Бамбук и светлячки

“В соседней деревне жил один парень, еще моя бабка его знала. Как-то раз пошел он в прошлое, предкам представиться, а они затащили его на пирушку. Там в пьяной драке его и убили. Дурак — он и в прошлом дурак, что тут еще скажешь”. Лорнейская народная сказка

      В столице стоял теплый солнечный день — словно боги и не заметили, что один из императоров пропал, и продолжали радовать народ хорошей погодой. Во дворе суда, окруженном высокой стеной, и вовсе было жарковато — хоть на летние халаты переходи.       — Когда мне за вами вернуться, господа? — спросил господин Камагаи. — Или лучше подождать здесь?       После того неодобрения, что высказал ему император, маг, кажется, боялся отлучиться лишний раз.       — Через пару часов будет вполне нормально, — ответил Ичиро и обернулся к Такеши: — Нам же хватит времени, чтобы навестить наших заключенных?       Молодого Ясуда пришлось взять с собой — отвязаться все равно не было шансов. Такеши был вежлив, хорошо воспитан и стоял на своем, как самый упрямый осел. С него бы стало и самому телепортиста нанять, чтобы успевать и любовника в тюрьме навещать, и невесту надолго не бросать.       — Конечно, — Такеши кивнул. — Вряд ли нам будет удобно задерживаться дольше.       — Тогда через два часа, — распорядился Ичиро и первым зашагал через двор к суду. Предстояло еще немного формальностей и потом, наконец-то, можно будет увидеть Рейдена. Возможно, в компании его жены — или любовницы? Словом, как бы это ни называлось у варваров, с этой женщиной придется как-то общаться.       Настраивался Ичиро зря: к тому времени, как ему удалось выбраться от судьи, Рейден был в камере один. Сидел на матрасе, скрестив ноги, и курил трубку, созерцая стену перед собой. На звук открывающейся двери он обернулся и посмотрел на Ичиро — сначала тревожно, потом, видимо, не найдя обещания плохих вестей на его лице, с неподдельной радостью.       Рейден отложил трубку и шагнул ему навстречу.       — Любовь моя.       Обнял, прижался всем телом, будто расстались не на день, а на еще одну четверть века. Ичиро притянул его к себе.       — Прости, что не смог прийти раньше. Всеми мыслями был с тобой…       — А вот этого не нужно, — Рейден провел ладонью по его волосам и отстранился с улыбкой. — Быть в тюрьме, даже с любимым человеком, не самое веселое занятие. Впрочем, немногим хуже жизни в деревне, — он за руку потянул его на раскатанный на полу матрас и сам сел рядом. — Там иногда за весь день не с кем было словом перемолвиться. А здесь меня уже успели навестить и госпожа судья, и Такеши, так что можно сказать, что я провожу время вполне в изысканном обществе...       Ичиро сжал его ладонь, прерывая поток убеждений, в которые нисколько не верилось. Тюрьма всегда тюрьма, как ни украшай ее подушечками и цветами. А тут еще и пол ледяной, и уголь в жаровне дешевый и дурной, чадящий. Ичиро посмотрел в покрасневшие от дыма глаза Рейдена и выдохнул:       — Я никак не могу уговорить его тебя отпустить.       Рейден не сказал ничего, только снова погладил его по голове, скользнул пальцами по шее к цепи с амулетами, скрытыми под халатами. Ичиро еще никогда не был так рад, что из-за совещаний с Сёму носит амулет, не дающий ни следить за ним, ни подслушивать.       — Можешь говорить не таясь, нас никто не услышит.       — Иного я и не ждал, — признался Рейден. — Есть ли вообще надежда, что мы выйдем отсюда?       Он не спросил есть ли надежда, что Киммэй вернется живым, и Ичиро был ему благодарен — наверняка он этого не знал, а верить, как Сёму, в чудеса не умел. А как врать, глядя в глаза?       — Я сделаю для этого все, что смогу, — пообещал Ичиро.       Рейден дотянулся до трубки, но курить не стал, только покрутил ее в руках и спросил так спокойно, будто уже знал ответ:       — И пойдешь против своего императора?       — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Ичиро.       — То, о чем спросил. На что ты готов пойти ради меня? Уехал бы ты со мной из Империи, если бы я тебя попросил?       В юности Ичиро не задумываясь сказал бы — “на все”, но сейчас он уже знал, каким разбитым был после потери Киммэя в прошлом Сёму, каким раздавленным — после потери семьи. И предать его тогда, когда он может снова остаться чудовищно одиноким?       — Чего ты хочешь?       — Чего я хочу? — с горечью усмехнулся Рейден, как будто пауза, которая понадобилась Ичиро, чтобы подумать, сказала больше любых слов. — Боюсь, недостижимого. Я эгоистично хочу, чтобы ты был только моим, но, кажется, мне до смерти придется делить тебя с твоим “не-братом”.       — Ты несправедлив, — с трудом сдерживая эмоции, сказал Ичиро. — Ты знаешь, что я пошел против него и выбрал тебя.       — И наше счастье было недолгим. А потом император рассердился на нас всерьез, и все закончилось.       — Я не виноват, что ваша семья раз за разом убивает тех, кого он любит!       — Не виноват, — согласился Рейден, вытряхивая пепел из трубки прямо в жаровню. Воздух в камере, и без того отдающий дымом, стал совсем неприятным. — Но и он отнимает у меня тех, кого люблю я. Что ж, стоит быть благодарным богам и богиням за то, что последние дни я проведу с теми, кого люблю и кто любит меня по-настоящему сильно.       Ичиро встал, чувствуя, как кровь зло пульсирует в висках.       — И меня ты исключил из числа этих людей?       Рейден промолчал. Да и едва ли он мог ударить словами сильнее. Даже головы не поднял и посмотреть на него не захотел… После стольких лет, после всего, что Ичиро сделал для него и Акиры, стоило на секунду задуматься о Сёму — и его тут же безжалостно вычеркнули из жизни. Как будто он был недостоин того, чтобы быть рядом, чтобы в трудную минуту подставить ему плечо и вместе найти выход. Рейден опять решил все сам за всех кругом.       Решил все сам…       — Я тебе не верю! — почти крикнул на него Ичиро, и Рейден поднял взгляд покрасневших, слезящихся от дыма — или все-таки нет?! — глаз. — Слышишь меня? Я не верю, что ты меня не любишь! Я не верю тому, что ты сказал. Не верю, что ты любишь эту женщину. Я видел, как ты на нее смотришь, Рейден, и я видел, как ты смотришь на меня. Я знаю, чего ты хочешь: защитить всех кругом, спрятать под своим рукавом, и, конечно, тебе лучше других известно, как это сделать! — Ичиро схватил его за плечи, встряхнул так, что тот мотнул головой. Из его прически выпала пара шпилек. — Хватит меня защищать, хватит решать за всех — ты не можешь защитить меня от меня самого. И скажи мне правду, наконец!       Рейден опять ничего не сказал, только судорожно вдохнул и закрыл лицо ладонями.       Ичиро опустился с ним рядом на матрас, чувствуя противную знобкую дрожь во всем теле. Еще немного, и он в самом деле мог бы его потерять навсегда. Ведь почти поверил.       — А ты будешь любить предателя?       Рейден обнял его со спины, прерывисто дыша.       — Я всегда буду тебя любить, — выдохнул он. — И никогда не переставал.       — И на Островах? Когда был с королевой? — не удержался Ичиро. Недостойно, мелочно желая вернуть Рейдену хоть немного той боли, что до сих пор распирала в груди.       Рейден стиснул пальцы, комкая его халат.       — Я никогда не хотел ее любить, — глухо сказал он. — Никогда, ни одной минуты.       — Но любил…       — Мне не оставили выбора, — совсем тихо выдохнул Рейден. И Ичиро понял, после стольких лет догадался, наконец.       — Ведьма, — Ичиро заскрипел зубами, жалея, что Элис нет рядом — ничто не помешало бы ему отсечь эту подлую голову. — Проклятая ведьма, она тебя околдовала?!       — Этим она меня спасла, — согласился и напомнил Рейден.       — Этим она нас развела!       — Это сделала война, — Рейден прижался лбом к его плечу. — И мы снова вместе. Перестань, прошу тебя. Все случилось так, как случилось, мы не повернем время вспять и не исправим случившегося.       — Нельзя исправить картину, — припомнил Ичиро. — Но можно исправить штрихи…       Он повернулся к Рейдену, делая вид, будто не замечает слипшихся ресниц.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       Рейден обхватил его лицо холодными ладонями, прижался к губам таким долгим поцелуем, что в груди, наконец, разжался узел. Отстранившись, выдохнул, глядя в глаза:       — Помоги мне спасти нас всех.              Киммэй сидел на перилах веранды, смотрел на занесенный снегом сад, а в голове, словно картинки в книге, мелькали воспоминания. С захватом города все получилось как по книге: несколько семей оказали сопротивление, другие, во главе с господином Имубэ, атаковали уже их. Это называли блистательной победой. Вот только никто почему-то не писал, что будет так много крови. И что так больно, когда убивают кого-то, кого ты знал.       Керо, тот молодой охранник, погиб в бою. Джун сказал: “Ну что же, бывает. Значит, не судьба,” — и вытер щеки рукавом халата, а Киммэй вот до сих пор не мог прийти в себя.       Обито взял его с собой, не заставил отсиживаться в тылу в безопасности, как сделал бы потом, через двадцать пять лет. “Мы полагаемся на твои слова, справедливо будет, если ты пойдешь с нами”, — хищно улыбнулся Ичиро, а Обито добавил: “Ты же ясновидящий, должен знать, убьют тебя там или нет”.       “А я и знаю, — парировал Киммэй. — Не убьют.”       Обито с Ичиро переглянулись, словно спорили о чем-то без слов, и катану Киммэю все-таки дали. Вроде как полноправный участник сражения. Надо сказать, биться — ну, как на картинах врубаться в строй неприятеля с оружием наголо, — ему так и не пришлось. Не было никакого поля боя, никакого вражеского строя. Были городские улицы и люди — не поймешь, свои или враги. Вроде Киммэй и не прятался за чужими спинами, но драться ему так и не пришлось. Не нападали — кажется. Хотя нет, было — бросился один с копьем и упал, словно споткнувшись. Потом Киммэй разглядел стрелу, угодившую мужчине прямо в глаз.       Теперь Киммэй понимал, что остался жив и цел не иначе как чудом, но тогда он просто шел, стараясь держаться рядом с Обито, и думал, что это никогда не закончится. Закончилось, конечно. Принц ушел на переговоры со знатными семьями Хитати, а Киммэй остался — сидеть на перилах чужой усадьбы, смотреть на сад и осознавать, что даже победа — вещь довольно кровавая и страшная, и лучше бы войн вообще никогда не было.       За спиной послышались шаги.       — Вот ты где. Мерзнешь?       — Немного, — Киммэй спрыгнул с перил и обернулся к Обито. — Вы закончили?       Обито кивнул.       — Пересказывать или сам знаешь?       В общих чертах Киммэй знал, конечно. Сёму несколько дней ожидал подкрепления из ближайших провинций — напрасно. Зато, когда никто не ждал, к ним присоединился отряд из гарнизона Тамура, и тогда людей хватило, чтобы отбить ближайшую провинцию и продвинуться дальше к столице.       — Примерно знаю.       Обито кивнул и пнул перила с другой стороны веранды, сбивая снег.       — Ненавижу, — выдохнул он, — сидеть и ждать, когда, может, времени вообще нет в запасе.       Киммэй подошел ближе, положил ладонь ему на плечо.       — Я же сказал, что ты победишь.       — Когда? — воздух вырывался с губ Обито облачками пара, и Киммэй уставился на них завороженно. — Скажи, я хочу знать.       — Тебя коронуют в канун нового года, — припомнил Киммэй. — Вот и считай сам.       — Так скоро? — удивился Обито. — И мятежники не помешают?       — Нескольких убьют. Большинство ты казнишь…       — Да я всех казню, — запальчиво перебил Обито. — Особенно этих… Сугияма! Что бы там Ичиро ни говорил.       — Пару человек пощадишь, — пожал плечами Киммэй. — Они потом спасут тебе жизнь.       — Кто? — прищурился Обито, но Киммэй спохватился, что уже слишком много выболтал.       — А это так важно? Кого пощадишь — те и спасут.       — Ты слишком много недоговариваешь, — задумчиво протянул Обито. — Будто юлишь…       — А ты слишком много хочешь знать! — отрезал Киммэй. — Я же уже говорил: даже ясновидящие не знают всего. Я вот понятия не имел, что война — это так страшно, — признался он, потому что держать в себе было невыносимо. — Не знаю, может, это потому что я впервые в бой попал, а потом легче будет?       Обито помотал головой.       — Нет. Когда знаешь — еще страшнее.       Он носком сапога скинул с крыльца снег, не поднимая головы сказал:       — Я замерз. Пойдем в купальню?       — Куда? — изумился Киммэй. Не то чтобы он был против того, чтобы остаться с мужем наедине, но вот так скоро этого не ожидал!       — Ты глухой, что ли? — вскинулся Обито. Но скулы у него раскраснелись слишком ярко даже для морозного дня. — Я говорю — идем греться, пока купальню не заняли. И Ичиро с собой позовем, — добавил он раньше, чем Киммэй успел обрадоваться.       Ичиро, правда, тоже счастлив не был. В купальню с ними все-таки пошел, но, видимо, убедившись, что Киммэй не собирается топить принца, ушел, едва ополоснувшись.       Киммэй не знал, как бы ему самому было в компании парочки, если бы его перед этим бросили. Но уж наверное он не ходил бы с таким лицом, будто ненавидит весь мир!       Зато можно было побыть с Обито вдвоем. Теперь получив самое наглядное подтверждение того, что он хорош. В будущем, конечно, не сильно изменился, остался таким же поджарым и статным, но раздеваться стеснялся. А этот не стеснялся ничего.       — Долго ты собираешься пялиться? — поймал его взгляд Обито, опускаясь в воду по плечи.       — Хочу и пялюсь, ты — мой муж, — показал ему язык Киммэй.       Обито посмотрел так, что теперь покраснел он. Плеснув водой, подался к Киммэю, прижимая его к бортику бассейна.       — Муж, говоришь, — протянул он, глядя в глаза. — Хотел бы я знать, как это я успел стать тебе мужем, ничего об этом не зная.       Ответить на это Киммэю было нечего. Поэтому он просто взял и прижался губами к плотно сжатым губам Обито. И почти не удивился, когда Обито всем телом вжал его в бортик, целуя в ответ.               Киммэй чувствовал себя очень странно. С одной стороны, он, конечно, занимался любовью со своим законным мужем. С другой — вроде как и нет, потому что тот Сёму, которого он знал, был совсем другим, особенно в постели. Более внимательный, более терпеливый, он не набрасывался так, словно желал получить Киммэя целиком, всего и немедленно. Обито был другим — пока что! — и пускай это тоже было здорово, у Киммэя все равно осталось ощущение, словно он провел вечер с незнакомцем. И почему-то не очень верилось, что вот это — та любовь, которую Обито будет помнить десятки лет.       — Ты опять на меня пялишься, — буркнул тот, одеваясь. Он забрал себе халат, который давал Киммэю, и теперь достаточно было взгляда, чтобы узнать о нем все: черно-фиолетовый халат, красно-черный пояс — скорбь, траур, обещание отомстить.       — В будущем ты будешь другим, — признался Киммэй.       — О чем это ты?       — Так, — Киммэй пожал плечами, не торопясь вылезать из горячей воды, чтобы вернуться в промозглую сырость чужого поместья. — Просто потом ты будешь нежнее и ласковее.       — А сейчас что, тебе не понравилось, что ли? — фыркнул Обито.       — Могло быть и лучше, если честно, — не стал скрывать Киммэй.       Обито уставился так, что стало понятно — до этого никто не жаловался.       — Ты откуда такой наглый взялся?!       — Извини, я не знал, что надо притворяться, — буркнул Киммэй и все же вылез из воды. Наскоро обтерся полотенцем и принялся натягивать уже не первой свежести халаты. Нет, с тем, как тут заботились о принце и его законном муже, пора было что-то делать!       — А все-таки?       — Как и все, — путаясь в рукавах, ответил Киммэй. — Сначала родился у папы с мамой, потом отказался от своего прошлого и заново родился в столичном храме. А потом еще провел ночь в молельне во дворце, я же уже говорил.       — У меня все равно ощущение, что ты или сумасшедший, или хорошо лжешь…       — Или, что все это правда, — в который раз повторил Киммэй и взял его за руку. — Почему ты просто мне не поверишь? Я же столько всего уже предсказал!       — Потому что ты обещаешь только хорошее, — вдруг бросил Обито. — А так не бывает… Вот это все: что я буду хорошим императором, что люди меня будут любить — звучит, как сказка для детей! В жизни не бывает все хорошо! Вообще хорошо не бывает, — добавил он ожесточенно.       — А ты хочешь, чтобы я рассказал о плохом? — тихо спросил Киммэй.       — Может быть, тогда я поверю, — развел руками Обито.       — Ладно, если хочешь… — Киммэй потер лицо ладонями, вспоминая то, что было совсем недавно в прошлом — таком далеком отсюда будущем: — Ты будешь женат и проживешь со своей женой почти четверть века. А потом она заболеет и умрет так быстро, что никто из лекарей не поймет, что с ней.       Обито не сказал ничего, но взгляд стал тяжелым, темным.       — Мне говорить дальше? — вздохнул Киммэй.       — Говори, — кивнул Обито. — Я хочу знать.       Киммэй набрал воздуха в грудь, намереваясь выпалить все на одном дыхании и закончить с этим поскорее, но перед глазами встал Сёму на острове Радуг, с такой тоской вспоминающий детей, что и сейчас в груди Киммэя сдавило.       — Детей у тебя будет трое, — выдохнул он, стараясь не смотреть Обито в глаза. — Двое умрут, ты уж прости, а вот третий останется. Ты хорошо его будешь прятать, никто не узнает. Поэтому он будет жив... Тебе от этого легче? — Киммэй тронул Обито за руку, потом прижался, обнимая.       — От того, что я знаю?       — От того, что не все умрут.       Обито ответил не сразу.       — Да, — негромко сказал он, прижимая его к себе. — Значит, кроме тебя у меня будет еще кто-то…       Киммэй замер, не зная, как сказать, что как раз его-то и не будет, но Обито сам обошел это стороной:       — А отчего они все умрут?       — Они будут убиты, — признался Киммэй. На мгновение ему остро захотелось назвать имя — чтобы Рен Ямамото нашли и убили раньше, чем она доберется до Сёму, но… варварские сказки говорили, что ничего изменить нельзя. Значит, надо было этому верить. — Только не спрашивай, кем — я не могу тебе сказать… я не знаю, — соврал он. — Будут покушаться и на тебя, но начнут с семьи.       — Да, — выдохнул Обито. — Раньше я не верил, потому что все было слишком хорошо, теперь верить не хочется, потому что ты еще и убийц мне наобещал…       Киммэй стукнулся лбом об его плечо.       — Сёму, до чего ж ты вредный, а! Сам ведь просил!       — Как ты меня назвал? — тут же насторожился он.       — Сёму. Ты выберешь это имя для коронации.       — Дурацкое имя! — фыркнул Обито.       — И ничего не дурацкое! — обиделся Киммэй. — Это чтобы у наших имен были одинаковые значения!       — Романтическая чушь, — снова фыркнул Обито. — Еще и претенциозная.       — Ну тогда придумай что-нибудь получше, — Киммэй вывернулся из его рук и одернул халат. — Без моих подсказок!       Он выскочил из купальни и тут же об этом пожалел, когда стылый ветер коснулся лица и забрался в рукава халатов, но в тепло купальни не вернулся. Романтическая чушь, подумать только! А еще рассказывал, что это его любимое имя, лицемер наглый!       Киммэй снова покосился на веревочку на запястье, но дергать за нее не стал. А плохое настроение как раз подходило для того, чтобы напомнить, наконец, окружающим, что у них тут не абы кто живет, а будущий император. А то вон — даже халата чистого не принесли!              Вечер прошел суматошно. Обито сначала хотел ночевать в захваченном городе, уже и дом выбрал, но вдруг передумал и скомандовал собираться.       — Не нравится мне здесь, — объяснил он Киммэю, пока Ичиро собирал отряд для сопровождения. — Вот ты ясновидящий, скажи, предадут нас или нет?       Киммэй поежился, скрестил на груди руки. Ночь, правда, была нехорошая, тревожная. Ветер гнал по небу сизые облака, сквозь них проглядывала ущербная луна, и тени то густели, то вновь становились почти прозрачными. Огни факелов трепетали и дымили, словно их пытались погасить духи убитых сегодня в этом городе.       И все-таки Киммэй мотнул головой:       — Нет, никто здесь тебя не предаст. Я знаю.       — Все равно уедем, — Обито отвернулся. — Не хочу быть здесь.       — Делай, как считаешь нужным, — Киммэй не подошел к нему, все еще обижался, но уже подумывал о том, чтобы простить. В самом-то деле, стоит ли тратить время зря, когда им всего несколько дней вместе быть. — Это и будет правильно. В любом случае, ты станешь императором к праздникам.       — И выберу имя Сёму, — Обито улыбнулся. — Ладно уж, не такое оно и дурацкое.       — Вот сразу бы так, — Киммэй в ответ скорчил ему рожицу, и Обито сам подошел, обнял за пояс, притягивая к себе.       — Мне кажется или ты меня правда любишь?       Киммэй хотел объяснить, начал было подбирать слова, чтобы хоть как-то описать их любовную историю, но тут из темноты перед ними соткался Ичиро.       — Не лето, хватит романтично по саду прогуливаться, — бросил он. — Решили ехать — так едем!       — Решили, — кивнул Обито. — Мне в усадьбе Сано больше нравится, и вот муж говорит, что это как раз правильно.       — Ему виднее, — сдержанно согласился Ичиро. — Он же у нас придворный провидец.       — Не ревнуй, — теперь Обито подошел обнять его. — Тебя мне никто не заменит. И пусть я никогда не назову тебя братом, все равно ты останешься для меня самым близким человеком.       — И я никогда не предам тебя, — отозвался Ичиро негромко. — А вот он…       — Я тоже не предам, — Киммэй вовремя понял, что говорят о нем. — Мне вообще недолго тут быть — до следующей встречи.       Обито посмотрел задумчиво, но ничего не спросил, зато Ичиро усмехнулся:       — Ну уж нет, теперь ты с нами до конца.        До поместья Сано добрались чуть ли не к полуночи, усталые и продрогшие, и сразу разошлись спать. Киммэй мельком отметил, что хозяева, кажется, не слишком обрадовались возвращению венценосных постояльцев, но разбираться не стал. Утром, все утром. Он повалился на матрас в своей комнатушке и мгновенно уснул, даже не обидевшись на то, что ночевать его все-таки отправили в одиночестве. Не доверяли — ну да и ладно!              Киммэя разбудили среди ночи. Легко потрясли за плечо, позвали:       — Господин Киммэй! Ваше… высочество?       Киммэй сел, прикрывая глаза от света зажженной лампы.       — Что случилось?       — Ничего, господин, — молоденький слуга то ли так и не определился, как к нему обращаться, то ли сам толком не проснулся. Смотрел заспанными глазами, и с щеки еще не сошла отпечатавшаяся складка. — Принц Обито велел вас привести.       Случиться вроде бы ничего не должно было, и Киммэй только вздохнул — вот чего Обито не спалось?       Он нехотя выбрался из-под одеяла, накинул верхний халат и, дрожа от холода, наскоро скрутил волосы в узел на затылке.       В гостиной было еще холоднее и, пока он дошел до двери в комнату Обито, начали лязгать зубы.       Слуга постучал, тихонько предупредил, что привел его и, оставив Киммэю лампу, скрылся в темноте.       — Никакого уважения! — буркнул Киммэй и шагнул в комнату к Обито.       Тот сидел в постели, обхватив колени руками, и ничего не сказал ни когда Киммэй зашел в комнату, ни когда подошел ближе:       — Зачем ты меня звал?       — Мне не спится, — признался Обито и приподнял край одеяла. — Иди ко мне?       — А я вот спал вообще-то, — буркнул Киммэй, но под одеяло нырнул, не раздумывая и не снимая верхнего халата. — Если хотел меня увидеть, не обязательно было будить, мог бы и ко мне прийти.       — Я тут принц, — напомнил Обито, ложась на бок, к нему лицом. Лампу Киммэй оставил у изголовья, и она давала достаточно света, чтобы все видеть.       — А я — император, — отбил он, прижимаясь к Обито ближе. В комнате принца было натоплено — жаровни для него не пожалели, но все равно до тепла, к которому привык Киммэй, было далеко.       Обито подтянул одеяло повыше, за пояс прижал к себе Киммэя и шепнул:       — Но ты все равно пришел.       Хоть сон и перебили, но придумывать ответ было лень. Киммэй пожал плечом и поудобнее устроил голову на локте.       Обито тоже помолчал, рассматривая его.       — У тебя глаза... — начал он, но смутился и не договорил.       — Как у бога?       — А это ты откуда знаешь? — вспыхнув, совершенно по-детски спросил Обито. — Ты еще и мысли читаешь?       — Нет, — засмеялся Киммэй. Обижаться на него уже не тянуло. — Просто угадал.       — Тебе кто-то это уже говорил? — разочарованно протянул Обито.       — Только ты.       Сёму бы после такого обязательно его поцеловал. Обито и не шелохнулся, только улыбнулся чуточку насмешливо.       — И сейчас ты не скажешь, что могло быть и лучше?       — Вообще-то ты так про глаза и не сказал, я за тебя договорил, — парировал Киммэй. — Считай, сам себя похвалил.       Обито вытянул из-под головы валик и шлепнул им Киммэя.       — Что ты за человек такой невоспитанный?!       — Воспитание имеет значение. Но за вежливыми фразами легко спрятаться, скрыть дурные помыслы, — слова Сёму всплыли в памяти так, будто он шептал их на ухо. — Только тот, кто говорит не задумываясь, всегда честен и не прячет кинжала в рукаве.       — Наставления? — фыркнул Обито. — Только не говори, что ты помнишь их наизусть, это же такая скука!       Киммэй закусил валик, чтобы не засмеяться в голос и не перебудить все поместье.       — Вроде того, — сдавленно сказал он.       Обито отобрал валик и подложил его обратно под голову.       — Не желаю слушать никаких наставлений, — заявил он. — Расскажи что-нибудь поинтереснее?       Киммэй застонал и спрятался под одеяло с головой.       — Опять про будущее? Я уже не знаю, что рассказывать!       Обито заглянул под одеяло.       — Не обязательно. Я просто не могу уснуть. Хочу ни о чем не думать.       — Ладно, — вздохнул Киммэй и вылез обратно. — Еще бы придумать, что рассказать…       Обито обвел его взглядом, задержался на волосах.       — У тебя красивая заколка. Откуда она?       — Ой! — спохватился Киммэй. — Это же подарок для тебя! Я специально захватил ее с собой, но все забывал подарить.       Он вытянул заколку из волос и протянул Обито.       — Могу кое-что про нее рассказать.       — Расскажи, — улыбаясь, Обито покрутил ее в руках, рассматривая, потом осторожно положил рядом с лампой.       Перед глазами сами собой вставали воспоминания: первое свидание с императором, которого Киммэй боялся до дрожи; его странные вопросы, которые теперь обретали смысл; то, как Сёму рассказывал о заколке, наверное, ожидая, что сейчас Кио улыбнется и скажет: “Я вернулся, как обещал”.       В горле встал комок и, прежде чем начать говорить, пришлось откашляться.       — В эпоху Гэйкея жил мастер, который делал много чудесных украшений. Даже серебряные заколки, сделанные им, ценились дороже золотых у других мастеров. Но его главным сокровищем был сын, такой прекрасный, что даже солнце и луна им любовались… — начал Киммэй.       Обито слушал сначала просто молча, потом — закрыв глаза, и конец сказки Киммэй дорассказывал уже совсем тихо, чтобы не прогнать сон. Но стоило договорить, и Обито спросил шепотом, не открывая глаз:       — Как ты думаешь, мастер любил своего сына? Если сделал все, чтобы его защитить…       — Думаю — очень, — признался Киммэй.       — Это хорошо.       Обито вдруг прижал его к себе, опрокинул на спину, подмяв под себя и горячо и неровно дыша в шею. Киммэй погладил его по плечам, потом по голове, распутал шнурок, которым Обито стягивал волосы, и распустил их. Говорить, что все будет хорошо, не стал. Какое там хорошо, когда знаешь, что ждет твоего любимого человека и ничего не можешь с этим сделать? Тяжела все-таки жизнь ясновидящих!       Дыхание Обито потихоньку выровнялось, но с Киммэя он не слез. Наоборот, поерзал, устраиваясь удобнее, и снова ткнулся носом ему в шею. А потом коснулся ее губами.       — Знаешь что? — выдохнул он. — Я могу быть нежнее, если хочешь.       Киммэй в ответ натянул одеяло выше, накрывая их с головой, и потянул с плеч Обито халат.