-недоволен, еще как недоволен, - кивнул полицмейстер и добавил: - Прямо из полицейского управления помчался на встречу с адвокатом...       - Да? - удивленно приподнял брови Коробейников и покачал головой: - Кажется, я даже знаю с каким именно...       - Вот именно, - кивнул Трегубов и спросил: - А с чего Вам, вообще, пришло в голову допрашивать Зиминых? Это ведь по делу об убийстве Пустылихи?       - Да, по нему, - подтвердил Антон Андреевич и объяснил: - Дело в том, что у нас есть свидетель...       - Свидетель? - подозрительно уточнил полицмейстер, - которого мы снова не сможем вызвать в суд?       - На этот раз сможем, - улыбнулся сыщик, - это сосед из дома напротив, а еще госпожу Зимину видел извозчик, на котором она ехала в тот вечер домой... Да она и сама не отрицает, что была у Пустылихи...       - У Пустылихи бывало полгорода, - пожал плечами полицмейстер и покачал головой: - то, что она там была, вовсе не значит, что именно она ее убила - не мне Вам это объяснять.       - Конечно, - кивнул Коробейников, - я и опрашивал Елизавету Дмитриевну не как подозреваемую, а как свидетеля - ну, раз она там была, то ведь могла увидеть что-то или кого-то...       - И как? Видела? - уточнил Трегубов.       - Нет, - вздохнул Антон Андреевич, - не видела...       - Ну, вот, - удовлетворенно вздохнул полицмейстер, - значит, больше и говорить с ней не о чем.       - Пока не о чем, - согласился Коробейников.       - В общем, так, господин сыщик, - строго произнес Трегубов, - пока у Вас не будет веских,.. я повторяю, веских доказательств причастности господина Зимина или его супруги к убийству Пусты... Тьфу ты, Пустоваловой, приказываю Вам к ним даже близко не подходить... Вы меня поняли? Даже близко не подходить...       - Понял, Николай Васильевич, - кивнул Коробейников и задумчиво почесал затылок: - Вот только почему он так разволновался?       - Слушать ничего не желаю! - поднялся из-за стола полицмейстер, давая понять, что аудиенция закончена. - Работайте, Антон Андреевич, работайте!       ...Тем временем, Митя обнаружил в книжном шкафу "Историю государства Российского" аж в двенадцати томах, снял с полки первый и подсел к деду. Сашенька, которая ощущала тревогу и беспокойство отца, принесла из гостиной свою любимую книгу сказок, забралась к нему на колени и, показывая на удивительные иллюстрации, начала пересказывать ему сказку Гофмана про "Щелкунчика и мышиного короля", которую они с матушкой читали все последние дни. Вначале погруженный в свои мысли Яков Платонович слушал ее не очень внимательно, но постепенно заинтересовался, хотя и предполагал, что кое-что Александра Яковлевна придумывает сама, по своему усмотрению меняя и дополняя чудесную историю.       Спустя три четверти часа конюх Михаил лихо осадил перед крыльцом взмыленных рысаков-полукровок. Из пролетки выбрались деловитый доктор Милц со своим неизменным кожаным саквояжем и невысокая женщина лет сорока. "Повитуха", - догадался Штольман, который вместе с Виктором Ивановичем вышел в прихожую встретить долгожданного гостя.       - Виктор Иванович! Яков Платонович! - поприветствовал доктор встречающих, освобождаясь от верхней одежды: - Позвольте представить: Аглая Тихоновна - лучшая повитуха в городе, имеет диплом... - доктор поднял вверх указательный палец, что в его исполнении было знаком наивысшего восхищения и закончил: - Аглая Тихоновна оказала мне честь и согласилась помочь Анне Викторовне разрешиться от бремени.       - Александр Францевич, Аглая Тихоновна, милости просим! Давно вас дожидаемся! - произнес Миронов-старший, как показалось Якову, вздохнув с облегчением и громко позвал: - Настя! Проводи доктора и его помощницу наверх!       Подоспевшая Настя пригласила гостей на второй этаж, и спустя недолгое время Виктор Иванович с Яковом Платоновичем услышали обрадованный голос Марии Тимофеевны, приветствующей доктора Милца и Аглаю Тихоновну.       Вернувшаяся через несколько минут Настя доложила хозяевам, что доктор просил их не волноваться - с Анной Викторовной все хорошо. Виктор Иванович велел подавать в столовую обед - мужчины переживали и голода не испытывали, но Митю и Сашеньку следовало покормить, тем более, что время обеда давно прошло.       Сразу после обеда дети отпросились на конюшню - Михаил с Михеичем собирались перековать Измира и Абсента. Мери и рысаков, которых Митя с Сашенькой с согласия всех членов семьи назвали Батон и Булка, перековали еще накануне.       Проводив детей, Яков Платонович вернулся в кабинет тестя, где Виктор Иванович с интересом перечитывал первый том "Истории государства Российского". Побродив по кабинету Штольман тряхнул головой и, чтобы хоть ненадолго отвлечься от мыслей об Анне, произнес:       - Виктор Иванович, Вы же не собирались брать новых клиентов... Я про Зимина...       - Не собирался, - согласно кивнул Миронов и отрываясь от книги взглянул на зятя: - Но, думаю, это ненадолго.       - Вы так уверены в его невиновности? - удивился Штольман.       Теперь удивился Виктор Иванович:       - Яков Платонович, ну вы же не можете всерьез предполагать, что Иван Никитич или его супруга проткнули Пустылиху вилами?       - Но если это так, и господа Зимины ни в чем не виноваты, то почему Иван Никитич нанял Вас - лучшего адвоката в городе защищать его интересы?       - Просто господин Зимин хочет оградить себя и свою супругу от чрезмерного внимания полиции, - пожал плечами Миронов.       - "От чрезмерного внимания?", - усмехнулся Штольман и задумчиво произнес, - что же Коробейников предъявил госпоже Зиминой, что ее муж так забеспокоился?       - Да ничего он не предъявил, - отмахнулся Миронов и добавил: - явились Антон Андреевич с Ульяшиным к Зиминым, когда хозяина не было дома, запутали бедную женщину и заставили ее признаться, что в вечер убийства Пустылихи она ее посещала... Так ее полгорода посещало по разным поводам и причинам...       - Что верно - то верно, - кивнул Яков и добавил: - Вот это и странно - нет ничего удивительного в том, что госпожа Зимина посещала травницу - зачем нанимать Вас?       - Ну, не знаю, - развел руками Миронов и добавил: - мое дело адвокатское: наняли представлять интересы - буду представлять, а вот почему ты этим делом интересуешься?       - Да, так, - усмехнулся Штольман, - дело интересное - вот и интересуюсь.       - Ну, да, - понимающе кивнул Виктор Иванович, - из простого интереса оставил беременную жену одну - одинёшеньку дома, рискуя навлечь на себя все громы и молнии со стороны тещи; из простого интереса помчался на место преступления, а потом в полицейское управление... и все это просто из интереса?       - Ну... вроде того, - улыбнулся Штольман.       - Ох, Яков Платонович, что-то ты темнишь...       В это время мимо распахнутой настежь двери кабинета пробежала Настя с огромным начищенным до блеска медным тазом и бегом устремилась по лестнице наверх. Проводив ее глазами, Яков изумленно посмотрел на тестя:       - Господи, а это зачем?       - Понятия не имею, - пожал плечами Миронов.       Господин Коробейников, как раз раздумывал, не выпить ли ему чаю - пышущий жаром самовар, только что притащил дежурный - как дверь кабинета распахнулась, пропуская раскрасневшегося с мороза Ульяшина.       - Антон Андреевич, Вы как в воду глядели!.. - радостно произнес он, сбрасывая с себя пальто и волчью шапку с черным суконным дном.       - Узнал что-нибудь? - насторожился Антон Андреевич.       - Узнал кое-что, - довольно кивнул сыщик и, потирая руки, шагнул к столу, на котором, отражая свет электрической лампочки, сиял начищенный медный самовар.       - Ну? Не томи, - поторопил Коробейников.       - Так вот, - наливая в стакан с подстаканником чаю заговорил Михаил Иванович, - пошел я, как Вы и приказывали на железнодорожную станцию, прямо к начальнику тамошнему, и попросил у него справочку о всех поездах, что прибыли к нам в тот день из Нижнего, начиная с обеда и заканчивая полуночью.       - Дал? - усомнился начальник следственного отдела.       - Дал-дал, еще бы не дал, - подтвердил его помощник, - к тому же, в тот день был только один поезд из Нижнего, и в Затонск он прибыл точно по расписанию, минута в минуту - а именно, в половину девятого вечера.       - Вот это да! - присвистнул Антон Андреевич, откинулся на своем почти новом стуле с подлокотниками и задумчиво произнес: - А домой он приехал около одиннадцати... И где же, интересно знать, он был два с половиной часа?       - Думаете, Пустылиху убивал? - спросил Ульяшин, прихлебывая горячий душистый чай с сахаром.       - Все может быть, - пожал плечами Коробейников и, глядя на своего помощника, тоже подошел к столу с самоваром.       Некоторое время сыщики молча пили чай.       - Николай Васильевич прав, - вздохнул Антон Андреевич, - что бы там ни было, а еще раз соваться к Зимину нам не с чем... Если при нашем следующем разговоре выяснится, что Иван Никитич прямо с поезда решил заехать в ресторацию поужинать, то Николай Васильевич нас обоих живьем съест и косточек не оставит... Знаешь, Зимин-то ведь уже и адвоката нанял и, я полагаю, что самого господина Миронова.       - Эвон, как, - удивился Ульяшин, - если они ни в чем не виноваты, то зачем ему адвокат?       - Чтобы "оградить семью от произвола полиции", - пожал плечами Коробейников.       - От какого такого произвола? - обиделся Михаил Иванович. - Не было никакого произвола...       - Да знаю я, - махнул рукой Антон Андреевич, - однако, едва мы с Вами вышли за порог, он помчался к полицмейстеру с просьбой оградить, а после - прямиком на встречу с адвокатом.       - Да, - протянул Ульяшин, - что-то тут нечисто...       - Конечно, нечисто, - согласно кивнул Коробейников и задумчиво добавил: - вот только что? И имеет ли это отношение к смерти Пустылихи? Откуда нам знать, может, он в публичный дом заезжал и теперь не хочет, чтобы об этом узнала его супруга...       Антон Андреевич попытался представить, как на известие об измене мужа отреагирует юная, похожая на гимназистку, супруга Зимина. Почему-то ему показалось, что не поехал бы Иван Никитич в заведение Мадам, если бы знал, что дома его ждет это голубоглазое чудо с улыбкой, от которой по спине начинают бегать мурашки... Коробейников тяжело вздохнул, вспомнив другие, серо-дымчатые глаза, которые, как ему самонадеянно казалось, иногда смотрели на него не без симпатии, и мотнул головой, отгоняя наваждение...       - Значит, так, Михаил Иванович, - решил Коробейников, - поезжайте-ка завтра в Тверь - тут Полина Николаевна адресок портного оставила... Зайди сегодня вечером к Пустылихе, возьми какое-нибудь платье из дорогих, и спроси у портного, для кого он его сшил... Пусть как можно точнее опишет заказчика, а еще лучше, отыщет какие-нибудь записи на этот заказ.       - Понял, - кивнул Ульяшин.       - Вот и хорошо, что понял, - удовлетворенно кивнул следователь и добавил: - А я наведаюсь к твоему Зайцу и уточню вопросы, которые нас интересуют... Помнишь, он сказал, что знаком с конюхом Зимина?       Ульяшин кивнул.       - Вот я и думаю, раз есть конюх, значит, он должен был встречать хозяина на вокзале, правильно? Поэтому супруге и пришлось ехать к Пустылихе на извозчике - кучер уехал на вокзал. А ей почему-то обязательно нужно было к травнице...       - Ну, так ведь она сказала - у нее какие-то травки закончились, - пожал плечами Михаил Иванович.       - И это было важнее, чем встретить мужа из поездки? - покачал головой Коробейников. - Или она не хотела, чтобы муж знал о ее визите к Пустылихе? Поэтому и помчалась к ней на извозчике, надеялась вернуться до его приезда?       - Ну, не знаю...       - Вот и я не знаю, - вздохнул Антон, - пойдем-ка к Пустылихе вместе - может, мы что-то пропустили? Только пойдем прямо сейчас, скоро стемнеет, и мы совсем ничего в избе не разглядим...       Не прошло и четверти часа, а бравые сыщики, кутаясь в толстый шерстяной плед, который лежал в полицейской пролетке на случай холодов - а мороз, надо заметить, на улице становился только крепче - уже подъезжали к избушке убиенной Пустылихи.       - Так чего мы искать-то станем? - уточнил Ульяшин, выбираясь из пролетки и зябко поеживаясь.       -Понятия не имею, - ответил Коробейников и потопал замерзшими ногами, - не знаю за что зацепиться...       - Так мы ведь, вроде, все осмотрели, - неуверенно произнес Михаил Иванович.       - Да, что мы там осмотрели? - махнул рукой Антон Андреевич и замер на месте - восковая пломба, которой он собственноручно опечатал дверь избушки, была сорвана.       - Вот тебе и раз! - выглядывая из-за плеча начальника, присвистнул Михаил Иванович.       - Интересно, что это значит, - задумчиво произнес Коробейников, вынимая из внутреннего кармана пальто револьвер...       Как и предупреждал Александр Францевич во время своего последнего визита несколько дней назад, роды оказались быстрыми и завершились вечером того же дня. Часы в гостиной на первом этаже только-только пробили шесть раз, когда Анна Викторовна, тяжело дыша, услышала громкий долгожданный крик новорожденного. Несмотря на то, что повитуха, была такой же болтливой, как и две предыдущие, с которыми Анне посчастливилось познакомиться при рождении Мити и Сашеньки - она даже подумала, что способность бесконечно о чем-то говорить является определяющей в выборе этой профессии - Аглая Тихоновна оказалась весьма исполнительной и расторопной. Она ловко приняла ребенка, и пока доктор занимался его матерью, не прекращая что-то говорить, успела обработать возмущенно орущему младенцу пупок, обмыть его теплой водой в большом медном тазу и ловко запеленать в заранее приготовленные батистовые пеленки, после чего, она сразу же осторожно поднесла младенца матери. Только после этого Александр Францевич пригласил Марию Тимофеевну, которую перед самыми родами попросили покинуть комнату и обождать неподалеку в соседней маленькой гостиной. Убедившись что и с дочерью, и с внуком все в порядке, а доктор Милц пребывает в прекрасном расположении духа и совершенно уверен в том, что все прошло хорошо, Мария Тимофеевна отправилась в кабинет мужа, где томились в ожидании мужчины, чтобы сообщить Якову Платоновичу, что он в третий раз стал отцом, а Виктор Иванович - дедом. Мария Тимофеевна вошла в распахнутую настежь дверь кабинета и обращаясь к вскочившему на ноги Штольману торжественно произнесла:       - Яков Платонович!.. - женщина выдержала театральную паузу и закончила: - Поздравляю, у Вас родился сын - и мать, и младенец чувствуют себя хорошо.       - Ну, и слава Богу! - обрадовался Миронов-старший, а Штольман вдруг почувствовал, как у него из под ног уходит земля...       ...Должно быть, он все-таки на какое-то мгновение потерял сознание - то ли сказалось тревожное ожидание последних дней, то ли почти бессонная ночь накануне - но очнулся он в том же кресле, из которого вскочил, когда в кабинет вошла теща - Виктор Иванович отчаянно размахивал перед его лицом газетой и отчитывал супругу:       - Маша, вот вечно ты со своими театральными появлениями!       - Да что я такого сделала? - испуганно оправдывалась женщина, отсчитывая капли из пузырька в стопку с водой. - Это же торжественный момент...       - Что ты там капаешь? - возмутился Миронов, почувствовав неприятный запах валерьянки, и добавил, махнув головой в сторону книжного шкафа: - Возьми лучше в шкафчике коньяк...       - Витенька! Какой коньяк? - возмутилась Мария Тимофеевна. - Надо доктора позвать!       - Не надо доктора, - отодвигая от своего лица газету Виктора Ивановича проговорил все еще немного бледный Яков и осторожно выпрямился в кресле.       - Слава Богу! Очнулся? - обрадовалась теща и осторожно поднесла к его губам стопку с настойкой валерианы: - Выпейте, Яков Платонович, и Вам сразу станет легче.       Штольман не стал возражать, одним глотком выпил содержимое стопки и сморщился - вкус у настойки был отвратительным. Миронов смотрел на зятя с сочувствием, потом потрепал его по плечу.       - К ним можно? - спросил Яков.       - Конечно, можно, - закивала Мария Тимофеевна, - сейчас я поднимусь и спрошу, готова ли Анна Викторовна Вас принять...       Входная дверь распахнулась и в прихожую ввалились заснеженные и пропахшие конюшней дети и собаки.       - Папа! Дедушка! Настя сказала, что у нас братик родился? - Сашенька прямо в полушубке и валенках вбежала в кабинет и, забираясь к отцу на колени, уточнила: - Мне же можно на него посмотреть?       - Можно, - улыбнулся Яков, - только нужно переодеться и вымыть руки с мылом.       - Я сейчас! - девочка освободилась из рук отца и побежала в прихожую: - Митя! Переодевайся и мой руки, сейчас пойдем знакомиться с братиком...       Прошло не меньше часа после того, как Мария Тимофеевна отправилась наверх, однако никаких вестей оттуда пока не поступало. Яков Платонович взволнованно бродил по кабинету тестя, даже не пытаясь присесть и тревожно прислушивался к тому, что происходило наверху.       Виктор Иванович все-таки вынул из потайного шкафчика заветный графинчик и, пока дети переодевались и мыли руки в ванной комнате на первом этаже, с удовольствием выпил рюмочку. Яков, помня о курьезе случившимся после рождения Мити, от коньяка отказался, но сделал несколько глотков чаю.       Наконец, на лестнице послышались долгожданные шаги и голоса тещи, Александра Францевича и Аглаи Тихоновны. Судя по всему с Анной Викторовной все было в порядке, и Яков вздохнул с облегчением.       - Я пригласила Александра Францевича и Аглаю Тихоновну выпить чаю, - сообщила Мария Тимофеевна и добавила, обращаясь к мужу и зятю: - надеюсь вы к нам присоединитесь?       - Ну, разумеется, - довольно потер руки Виктор Иванович и взглянул на Якова.       - Конечно, - улыбнулся Штольман, - но могу я сначала проведать Анну?       - Можете, Якплатоныч, только что-то Вы бледный, - нахмурился доктор, глядя на Штольмана, - давайте-ка я Вас осмотрю,.. - и видя, что Яков собирается возразить, добавил: - не стоит пугать Анну Викторовну и заставлять ее волноваться... Штольман нехотя кивнул.       - А нам можно на братика посмотреть? - уточнила Сашенька, с надеждой глядя на доктора.       - Вам можно, - улыбнулся тот, и взглянул на Миронова-старшего: - А вот собак лучше хотя бы пару дней к Анне Викторовне и ребенку не пускать.       - Хорошо, Александр Францевич, - кивнул тот и обратился к Насте: - Настенька, попроси Михеича оставить собак у себя... хотя бы до завтра.       Виктор Иванович вдруг с ужасом представил, как Ричард и Вильгельм днями напролет воют и ломают дверь в крохотной комнатке Михеича и решил, что одного дня будет более, чем достаточно, а дальше он что-нибудь придумает...       Девушка кивнула и, схватив упирающихся и вопящих псов, которые уже почуяли неладное, за ошейники, потащила их в другое крыло дома, где располагалась комната Михеича.       Сашенька с Митей обгоняя друг друга бросились по лестнице наверх, и спустя несколько мгновений, Яков услышал строгий голос Прасковьи, которая осталась с Анной:       - Куда это вы мчитесь, как оглашенные? Хотите напугать младенца? Тихонько ступайте, степенно, да не шумите, ради Бога!       Яков Платонович, которой всей душой рвался к Анне, вынужден был позволить доктору посчитать его пульс, затем выпить какое-то отвратительное на вкус снадобье, и только после этого, улыбающийся в усы Александр Францевич позволил ему подняться к супруге.       Шагая через две ступеньки Штольман взлетел на второй этаж, в несколько шагов преодолел расстояние до распахнутой настежь двери комнатки рядом с гостиной и замер на ее пороге...       Анна Викторовна в белоснежном чепце, под который были убраны ее прекрасные волосы, опираясь спиной на подушки, сидела на кровати с завернутым в батистовые пеленки младенцем на руках. Сашенька присела рядышком и, сложив на груди ладошки, восхищенно рассматривала братика, чье крошечное личико едва выглядывало из белоснежных пеленок.        - Ой, какой носик маленький! - восторженно шептала девочка. - Мамочка, смотри, он зевнул! Он уже растет? Правда?       Митя стоял чуть поодаль и снисходительно посматривал то на младенца, то на сестренку, стараясь, однако, избегать бурного проявления чувств и, время от времени пытался немного успокоить Сашеньку, которая только отмахивалась от него рукой...       Должно быть, почувствовав его присутствие, Анна Викторовна подняла сияющие глаза и счастливо улыбнулась...       Слава Богу, незваного гостя сыщики не застали, когда он ушел - неизвестно, но после себя он оставил в избушке Пустылихи полнейший разгром. Убедившись, что в доме, кроме них с Ульяшиным никого нет, Антон Андреевич убрал револьвер и огляделся. За последние три дня дом совершенно выстудился, и в нем теперь едва ли было теплее, чем на улице. Несмотря на то, что было еще светло, разглядеть что-либо в доме без зажженной свечи оказалось совершенно невозможно. Свеча, которую Антон Андреевич оставил в свое последнее посещение на шестке, стояла там и теперь, вот только от нее остался крохотный огарок не больше чем в палец высотой. Должно быть, посетитель ничего не опасался, а преспокойно зажег свечу и методично приступил к поискам тайника. Как убедились сыщики, оказавшись в светелке с печкой и двумя сундуками, это ему удалось - тайник был найден и вскрыт. Однако, обнаружив, что он пуст, грабитель, как предположил Коробейников, впал в неистовство и дальше просто ломал и крушил все, что попадалось ему под руку. Даже занавески были сорваны, а герани, которые всего несколько дней назад цвели буйным цветом, теперь замерзли и почернели, валялись на полу, сброшенные вместе с горшками.       - Вот, ведь, изверг, - покачал головой Ульяшин, - цветы-то ему чем помешали?       - Они все равно уже погибли, - пожал плечами Коробейников и толкнул мысом ботинка расколотый горшок.       - Глядите-ка, Антон Андреевич, тряпица какая-то, - Михаил Иванович нагнулся и поднял с с пола небольшую, завязанную узелком тряпочку, отряхнул ее от налипшей цветочной земли и удивленно посмотрел на начальника: - Кажись, что-то есть...       Сыщики подошли к заваленному сушеными травами и цветами столу. Антон Андреевич осторожно освободил небольшой кусочек стола. Ульяшин с трудом развязал узелок и вытряхнул из тряпицы перстень и две сережки с большими прозрачными камнями. В тусклом свете свечи определить из чего сделаны украшения не представлялось возможным, да Антон Андреевич и не был большим специалистом в этой области, но почему-то он не сомневался, что оказавшиеся в их руках драгоценности стоят целое состояние.       - Ничего себе! - изумленно присвистнул Михаил Иванович и уточнил: - Я так думаю, что эти бирюльки стоят дороже всего нашего управления вместе с дежурным?       - Но-но! Михаил Иванович, что это Вы такое говорите? Полиция Российской Империи не продается, - усмехнулся Антон Андреевич и посмотрел на своего помощника: - Интересно, у нее в каждом горшке по такому "цветку"?       Ульяшин охнул и бросился в светелку, а Коробейников не спеша расстегнул пальто, вынул из кармана сюртука белоснежный батистовый платочек, завернул в него украшения, завязал его узелком и снова положил платочек во внутренний карман сюртука.       - Похоже, больше ничего нет, - сообщил Ульяшин, - ну, или все остальное вор нашел и забрал с собой.       - Да, не избушка травницы, а пещера Али-Бабы, - покачал головой Коробейников.       Они еще на некоторое время задержались в избушке, продолжая обыск, только на этот раз он делали это по всем правилам - один пошел от входной двери направо, а другой - налево, методично осматривая и ощупывая все, что попадалось им в руки. Однако через два часа были вынуждены сдаться. Либо вор, и правда, забрал, все сокровища с собой - либо, кроме тех сокровищ, что они нашли, в доме не было.       Выйдя на улицу и опечатав дверь, Ульяшин взглянул на начальника:       - Антон Андреевич, теперь куда? Домой?       - Нет, Михаил Иванович, не хочу тащить это домой, - сыщик легонько похлопал себя по груди, там, где во внутреннем кармашке сюртука лежали украшения и продолжил: - прошу Вас прогуляться со мной до управления, оставлю их там - сегодня идти к ювелиру уже поздно.        - Само собой, Антон Андреевич, - кивнул Ульяшин, опечатывая дверь.       Печать, конечно же, не являлась гарантией от непрошеных гостей, но хотя бы могла сообщить сыщикам о том, что они были...       Поздним вечером, вдоволь налюбовавшись на нового члена семьи, обитатели дома, наконец, немного успокоились. Михаил успел не только отвезти доктора Милца и повитуху по домам, но еще и заехал в почтовое отделение и отправил телеграмму Петру Ивановичу в Петербург и известить его о счастливом событии.       Виктор Иванович с Яковом Платоновичем самолично протащили за ошейники собак, которые ехали по коридору на попах не прекращая орать, и заперли их в комнате Сашеньки - только там они наконец затихли, давая измученным домочадцам немного передохнуть. На эту крайнюю меру пришлось пойти потому, что у Михеича они орали так, что без сна рисковали остаться не только жители дома, но и все соседи в округе.       Яков Платонович, как это с ним часто случалось в такие волнительные моменты жизни, долго не мог уснуть. Он лежал в их с Анной постели, прислушиваясь к происходящему в комнате Петра Яковлевича, в которой тот сегодня и появился на свет. Доктор, уезжая, настоятельно порекомендовал Анне Викторовне не подниматься с постели хотя бы до завтра и пообещал утром навестить ее и новорожденного. Через несколько недель, несмотря на бурные протесты Марии Тимофеевны, Анна вместе с Петром Яковлевичем собиралась перебраться обратно в их с Яковом спальню. Теща считала такое поведение недопустимым, ведь вопреки здравому смыслу и принятому в их кругу поведению, Анна снова не собиралась искать кормилицу, и хотела кормить ребенка сама. В голове Марии Тимофеевны попросту не укладывался тот факт, что Анна будет это делать в присутствии мужа - теща Якова Платоновича искренне считала, что некоторые вещи непозволительно видеть ни одному мужчине, даже близкому. Надо сказать, что Яков Платонович, заранее ознакомленный с планами Анны, горячо их поддерживал, потому что, как показывал опыт, где бы они с Анной ни ложились спать вечером - утром они каким-то непостижимым образом оказывались в одной постели...       Прослушав, как часы в большой гостиной пробили два часа ночи, Яков Платонович решительно сел, отыскал босыми ногами домашние туфли и, потянувшись к креслу, нащупал толстый стеганый халат. Он осторожно выглянул в коридор. Неверный колеблющийся свет лился из открытой настежь двери комнаты Петра Яковлевича, но как Яков ни прислушивался, оттуда не доносилось ни звука. Эта тишина уже начала беспокоить его уже пару часов назад, поэтому он поднял повыше толстую свечу в плошке и осторожно пошел по коридору. Проходя мимо маленькой гостиной он остановился и заглянул в открытую дверь - Настя, которая на эту ночь осталась с Анной Викторовной, чтобы избавить ту от необходимости лишний раз вставать с постели и куда-то идти, сладко спала на диване в домашнем платье и ночном чепце и даже тихонько похрапывала во сне. Яков покачал головой, однако будить девушку не стал, а осторожно пошел в соседнюю комнату.       Еще вечером Мария Тимофеевна отыскала где-то большой медный колокольчик, которым, по ее мысли, Анна должна была воспользоваться, если ей что-то понадобится. Виктор Иванович сразу предположил, что с таким колокольчиком Насте совершенно не обязательно оставаться в соседней с Анной комнате - его призывный набат девушка без всяких проблем услышит и в противоположной части дома и даже на соседней улице. Однако Мария Тимофеевна не собиралась сдаваться и настояла на своем. Анна, понимая, что возражать бесполезно, покорно взяла колокольчик, но как только маменька ушла, пожелав им с Петей покойной ночи, она осторожно завернула его в Петенькину пеленку и спрятала подальше, с ужасом представляя, какой в доме поднимется переполох, позвони она в этот на удивление звонкий колокольчик посреди ночи.       Анна Викторовна и в самом деле спала, обняв рукой ребенка, лежащего в люльке-качалке, которая до поры - до времени дожидалась своего часа в кладовой. Мария Тимофеевна и Прасковья считали дурной приметой приносить люльку в комнату до появления ребенка на свет. Зато теперь отремонтированная и заново выкрашенная в белый цвет, застеленная по всем правилам новыми простынями, она стояла рядом с постелью Анны, чтобы ей не нужно было вставать каждый раз, когда Петенька проснется.       Как оказалось, Яков Платонович пришел очень вовремя - Петр Яковлевич как раз проснулся и теперь, должно быть, размышлял не пора ли ему поесть. Яков осторожно, стараясь не разбудить Анну, взял сына на руки и прижал его к себе. Малыш затих. Яков Платонович тихонько покачал сына и начал ему что-то нашептывать. В его памяти вдруг всплыли слова колыбельной песенки, которую, как ему казалось, он давным-давно забыл - эту колыбельную ему пела матушка, когда он был совсем маленьким.       Ребенок задремал на руках отца, давая Анне Викторовне еще несколько мгновений отдыха. Яков осторожно опустился в кресло и задумался: когда-то очень давно он сказал Анне слова, которые с тех пор мог повторять ежедневно и ежечасно: "Моя жизнь без Вас была бы иной - она была бы пуста..." Вот уже больше одиннадцати лет, каждый день открывая утром глаза, он благодарил судьбу за то, что подарила ему эту женщину, которая дала все - любовь, семью, детей, дом, постоянное ощущение покоя и счастья - именно то, чего никогда не было в его жизни...       В это время Анна Викторовна сонно пошарила рукой в люльке и, не обнаружив ребенка, резко подняла голову.       - Аня, мы здесь, - негромко произнес Яков.       - О, Господи, Яков Платонович, как Вы меня напугали! - прошептала Анна Викторовна, однако, вздохнула с облегчением и, подперев голову рукой стала смотреть на мужа.       - Ох, Яша, видела бы тебя моя мама, - наконец прошептала она и хихикнула.       - Еще увидит, - уверенно ответил тот, и тоже усмехнулся, представляя реакцию Марии Тимофеевны, которая была совершенно уверена, что нянчиться с младенцем, уж точно не мужское дело.       Видимо, услышав мамин голос, Петенька беспокойно завозился и задвигал носом в разные стороны, должно быть, пытаясь найти источник той живительной влаги, что каким-то чудом уже дважды попадала ему в рот. Ничего не обнаружив, младенец обиженно надул губу и приготовился зареветь. Сообразив в чем дело, Яков поднялся и осторожно подал уже начинающего возмущенно попискивать малыша матери.       - Аня, надеюсь, ты не станешь под каким-нибудь благовидным предлогом выпроваживать меня из комнаты, как того требует драгоценная теща? - неуверенно улыбнулся он.       - Не стану, - покачала головой Анна и добавила: - но попрошу... Скажи, пожалуйста, Насте, пусть сделает мне чаю с молоком.       - Да пусть спит, - вздохнул тот, - сам сделаю...       Он еще немного полюбовался на то с каким аппетитом Петр Яковлевич принялся за еду, покачал головой и, взяв плошку с горящей свечой, отправился на кухню...