the duchess

Кто в верности не клялся никогда, тот никогда её и не нарушит. Август фон Платен

Конец января 2008 года

Марина в белом легком платье разрезает вишни — ножом выбирает косточку и откидывает её в соседнюю эмалированную миску. Она стоит напротив окна и щуриться, когда из-за покачивающейся от ветра листвы показываются лучи солнца, попадая в глаза. Сегодня в Малибу на редкость ветренно и ей нужно чем-то отвлечься от дел фонда и от их отношений с Тони. В юности, когда отношения с людьми не ладились, Марина начала выстраивать свои — с едой. То, что начиналось как обычный ужин, в последствии чаще всего заканчивалось в туалете с зубной щеткой в руках. Булимия. Бич современности, когда таблоиды решают, как выглядеть людям, выставляют рамки, надавливая своим авторитетом и ломая кости. Об этом знали лишь трое: Виктория, бабушка Лилиан и психиатр миссис Хоуп, вытащившая её из состояния ешь-блюй-ешь, когда от отвращения к себе не было сил даже оторвать голову от подушки, а от постоянной лжи «я поела» и «я не делала это сегодня» уже сводит скулы. Тогда её постоянно раздражали люди. Нормальные, простые, кого-то любящие. Они почему-то могли делать всё то, что сама Марина не позволяла делать себе: в университете её раздражало, как одногруппница ест, казалось, будто бы она держит вилку слишком близко к зубцам, раздражал преподаватель по праву, то как его круглое лицо расплывалось в улыбке, а челюсть слишком двигалась, когда он начинал говорить, раздражала королева с её любовью готовить австрийский захер, слишком много углеводов, считала Марина. Ненависть и постоянные пустые блистеры от таблеток слабительного в сумочке. Не достаточно. Нужно быть лучше, ещё лучше, ответственное, умнее, требовательнее. Херовым совершенством. Чем меньше — тем лучше, запомни. Выжги себе на запястья и смотри, как обгорает, вздуваясь, кожа. Если не нужен завтрак, то зачем обед? Или ужин? Четыре сотни калорий в день вполне достаточно. Пара зеленых яблок — отличный завтрак. «Тетя, меня покачивает потому, что я плохо спала, не переживай, всё под контролем.» Я под контролем. Ложь. Абсолютная ложь. Минимальный вес. Марину передергивает, как только в мозгу всплывает это словосочетание — сорок семь килограмм, пряди волос, остающиеся на расческе, и вечно холодные руки с раскрасневшимися костяшками от вечного царапания ими о зубы. Не достаточно. Нужно быть стройной, еще стройнее, ещё больше. Нужно не быть. Она просто не могла рассказать никому ещё — даже Тони — слишком близко. Так что жжет даже через рубашку. Это вновь произошло в больнице, когда из её жизни пропал контроль над ситуацией, а еда была единственным, чем можно было восполнить эту жажду в вечном контроле над своей жизнью. «Я не голодна, мисс Дэвис», — так она говорила. «Я попрошу Хэппи спуститься мне за обедом», — так она уверяла. Раз, два — раз, два. И еще пара ягод отправляется в миску. — Что ты готовишь? — Тони незаметно подходит сзади, обнимая за талию и утыкаясь в шею носом, вдыхая её запах. Он втягивает ноздрями воздух и улыбается: — Очень вкусно пахнет. Знаешь, порой жалею, что в моем саду вместо ягод валялись инструменты. Со дня, когда Тони попал в аварию, прошло уже полтора месяца. Как-то незаметно для них минуло Рождество и Новый год, и хотя здесь, в Малибу, их нельзя назвать полноценными — снега на юге Калифорнии не видели последние лет тридцать — дух праздников витал в воздухе, а люди втыкали ели в пляжный песок. — Вишневый пирог. И, если ты не будешь мне мешать, я закончу его раньше, — Марина разворачивается в его руках и замечает, как Тони закидывает пару ягод в рот. — Эй, ты воруешь мои ягоды, Тони, это не честно, и я могу подать на Вас в суд, мистер Старк. — О боже, Ваше Высочество, неужели… — он смотрит на неё и, улыбаясь, кладет в рот еще пару ягод, — неужели Вы подадите на меня иск? — Нет, мистер Старк, я всего-то лишь наложу эмбарго на ввоз этого пирога, — она указывает ножом на миску с мукой, — в Вашу мастерскую. Тони поднимает руки в жесте поверженного, а Марина кладет кисти ему на плечи. — Какие у тебя планы на день? Мне нужно в город, но вечером мы сможем поужинать вместе. — Прости, — Тони поджимает губы, — мне нужно доделать новый проект, и я буду занят вечером, а когда я занят, то не замечаю того, что твориться вокруг. — Не страшно, тогда я составлю компанию Пеп. Кстати о ней, ты повысил зарплату Поттс, думаю, она это заслужила. — И что же она такого великого сделала? — он хмыкает. — О, она сохраняла недюжее самообладание, когда один гений чуть не отправился к праотцам, — Марина улыбается. — Я прошу тебя, Тони, Пеп работает с тобой больше семи лет, она стала чуть ли не семьей за это время. — Хорошо, я сделаю это. — Вот и отлично, — она целует его в губы и удерживает взгляд на глазах, — прошло уже почти два месяца, Тони, а ты так и не сказал мне, куда ехал в тот день. Если это тайна — скажи, я не буду пытать тебя. Тони замирает на мгновение — его руки, удерживающие её за талию, чуть напрягаются и Марина чувствует, как его пальцы сжимают ткань платья. — Давай обсудим это чуть позже, дорогая. — Конечно. Бесполезный разговор. Словно старые супруги на грани развода. Последние дни Марина чувствует невидимую стену напряжения, выросшую между ними — будто бы Тони принял решение, которое круто изменит что-то и молча носит его внутри. — Мне нужно работать, прости, — он отпускает её и молча отходит в сторону лестницы в мастерскую. — Конечно, — Марина повторяет и, улыбаясь, до боли прикусывает губу. Когда они только приехали в Малибу, всё было невероятно проще — они говорили с друг другом, делились мыслями и тем, чем занимались днём. Сейчас же они молчат. Молчат, когда ужинают вместе. Молчат, когда занимаются сексом. Молчат, будто бы для разговоров в день отпущено не более сотни слов. И на сегодня лимит уже исчерпан. Марина ещё сильнее прикусывает губу и сжимает руки. Нужно доделать пирог, а потом съездить в город за новым рецептом на депакин* — таблетки заканчиваются, а без них она просто сойдет с ума.

***

В кабинете Ирэн Стюард пахнет ромашками и старыми книгами, будто в городской библиотеке. Марина сидит на жестком стуле в приемной врача-психиатра, ожидая, пока та заполнит её тонкую карточку. — Я выпишу Вам новый рецепт, мисс Бернадот, он будет действовать сорок дней с текущего момента, а после я жду Вас обратно. — Конечно, мэм. — Марина, — доктор Стюард отрывается от записей и поднимает на нее глаза, — я понимаю Вашу ситуацию и наличие уже пройденного этапа булимии в вашем юношеском анамнезе — и я уверена, что только таблетки, даже такие как депакин, не сработают, если Вы не будете работать с мыслями. Обратитесь к себе, посмотрите, что именно вызывает такую реакцию? Связано ли это с потерей ребенка или же только с утратой контроля в связи с аварией, в которую попал мистер Старк два месяца назад? А может быть были ещё что-то пробудившее такие давно забытые Вами алгоритмы? — женщина говорит длинными предложениями, используя заумные слова и канцеляризмы, так, что до Марины не сразу доходить смысл сказанного, — слова словно пробиваются сквозь пелену тумана. — Я, опять же, могу посоветовать Вам хорошего психолога в Калифорнии, если конечно хотите. Марина вдруг отмечает, что её смело можно отнести к женщинам без возраста — таким запросто может быть как тридцать, так и пятьдесят лет — они будто бы замирают, оканчивая университет, и отмирают, становясь бабушками и выходя на пенсию к внукам, загородному дому и лохматой собаке. — Спасибо, мэм, я воспользуюсь Вашим предложением. — Вот и славно, — протягивает Ирэн. Эта женщина невероятно раздражает Марину — её манера говорить, роговые очки с большими толстыми стеклами, ужасный запах ромашек в кабинете, то, как она медленно заполняет медкарточку, будто бы нарочно делая это так невероятно заторможенно. — Вот и всё, мэм, — доктор Стюард тянется за печатью и оставляет синий кружок на белом листе назначений. — Я вложила Вам визитку в карточку, обязательно обратитесь, это женщина прекрасный врач, она поможет Вам наладить рацион и научиться контролировать себя во сех ситуациях. — Обязательно, мэм, — женщина забирает стопку тонких больничных листов из её полных пальцев и, разворачиваясь, выходит из кабинета, — хорошего дня, — говорит она напоследок, почти касаясь дверной ручки.

***

Марина медленно спускается вниз и идёт по парковке в сторону своей машины. Щелкает кнопкой на брелке и садиться на сидение, проворачивая ключ в замке зажигания. Мотор новой Ferrari California — подарок Тони на годовщину — сыто урчит, а стена впереди начинает отъезжать, пропуская внутрь яркие лучи полуденного солнца. В Нью-Йорке и в Стокгольме у неё были почти одинаковые Volvo XC90 серебристо-серого цвета, и лишь здесь, в Малибу, она изменяла шведскому концерну с красным родстером с жесткой раскладывающейся крышей. Марина передвигает от себя ручку передач и надавливает на газ, пуская машину вперед. Женщина вдруг понимает насколько устала — вся эта ситуация изматывает её, как докучающая работа в исправительном лагере для трудных подростков. Словно бьешься головой о стену, а та не хочет проламываться. И непонятно что — голова или стена. Марина грустно улыбается, приподнимая брови, и резко вдавливает педаль газа в пол — ей нужно выпустить пар, иначе станет только хуже. Машина быстро срывается вперед, поднимая в воздух облачко песчаной пыли и оставляя позади высокое здание клиники Метрополитен. Колеса скользят по дороге, а при повороте корпус идёт юзом, но, наконец, зацепившись шинами за теплый асфальт шоссе, автомобиль выравнивается и, набрав скорость, уноситься по безлюдной трассе, с одной стороны которой, разбивая волны, шумит океан. Пустая дорога дает возможность разогнаться и пустить мысли бездумно слоняться по задворкам подсознания. Что происходить с Тони? Что происходит с ней? Почему ей так необходим этот чёртов контроль? Увы, но она не знает ответа ни на один вопрос. Въехав в город Марина сбрасывает скорость и начинает по памяти считать светофоры, на которых ей предстоит остановиться. Четыре. На каждом около тридцати секунд ожидания. Потом поворот налево, снова съезд на шоссе рядом с океаном и прямо пару километров к дому на 10-8-80 Малибу Поинт, 90265. Потом она оставит машину на подземной парковке, поднимется в спальню, смоет с себя отвратительный запах ромашек из кабинета Ирэн Стюард и спуститься вниз в мастерскую. Им нужно поговорить.

***

Марина достает из кухонного ящика две ложки — вынимает таблетку депакина из тубы похожей на коробок из-под старой пленки, и, поместив её между двух ложек — надавливает, превращая в пыль, потом подносит порошок к губам и высыпает в его рот. Запивает водой, оставляя на краю бокала белый след. Резкая сладость сводит скулы — отвратительный, немного дурманящий голову вкус, после которого появляется неприятная сухость на языке. Марина сглатывает и, отставив бокал в раковину, поднимается наверх.

***

Вода дождем капает сверху, бьёт острыми струйками со стенок, впиваясь в живот и спину, бурлит под ногами, массируя ступни. Марина закрыла глаза и молча стоит под мокрым градом, чувствуя как злость, страх, сомнения, всё-всё-всё стекает вниз, словно черная акварельная краска, заворачивается в воронку и навсегда убегает в сток… Вода была живой. Она постоянно меняла температуру — от более теплой, до более холодной, но делала это так бережно и неуловимо, будто бы читая мысли, что не давала телу не остыть, не перегреться. Никаких мыслей, ничего, больше ничего, приятно и невероятно спокойно — хочется лечь или даже уснуть вот так, стоя под падающими вниз каплями, быть тут до утра, а может быть и дольше — плавиться под бьющими со всех сторон струями. Совершенно, абсолютно невозможно открыть глаза. Но Марина резго дергает головой и выключает воду — хватит, иначе она найдет ещё пару сотен причин, чтобы оттянуть разговор, зная, к чему он может привести. Так по-детски. Она выходит из душа и, закутавшись в полотенце, идёт в спальню. Надеть свежее платье, высушить волосы и спуститься вниз — всё просто, Марина. Нужно лишь держаться плана. «Я под контролем», — проноситься у неё в голове.

***

Ровно через полчаса Марина в темном платье с V-образым вырезом и чуть завитыми на концах светлыми волосами спускается по стеклянной лестнице в мастерскую. Она, гулко процокав каблуками по стеклу, набирает пин-код на приборной панели и входит внутрь. — Тони? Ты здесь? — её голос кажется ей самой неожиданно ровным, словно она окликает пропустившую сцену из фильма подругу. — Марина? — Тони отрывает голову от стола, на котором громоздиться туча мелких, и как ей кажется, абсолютно одинаковых деталек от нового Mark VII. — Я думал, ты вернешься позже, — он не отрываясь смотрит на неё, будто бы пытаясь запомнить каждую черточку. — С Пеп не сложилось, я смогла вернуться раньше. — Отлично. — Верно. Они замолкают, смотря друг-другу в глаза. — Тони, я хотела поговорить с тобой, — Марина прерывает молчание первой. — Конечно, — он откладывает пару маленьких поршней, что до этого крутил в руках и подходит ближе. Почти в плотную. — Я слушаю тебя. Или сейчас, или она не решиться уже никогда. — Что происходит? По его лицу пробегает тень. — Я не думаю, что понимаю о чём ты, дорогая. Где происходит? — он пытается улыбнуться. — Не ври мне, прошу. Последние недели мы почти не разговариваем, ты смотришь словно сквозь меня, Тони. Хороший семейный терапевт может помочь, ты не… — она замирает, пытаясь подобрать слово на английском. Но сдается и, прикусывая губу, вглядывается ему в лицо. — Роуди рассказал мне, Марина. Её душа медленно уходит в пятки, и она чувствует, как неприятное чувство змеёй сворачивается в желудке, подступая к самому горлу спазмом. Её недосказанность. Её ложь. — И что он рассказал тебе? — голос дрожит и губы предательски сохнут. — Что было с тобой в больнице, — Тони смотрит в её глаза, и она надеется, что он не видит там её страх. — Как ты плакала от боли по ночам, как не ела несколько дней, потому что переживала из-за меня, как пошла на эту херову пресс-конференцию, Марина, чтобы что-то доказать им. Чтобы выставить меня лучше, чем я есть. Чтобы защитить меня. Но как я могу защитить тебя, моё сокровенное — самое дорогое, что у меня есть? — Я не понимаю о чем ты, — она чуть поворачивает подбородок — сейчас Тони смотрит пристально, с грустью и усталостью в глубине карих глаз. — Я слышу, как ты встаешь по ночам и уходишь в кабинет работать, когда не можешь уснуть. Каждую ночь, с того момента как мы тут, Марина. Каждую ночь. Марина подходит ближе и кладет голову ему на грудь, прижимаясь теснее. В её светлых глазах стоят слезы. — Каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вижу, что я теряю тебя. Я слышу тот звук, я чувствую этот запах лекарств. Хоть какая-то правда. Он осторожно, словно маленького ребенка, гладит её по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы и вдыхая запах её духов. Марина поднимает голову и целует его, а он, наконец-то, отвечает ей, не отводя взгляда. — Тони, я буду только лишь тогда несчастна, когда ты перестанешь любить меня. Прошу, помни это, всегда помни это. — Ты выйдешь за меня? — Что? — от неожиданности она вздрагивает. Тони берет её за руку и, переплетя их пальцы, ведёт к одному из столов, выдвигает ящик и достает черную, покрытую матовой кожей коробочку «Harry Winston». — Я купил его, в тот день, когда ты сказала, что единственное в чем ты уверена — это я. Хо Инсен в афганском плену однажды отметил, что у меня есть всё и ничего, Марина. А я хочу абсолютно всё и тебя в том числе. Он, не отпуская её пальцев, спускается на одно колено и произносит: — Марина Аделаида Тира Виктория, герцогиня Халландская, принцесса шведская, греческая и датская, и еще сотня других слов и названий, согласишься ли ты стать моей женой? Ложь снедает её изнутри. — Да, — на выдохе произносит Марина, будто бы шагая в ледяную прорубь в крещенский мороз, — да, и я люблю тебя. Она открывает коробочку и проводит подушечками по большому темно-синему камню изумрудной огранки в ореоле маленьких, мерцающих в освещении белых ламп мастерской, бриллиантов. Марина вытаскивает кольцо из бархатного зажима, и Тони помогает ей надеть его на безымянный палец левой руки. Чуть большое, оно перевешивает и камень немного съезжает в сторону ладони. Она похудела. Вновь. — Миссис Старк — звучит так странно для меня. *Противоэпилептический препарат, оказывает центральное миорелаксирующее и седативное действие.